Только любовь

***

Сквозь пары сдавившей мозг противно воняющей гари до ускользающего сознания донёсся знакомый звук. Навязчивая телефонная трель. Сколько раз уже доводилось слышать её за прошедшие дни? Она сбилась со счёта. Да и так ли это важно… Но звонки долбили в самый мозг как будто изнутри, не давая окончательно забыться. Как же отключить этот противный звук? Как же?.. Как же… «А если это он?» — промелькнула в затуманенной голове внезапная мысль. Звонок не замолкал, не позволяя реальности окончательно раствориться в плотных клубах выхлопного газа. Мысль, промелькнув, на секунду, погасла, но потом вернулась снова. Она повисла неоновой вывеской перед глазами: буквы смешивались и снова вставали на место, съеживались, а потом становились гигантскими, сверкали и переливались. В буквах пролетали один за одним все безумные события последних дней. Силясь их разогнать, Николь слабо взмахнула руками. Ладонь приземлилась на холодный руль. Немного отрезвлённая прохладой девушка инстинктивно зажала нос второй рукой, ладонь с руля же скользнула вниз и рывком повернула в замке зажигания ключ. Пока мысли не начали снова путаться, девушка резким движением отперла водительскую дверь, а потом, завалившись набок, упала на соседнее с водительским кресло. Точный пинок ногами — и вот, отпертая дверь уже распахнута настежь. Ртом Николь попутно жадно глотала воздух. К счастью, на высоте сидения он ещё был достаточно чистый. Сил, чтобы сразу выбраться из машины, у неё не осталось. Радиотелефон рядом тем временем на секунду замолк, а потом снова разразился настойчивой трелью. Кто бы ни был на том конце провода, он не собирался сдаваться. Николь протянула руку, схватила надрывающуюся трубку и медленно переставляя всё ещё ватные конечности, выползла из машины. Несколько секунд прокашлялась. А потом дрожащими пальцами сдавила кнопку приёма. — А…Кха… Алло, — выдохнула она. — Николь? — затрещала трубка, — Николь, это снова я, Дженкинс! Девушка ощутила, как поверх тяжести от выхлопного газа в груди разлилось тягучее и тяжёлое разочарование. Трубка между тем продолжала: — Николь, я понял, что вы собираетесь завершить наши деловые отношения, однако у нас осталась пара неразрешённых вопросов. — Кха… Да… Да, мистер Дженкинс, я готова всё с Вами обсудить. Просто не прямо сейчас… Немного попозже. — Боюсь, я всё-таки буду настаивать на разговоре сейчас, мисс Уилсон. Дело в том, что отчаявшись Вас найти, я сам поехал в отель, как только закончилась буря. Звоню предупредить, что буду у Вас через полчаса. — Через… полчаса? — недоумённо повторила Николь, — Но в получасе езды от отеля нет ни одного жилого дома. Откуда Вы звоните? — Эм. Это интересная история. Сейчас я нахожусь на рейнжерском посту, здесь тоже есть телефон. Понимаете, Николь, какая оказия — я ведь уже почти добрался до «Тимберлайна». Но тут, проезжая мимо самой границы леса вижу — в снегу кто-то лежит! Сначала подумал, мне мерещится. Но нет, на снегу ведь всё хорошо видно. А второй мыслью было: неужели юная мисс Уилсон решила погулять в такую погоду?! Ну я и остановился, побежал проверять… Николь изо всех сил сжала в руках трубку радиотелефона. — Продолжайте. — Чего же тут продолжать? Я подбегаю, разгребаю снег, вижу — передо мной лежит молодой парень. Как смерть бледный, кожа холодная. А пульс проверяю — есть! Ну я его в машину сгрёб и поехал обратно, к ближайшему посту службы национальных парков. У них и аптечка хоть какая-то есть, и телефон. — Что с тем парнем? — выдохнула Николь. — Скорая помощь забрала, — ответил адвокат, — А я вот, со всем этим разобравшись, решил ещё раз попробовать с Вами связаться. Вы же мне в лоб — «сделка отменяется». Если точно решили, это дело, конечно, Ваше личное. Но вот за уже проделанную работу придётся договориться о неустойке… — Дженкинс, — решительно оборвала собеседника Николь, — я выплачу Вам ваш полный гонорар, если Вы выясните, в какую больницу отвезли того парня. И, — девушка бросила быстрый взгляд на свою машину, по всему борту которой был на совесть примотан шланг, — отвезёте меня туда. Договорились? — Но… — на