You Instead

I want you instead

You make me feel real

©

Лиза кинула на стол пестрый журнал, яркий глянец, только из печати, хрустящая бумага, запах типографской краски, теплые страницы, как свежий хлеб из пекарни — встать до открытия, прийти первым, ждать под дверью — Хирако вопросительно изгибает бровь, ловит полуулыбку из-под очков, перестук пальцев по столешнице, тянется за журналом снисходительно, морщится от пошлого фото на обложке, но все же открывает, листает, пропуская песком сквозь пальцы кричащие заголовки, пока не доходит до статьи про них, разворот в две страницы, крупный шрифт на чёрно-белом фото: «Прощальный поцелуй», морщится сильнее, но читает, вдумчиво, пока не меняется в лице, понимая. — Что это? — спрашивает он, просто мысли вслух, ответ и не нужен, Лиза посмеивается в сигарету, кивает, мол читай, и Шинджи действительно читает, вслух, с выражением, будто со сцены декламирует: — Последний концерт Вайзардов звучит как прощание, то самое завершение, которого так и не хватило поклонникам десять лет назад, когда группа исчезла с музыкальных радаров на середине строки, так и не доиграв последний тур. Новая концертная программа, состоящая как из старых хитов, так и из свежих композиций звучит как большое, красивое завершение. Чувствуется, что музыканты, хоть и рады снова быть вместе, все же повзрослели, пережили и готовы отпустить прошлое. Наверное, от того композиции звучат так осознанно и законченно, — он запинается, шевелит губами, пропуская слова, абзацы, потом продолжает, — Хочется верить, что после этого тура музыканты спокойно и удовлетворенно уйдут в свободное плавание, а не попытаются ради наживы продолжать выпускать песни текущим составом. Тем более новый проект господина Хирако — блюз-квартета «Пять» звучат более подходяще ему, нежели эти попытки тряхнуть стариной и воскресить то, что должно было закончится еще десять лет назад, — Шинджи ухмыляется, ни то удивленно, ни то возмущенно, поднимает взгляд от журнала и недоуменно смотрит на Ядомару, — И как это понимать? — По мне, так очень здравая оценка того, что мы сейчас делаем, — усмехается Лиза, — Могло бы быть и жестче. Хирако фыркает, тянется за сигаретами, не отрывая взгляд от журнала, дочитывает статью уже спокойнее, без лишних эмоций, однако по лицу его видно, как сильно ему не нравится этот текст. Наконец он откидывает журнал в сторону, выпуская в воздух облако сизого дыма, снова смотрит на Ядомару скептически, даже немного обиженно: — Я не собираюсь ориентироваться на мнение профанов. Лиза улыбается где-то между струями дыма, кивает мимоходом: — Так ему и передам, — бросает она, не отрывая взгляда от обугленного края сигареты. Шинджи хмурится, потом берет журнал, листая его быстрее, чем нужно, будто пытается найти ещё что-то, что сможет подтвердить его правоту. — Он был на концерте? — наконец спрашивает мужчина, останавливаясь на пустой странице рекламного разворота и невидяще глядя на неё. Лиза прикрывает глаза, на мгновение затягиваясь так глубоко, что её плечи расслабленно опускаются. Она медленно выпускает дым, словно обдумывая, как лучше ответить. — Посмотрел запись. Думаешь, он действительно бы пришел? После всего? — Я надеялся, — голос звучит тише, почти шепотом, но в нём ощущается искренность, которая заставляет Лизу поднять бровь. — Больно многого хочешь, — её голос чуть жестче, Шинджи сжимает угол журнала так, что тот мнётся, его лицо хмурое, как перед бурей. — Ты будешь до последнего защищать его? — в голосе звучит горечь, он не смотрит на Лизу, но пальцы на подлокотнике кресла сжимаются в кулак. — Ты же не защитил, — Ядомару медленно выдыхает табачный дум, отстраненно смотрит в потолок, ожидая очередных вспышек гнева, но Хирако молчит. Он бросает журнал на стол, проводя рукой по лицу, будто пытаясь стереть напряжение. Несколько секунд в комнате висит гнетущая тишина, и наконец он говорит, больше себе, чем ей: — Почему так выходит постоянно: он рыцарь в сверкающих доспехах, а я чмо последнее? — У меня не спрашивай, — сухо отвечает Лиза, поправляя очки. — Хочу увидеть его, — Шинджи наконец смотрит на неё, в его глазах всё ещё горит огонь, но он становится тише, словно приближающаяся гроза. — Будешь опять меня отговаривать? — Да нет, езжай, — она пожимает плечами, её равнодушие обманчиво, но мужчина не замечает этого. — В чём подвох? — его голос становится настороженным. — Его там нет, — просто отвечает женщина, поднимаясь из-за стола и скидывая пачку сигарет в карман. Шинджи хмурится сильнее, будто это можно было предсказать. — Опять сбежал? Это уже не смешно, — с сарказмом выдыхает Хирако. — Не думай, что весь мир вертится вокруг тебя, — спокойно произносит Лиза, её голос обжигающе-резкий, но в глазах видна тень усталости. — Он уехал в Штаты по работе. Шинджи откидывается на спинку кресла, смотрит в окно, на медленно падающий снег, вспоминает что-то. — Как вовремя, — бросает он, но его голос звучит больше опустошённо, чем язвительно. Ядомару смотри на него устало, говорит чуть более резко, чем хотелось бы, утомленная это вечной драмой одного героя: — Перестань. Ты хоть спрашивал? Типа «Привет, Соуске, какие у тебя планы на зиму, полгода, всю оставшуюся жизнь?» Тебе же вообще не интересно, чем он живет. Снова. Я думала, за десять лет ты стал умнее, а ты топчешься на месте. Думаешь только о себе, а у него другая жизнь, своя, с работой, поездками, планами, друзьями. А ты из неё выпилился, собственноручно, и не тебе теперь его осуждать. Она уходит, оставляет Хирако одного, тот не замечает ни стремительного перестука каблуков, ни хлопка двери, сидит и смотрит в одну точку, пораженный, будто Лиза не очевидные вещи озвучила, а открыла какую-то тайну вселенной. Ядомару права, тысячу раз права, но какой толк в ее правоте сейчас, когда Шинджи уже все испортил, провалил, проиграл; нужно было сразу идти к Соуске, после того разговора про Америку, валяться в ногах, просить прощения, умолять вернуться, а не давать концерты, отпускать на другой конец земли. Хочется курить, но вместо этого он вызывает такси, адрес всплывает в памяти сам собой, как яркий стикер с пометкой «важное», вдруг Лиза ошиблась; таксист недовольно косится на курящего пассажира, ни разу не узнавая в растрепанном мужчине звезду с билбордов, медленно едет сквозь снег, Хирако смотрит в окно невидящим взглядом, отсчитывая время; дверной звонок эхом разносится по пустой квартире, бессмысленно тревожа соседей, Шинджи жмет на него снова, в глухой надежде, прекрасно понимая, что дома никого нет. Ничего, — думает мужчина, медленно идя к лифту, — я приеду завтра. Соуске не возвращается и через неделю, а потом у них начинается тур.