другом конце линии явно озадачились, — Зачем Вам это? Вы знаете, кто этот молодой человек? Он Вам что-то сделал? — Я не уверена. Но очень хочу убедиться. — Что ж, если Вы так желаете… Хорошо. Я буду через полчаса. Из трубки раздались гудки. Николь прижала её к себе, прислонилась спиной к автомобилю и медленно сползла на грязный пол. — Господи… — прошептала она, — Господи, какую же глупость я почти совершила. Гараж ответил холодным безмолвием. *** Всю дорогу до больницы Николь молчала. Дженкинс попытался было выяснить, почему она такая бледная и почему её голос настолько хриплый, но девушка лишь отмахнулась и отвернулась к окну. Адвокат не стал настаивать. Похоже, он решил не искушать лишний раз судьбу, испытывая терпение своей непостоянной клиентки. Дорога им предстояла длинная. Найденного в снегу молодого человека повезли в окружную больницу. Возможно, и в этот самый момент до сих пор ещё везли, потому что путь туда занимал несколько часов. И вот теперь она едет вслед за каретой скорой помощи, надеясь догнать одну единственную человеческую жизнь и всё то многое, что с ней оказалось связано. За окном машины проплывали бесконечные белые пейзажи зимней Монтаны. Николь скользила по ним взглядом. Также медленно, покачиваясь на волнах усталости, скользили её мысли. В кратковременной передышке она пыталась уложить в голове всё случившееся за последние дни. Точнее, случилось всё уже давно — десять лет назад — а теперь из тайного наконец стало явным. Всплыло на поверхность. Нарисовалось так ярко, как красная зубная пластина на белом снегу, которую просто невозможно не заметить. Она чувствовала себя… опустошённой. Растерянной. Окончательно запутавшейся. Побитой, изломанной, растерзанной в клочья. Всё случилось слишком неожиданно, слишком быстро. Не успела она ещё толком оправиться от смерти матери, как пришлось узнать страшную правду о её секретах. Николь ехала в этот отель с целью забыть окончательно всё, что связывало её с детством. А вместо этого её заставили не только всё вспомнить, так ещё и окунуться в самые жуткие подробности, которых она раньше не знала. Трип на грани реальности и сумасшествия. Горечь осознания, боль новой потери, разочарование в родителях и себе, обида за несправедливость жизни — ну почему всё это с ней? Опять всё с ней? Оглядываясь сейчас назад, Николь понимала, что вся последняя неделя слилась в один бесконечный и плохо различимый поток событий. Всё смешалось настолько, что ей сложно было понять — что же было на самом деле, а что она сама придумала? Что подкинуло ей усталое и испуганное подсознание, а какие события были реальны? Все девять дней, что она провела в старом родительском отеле и погружалась в своё прошлое, её разрывало между материальностью и паранормальностью происходящего. То казалось, что это всё просто глупое стечение обстоятельств, то представлялось чьим-то розыгрышем, то вдруг шокировало сюжетными поворотами хэллоуинских фильмов-ужастиков. И если подумать, даже после того, как ей открылась вся правда, оставалось столько вопросов… Что же видели на самом деле те испуганные охотники за привидениями, если виноваты во всём оказались вовсе не призраки? Кто в итоге соорудил ту пугающую комнату-алтарь для Рейчел — неужели всё-таки её отец? Кто выставил на антресоли жуткие манекены, если Леонард и Ирвин до самого конца ничего не знали точно? Зачем было всё это фантасмагоричное, сложное, во многом лишь по случаю удавшееся её заточение в «Тимберлайне»? И главное – как? Даже если Ирвин каким-то образом прознал о её приезде и просьбе Дженкинса. Или просто настойчиво ждал её годами… Разве можно было предугадать бурю? От всех этих мыслей уже начинала гудеть голова. А стоило подумать о маме и обстоятельствах гибели бедной Рейчел, как ещё и слёзы снова наворачивались на глаза. В конце концов, почувствовав себя абсолютно вымотанной, Николь прислонила лоб к холодному стеклу и выдохнула. Обо всём этом она ещё подумает. Главное сейчас, чтобы та скорая помощь успела добраться до больницы. Николь зажмурилась и еле слышно зашептала молитву.