***

Свет прожекторов медленно гаснет, оставляя на сцене лишь тёплое свечение последних аккордов. Шинджи замирает у края сцены, сжимая руками микрофон, дышит прерывисто, улыбается, жадно шаря по залу взглядом. Толпа ликует, будто это не последний их концерт, а самое начало, тогда, десять лет назад, первый стадион, первый успех, целая жизнь впереди, впрочем, так оно и есть, целая жизнь, просто у каждого своя. Сзади подходят Лав и Хиори, Лиза приобнимет за плечи, что-то говорит Роуз, Хирако не слушает, последний раз обглядывает зал, склоняется в глубоком поклоне вместе с остальными и уходит со сцены. За кулисами царит суета, мечется стаф, выполняя короткие поручения Хачигена; Шинджи медленно бредет в свою гримерку, усталый, майка липнет к спине, хочется курить и в душ, поехать домой, проспать сутки или напиться, но потом его окликает Усода, так что не удается даже просто сесть. Когда он, наконец, доходит до гримерки, все уже там: Ядомару лежит на старом диване, глядя в телефон, Лав и Роуз переодеваются, а Хиери стоит, устало прислонившись к стене, скрестив руки. — Ну что, всё? — спросил Лав, не поднимая глаз от своей сумки. Шинджи рассеяно кивает, в горле стоит ком; он медленно идет к своему креслу, замирает напротив зеркала, глядя на усталого, постаревшего человека, в глазах которого тоска мешается с облегчением, и сам себя не узнает. Сзади подходит Лиза, протягивает бутылку воды, ее макияж немного потек и осыпался, а волосы влажно блестят в электрическом свете. — Когда мы успели так состариться? — в тишине комнаты его тихое бурчание звучит громом. — Говори только за себя, — тут же огрызается Саругаки, — у меня еще целая жизнь впереди. Хирако вздрагивает, смотрит на подругу удивленно, будто то прочитала его мысли, Хиери не замечает, строит надменную рожицу, кидая в мужчину открытую бутылку с водой. Облитая Лиза с вскриком отшатывается в сторону, Шинджи смеется, обстановка в гримерке разряжается и становится не такой похоронной. — Мы может и стали старше, — говорит Лав, ловко забирая у Хиери очередную бутылку, — но точно не повзрослели. — Ну вот, — тянет Хирако с наигранной обидой, вытирая полотенцем лицо, — а я так надеялся. — Ну, пару взрослых поступков ты совершить еще можешь, — задумчиво тянет Ядомару, отряхивая юбку, Шинджи смотрит на нее вопросительно, но лишь пару мгновений, после чего удивленно поднимает брови. Женщина пожимает плечами от отводит взгляд, остальные натужно делают вид, что заняты своими делами. — Ладно, — говорит мужчина, нацепляя куртку прямо по верх мокрой майки, — увидимся завтра. Буду очень признателен, если кто-нибудь отправит мои вещи ко мне домой. — Если он тебя пошлет, — нагоняет в его в дверях окрик Саругаки, — мы будем у Хачи. Хирако оборачивается, смотрит на нее со смущением и благодарностью и уходит, на ходу вызывая такси.