***

Из палаты реанимации доносилось монотонное попискивание систем жизнеобеспечения. Молодая медсестра, заслонив собой приоткрытую дверь, неуверенно качала головой. — Мисс, к нему сейчас нельзя. Он в медикаментозной коме. Периодически случаются судороги. Организм пытается восстановиться после очень длительных и очень низких температур: на это нужно время. Вы всё равно не сможете поговорить. И к тому же Вы — не родственник. Стоявшая напротив Николь, прикусила губу, пытаясь придумать ещё аргумент, чтобы её пустили. — Ну пожалуйста-а-а… Поймите, милая, я только недавно приехала в родные места, впервые за долгое время. А тут мой друг детства едва не умирает на территории моего семейного отеля. Не передать, как я переживаю. Медсестра замялась. Они разговаривали уже минут десять, и её оборона начинала давать трещины. — Вы — не родственник… — неуверенно повторила она. — Прошу Вас! Накануне всего этого мы несколько часов напролёт проговорили по телефону. Я так ждала нашей встречи! Я не родственник, но случившееся значит для меня ничуть не меньше. Можно, я хотя бы просто посмотрю? Николь молитвенно сложила перед собой руки. Работница больницы сдалась. — Хорошо. Десять минут! Если придёт на осмотр лечащий врач, то меньше. Я рискую ради Вас работой. И не трогайте ничего! Медсестра хотела ещё что-то сказать, но не дав ей закончить, Николь порывисто обняла девушку. — Спасибо! — прошептала она. И юрко скользнула мимо неё в палату, пока какая-нибудь нечистая не принесла врача. Палата реанимации была освещена приглушённо. Пациент сейчас здесь был только один. Вокруг койки мигали цифрами и графиками несколько мониторов, стояла система ИВЛ и какие-то ещё аппараты жизнеобеспечения — не то, чтобы Николь очень в этом разбиралась. Проводов и трубок к человеку на кровати тянулось немного — это давало надежду, что дела его не так уж плохи. Затаив дыхание, девушка медленно и тихо — как будто бы она могла здесь кого-то разбудить! — подошла к занятой койке и осторожно присела в ногах у лежащего на ней молодого мужчины. Вгляделась в его лицо. После развязки истории в отеле она вспомнила Ирвина, но весьма смутно. Всё-таки в последний раз они виделись десять лет назад. Люди меняются и за более короткий срок. Чужие лица забываются того быстрее. Больше всего Николь боялась, что она не сможет точно сказать, Ирвин ли это вообще. При нём не было документов, он не приходил в сознание, никто другой его не опознал. А если бы Дженкинс нашёл кого -то из бродяг, что недавно квартировали в церкви отеля? Каково это было бы: понять, что вдребезги разбилась последняя надежда? Все эти сомнения тоже грызли Николь по пути сюда — у неё хватило времени передумать наверное все мысли мира. Но — нет. Сейчас, всматриваясь в это полузнакомое и полузабытое лицо, она видела перед внутренним взором летнюю веранду церковного дома и игру в салочки с детьми прихода. Мероприятия с классом и концерты их школьной группы, куда приходили местные ребята всех возрастов. Видела отца Фостера у камина в отеле и его дочку, зовущую кого-то из коридора. Всё это пронеслось в памяти и осело тёплым одеялом на осколках разбитого, вывернутого самым нутром наружу, давно ушедшего детства. Она узнала. Ирвин был младше Рейчел, кажется, на два или три года. Значит, ему должно было быть около двадцати четырёх. Однако сейчас, когда черты лица были расслаблены и спокойны, он казался совсем юношей. Тёмные взъерошенные волосы, тонкие черты лица, мягкие линии губ. Николь поймала себя на мысли, что любуется им. На секунду её лицо расплылось в озорной улыбке. «Пожалуй, всё-таки Том Круз!» На границе слышимости, где-то в конце коридора раздались шаги. Похоже, время для посещения было на исходе. Девушка поколебалась немного, вспоминая о суровых напутствиях медсестры, но потом решительно встала. Да, её просили не трогать ничего. Но про никого речи не было! Подойдя ближе к изголовью, Николь наклонилась. И осторожно погладила Ирвина по руке. — Ты существуешь! — прошептала она, — Ты, мать твою, существуешь! Рука была всё ещё довольно холодной, а цвет кожи — опасно синюшным, с чёрными прожилками. Однако почти вдоль всего тела Ирвина лежали грелки и оставалось только ждать, пока они и время сделают своё дело. — И ты всё ещё должен мне выпить. Попробуй только не проснись! Выпалив это, Николь отстранилась, развернулась и почти бегом выскочила из палаты. Сердце её взволнованно стучало в груди, а щёки пылали. Наверное, это от мороза, на котором она провела сегодня кучу времени. Да, конечно, от мороза. Именно от него.

***

Через неделю Николь разрешили навестить Ирвина официально. Он пришёл в себя на следующий день после спасения. Врачи изначально были весьма скептичны в прогнозах, однако день за днём самочувствие Ирвина улучшалось. В итоге врачебный консилиум заключил, что угроза для жизни миновала. Более того: даже руки и ноги, которые при обморожении зачастую страдают настолько, что их приходится ампутировать, пришли в норму и уже не вызывали опасений. Это была огромная удача, один случай на сто. Если не меньше. Николь уже полчаса стояла в туалете больницы перед зеркалом, пытаясь найти в себе силы — моральные и физические — снова зайти в ту самую палату. Почему-то сейчас, когда её обитатель был в сознании, это представало гораздо более сложной задачей. Ещё можно было смириться с тем, что перед выходом из гостиницы, Николь поменяла три рубашки, прикидывая, какая лучше подойдёт к цвету глаз. Но вахта в туалете казалась уже явно чем-то ненормальным. Николь вздохнула и взъерошила рукой свои короткие светлые волосы, пытаясь придать им… ну хоть сколько-нибудь симпатичный вид. Впрочем, это всё равно бесполезно — никогда синице не стать павлином. Да и чего ради? Девушка ополоснула лицо холодной водой и уверенно вышла. Надо поставить уже точку в этой странной истории. Сегодня палата реанимации не утопала в полумраке, а была залита ярким дневным светом. Зимнее солнце отражалось от уличных сугробов и льда, и в первой половине дня заботливо освещало даже самые укромные углы любой комнаты. Дверь чуть скрипнула, когда она вошла. До этого изучавший пейзаж в окне Ирвин слабо вздрогнул и обернулся на звук. Их глаза встретились. Молнии не сверкнули. Гром не грянул. Девушка только кожей почувствовала на себе изучающий и немного колючий взгляд. На несколько секунд повисла тяжёлая тишина. — Э-э-э… мисс Уилсон? — раздалось наконец со стороны кровати. Николь облегчённо выдохнула, в три шага пересекла палату и присела на уже знакомый уголок кровати. — После того, как мы дошли до «Ники», мисс Уилсон звучит немного странно, не находишь? — Оу. Я… Ты… Извини. — Просто шучу, — улыбнулась Николь. — А. Точно. Очень в… твоём стиле. Я уже успел забыть. Снова повисла тишина. Ирвин говорил скупо, разговор не клеился. Николь начинала нервничать. Всё шло не так, как она себе представляла, не так, как она хотела бы. Они же только накануне наговорили по телефону на хронометраж целого аудиоспектакля, может быть даже не одного. Почему же сейчас беседа разваливалась после пары фраз? — М-м-м, знаешь… — девушка отвела взгляд в окно, на тот самый пейзаж, что до этого рассматривал её собеседник, — Если ты не хочешь меня видеть, я пойму и уйду. Не хочу причинять тебе неудобства. Мне просто хотелось… знать, что ты в порядке. — Нет, стой! Подожди! — Ирвин даже приподнялся на кровати, словно собираясь пытаться удерживать Николь. — Просто я думал… Ты будешь зла на меня. Если честно, ждал тебя сюда с парочкой копов. За все дела, что произошли в отеле, есть основания упечь меня на десяток лет. Не думай, что я этого не понимаю. — Неужели после всех тех часов, что мы с тобой общались, ты… Ты всё ещё такого мнения обо мне? Ирвин опустил взгляд. — А что странного? Ты имеешь полное право меня ненавидеть. — Я тебя не ненавижу, — медленно ответила Николь, — Если я и ненавижу кого-то, то только себя, пожалуй. Так ненавижу, что после нашего