***

Дверь открывается не сразу, но не тягуче задумчиво, будто кто-то долго стоит, не решаясь открыть, а буднично, как идти с другого конца квартиры, медленно, нехотя — говорил по телефону, читал книгу и тут отвлекли — Хирако нервничает, все придуманные по дороге остроты вылетают из головы, как только щелкает дверной замок, скрипят петли; Соуске выглядит усталым, заспанным, щурит глаза под очками, морщится недовольно, глядя в ореховые глаза. — Привет, — Шинджи теряется на середине выдоха, зависает на горизонте событий, маленькая точка перед великим ничто, стоит, мнется, заготовленная речь разбивается о стекла очков, искры звезд во взгляде, Айзен изгибает бровь, дышать становится решительно невозможно, как в очень хреновом фильме, старом британском, сердце отбивает сбивчивый ритм, замирает, а дальше уже руки тянутся, сминают ворот рубашки, губы встречаются с губами, и не важно, ответ последует дальше или удар, — Не могу так больше, — выдыхает Хирако между поцелуями, — Не могу без тебя. — Как-то же жил до этого, — Соуске ловит его за плечи, сжимает медленно, будто в задумчивости: оттолкнуть или прижать к себе. — Это не жизнь, — констатирует Шинджи, запускает руки под рубашку, пробегается пальцами по позвонкам, как по клавишам, залипает на одном аккорде где-то между лопатками, когда чужие руки скользят по предплечьям, обжигая кожу сквозь плотную ткань куртки, стягивают ееф вовсе, увлекая за собой; они целуются остервенело, почти зло, на грани укусов, пока Хирако не подчиняется, оседает в чужих руках, запрокидывает голову, открываясь, подставляясь; до разговора уже никому нет дела. Шинджи медленно открывает глаза, щурится от яркого электрического света, закрывает лицо руками, пока не привыкает, медленно оглядывая комнату, садится на кровати, поправляя майку, которую они так и не удосужились снять. Соуске сидит рядом, спиной, одетый в домашнее, курит, не глядя на мужчину, оборачивается только на звук, рубашка на нем полностью застегнута, будто он собирался уходить, присел на минуту и забылся, Хирако напряженно ловит его взгляд, отгоняя первые порывы паники. — Уходишь? — наконец спрашивает он, голос хрипит то ли со сна, то ли он сорвал его на концерте, непонятно. — А должен? — с легким недоумением спрашивает Айзен, Шинджи теряется от этой интонации, взгляда, всего сразу, хочется уйти самому, или снова стянуть эту рубашку, затащить в постель и не выпускать из нее еще лет десять; идея сомнительная — Соуске априори сильнее, и больше не его, от этих мыслей становится совсем гадко, мужчина ежится, как будто открыли окно и весь жар, который еще помнит его тело, мигом пропал, оставляя только холодное и неопределенное одиночество. Хирако молча отводит глаза, стараясь смотреть в сторону, но замечает запястья, надежно скрытые под манжетами, вздрагивает, сбившись на вдохе. — Покажи мне, — тихо говорит он, не поднимая глаз, нерешительно тянется навстречу. — Не стоит, — хмурится Соуске, одергивая руку, но Хирако не слушает, обхватывает запястье длинными пальцами, задирая рукав рубашки, долго смотрит на тонкие белые полосы на бледной коже, губы его дрожат. — Зачем? — наконец выдыхает он, все еще не находя в себе смелости поднять глаза. — Не хотел жить без тебя, — неожиданно спокойно отвечает Айзен, Шинджи даже удивляется, как легко эти слова срываются с губ мужчины, наконец поднимает голову, ловит взгляд, спрашивает ровно, с трудом побеждая дрожь: — А сейчас? Соуске усмехается, но без иронии, скорее горько, будто для него сейчас ничего не решается, будто он для себя все давно решил: — А сейчас я живу. — Ты не свел татуировку. — после долгой паузы говорит мужчина, лишь бы что-нибудь сказать, заполнить тишину между ними. — Ты тоже, — наугад бросает Айзен, Шинджи непроизвольно тянется к шее, не ослабевая хватку на чужом запястье. Хирако вспоминает, как в порыве злости даже пошел в салон с твердым намереньем избавиться от памятного кандзи под ухом, а вместо этого только дополнил узор, расписавшись в собственной беспомощности. — Тогда это было все, что у меня от тебя осталось, — говорит он, стараясь придать голосу твердость. — А сейчас? — возвращает вопрос Соуске. — А сейчас ты мне скажи, осталось ли у меня хоть что-нибудь. — Ты драматизируешь, — беззлобно смеется Айзен, однако Шинджи лишь крепче сжимает его запястье, не сводя с мужчины горящий взгляд. — Я уйду, если ты скажешь, что это все бессмысленное ворошение прошлого и самообман, — твердо и решительно говорит Хирако, — дам тебе жить своей жизнью и больше не потревожу. Но если есть хотя бы малейший шанс, я сделаю все, чтобы не упустить его. — Мы не герои одной из твоих песен, Шинджи, — устало выдыхает Айзен, аккуратно высвобождая свою руку и отворачиваясь. — Мы — герои всех моих песен, — чуть слышно выдыхает Хирако. — Значит эта песня будет последней, — рассеяно пожимает плечами Соуске, доставая с прикроватной тумбочки пачку сигарет. Шинджи завороженно следит за его манипуляциями, пытаясь осознать эти слова, мысли роятся, никак не желая складываться в единую картинку, поднимаются к потолку табачным дымом, пока Айзен смотрит на него своими бездонными глазами, будто что-то решая для себя. — Эта будет лучшей, — наконец говорит Хирако, забирая из чужих пальцев сигарету, голос его подрагивает, затяжка выходит слишком резкой, впору закашляться, но он спокойно выдыхает дым, тянется к пепельнице и тушит сигарету, оказываясь слишком близко, так, что воздух между ними электризуется; когда Шинджи садится обратно. Соуске медленно тянется рукой к его шее, отодвигает в сторону прядь отросших волос и долго смотрит на черную вязь иероглифов под ухом: чуть выцветшая пятерка, а под ней мелко, но различимо, его имя, тонкие контуры на оливковой коже, слегка затертые за долгие годы. Хирако смущенно дергает подбородком, волосы спадают обратно, щекочут пальцы, колют, пока Айзен ведет ладонью дальше, притягивает мужчину к себе, смотрит в глаза задумчиво, будто хочет что-то сказать; Шинджи целует его раньше.

***

Солнце медленно поднимается из-за соседних домой, тонет в золоте волос, оседая тусклыми бликами, Соуске долго смотрит на эту игру света, пока наконец не поднимается, аккуратно отодвигая от себя спящего Хирако, тот что-тот бормочет во сне, но не просыпается, лишь плотнее укутываясь в одеяло. Айзен тихо одевается, стараясь не смотреть на спящего, оборачивается только на пороге, долго разглядывает спокойное лицо, наполовину скрытое под волосами, будто что-то для себя решая, а потом тихо выходит из комнаты, плотно закрывая за собой дверь. Шинджи спит спокойно, без сновидений и еще не знает.