последнего разговора села в машину и вывела шланг от выхлопной трубы в салон. И завела мотор. Мужчина посмотрел на неё не то ошарашенно, не то испуганно. — Ты — что сделала? — То же, что и ты, снежный человек. Попыталась свести с собой счёты. Мы оба должны скинуться на безбедную жизнь старине Дженкинсу. Он сначала вытащил из снега тебя, а потом звонил мне так долго, что вызвал бы и мёртвого из ада. В этот момент мне как-то передумалось умирать, пока не отвечу на звонок. Ирвин, кажется, задержал дыхание до тех самых пор, пока она не договорила. Николь заметила, как побелели костяшки его пальцев, которым он сжал своё одеяло. — Ты — сумасшедшая, — наконец выдохнул он. — Не больше, чем ты сам. Впервые за весь разговор по лицу Ирвина пробежала слабая тень улыбки. — Наверное, мы с тобой друг друга стоим. Николь не ответила. Ей сложно было понять, как она воспринимает их сравнение между собой: как оскорбление или как комплимент. Она вообще весь этот разговор силилась понять, что же в сухом остатке чувствует к собеседнику. Сделать это самым отвратительным образом не получалось. Да и как объяснить ему, что в тот момент ей показалось бессмысленным вообще всё? Все сломанные этим отелем жизни, все спутанные в клубок судьбы, все слёзы, все воспоминания — и всё равно в конце нет ничего, кроме страданий и смерти? Смерти-смерти-смерти. Зачем тогда противиться очевидному итогу? Но тут паузу неожиданно прервал Ирвин. Решив, видимо, что теперь его черёд задавать вопросы. — Выходит, ты из-за меня чуть руки на себя не наложила?! Святая Дева Мария… — молодой человек нервно потёр виски, — Я в страшном сне не мог такого подумать. Но тогда скажи, если ты не ненавидишь меня после всего… И пришла сюда не обвинять меня, но всё равно пришла. Получается, ты что же… Неужели ты за меня переживала? Кажется, до него начало наконец доходить. Видя его растерянность, девушка ощутила внутри слабое тепло. Она уже чувствовала такое в последние дни в «Тимберлайне». В моменты, когда звонил телефон. — Очень не хотела, чтобы из-за моей семьи пострадал ещё один Фостер, — попыталась отшутиться Николь, — Или Кроуфорд. Или как тебя там на самом деле? — Медсёстры называют «Монтанской Джин Хиллиард», — в тон ей отозвался Ирвин. Но потом посерьёзнел, — «Кроуфорд» — фамилия нашей с Рейчел матери. Так что здесь я тебе почти не соврал. Но официально я, конечно, по-прежнему Фостер. Николь снова взъерошила волосы. Уже мало заботясь об их внешнем виде: скорее инстинктивно, чтобы снять напряжение. Разговор подошёл к своей не самой приятной сути. — Знаешь, я бы очень хотела понять, где ещё ты мне не соврал, Ирвин. Мужчина вздохнул. Николь, не отводя взгляд смотрела прямо ему в глаза. Казалось, от такого внимания Ирвину сделалось неуютно. Но взгляд он всё-таки не отвёл. — Я мало где врал тебе на самом деле. Про профессию, конечно, — да. Это неправда. Я радиотехник. Временно безработный радиотехник, потому что вся затея с «Тимберлайном» требовала кучу свободного времени. Я действительно никогда не видел Дженкинса, как ты догадалась под конец. Хотя и через моего друга в коллегии адвокатов узнал про его существование. И даже смог подкинуть ему идею, в какую дату тебе лучше приехать. Я врал, когда мы говорили о том загадочном звонке, о помаде, о причинах, по которым я так хорошо знаю отель. Но всё это мы уже выяснили. Больше я… больше я не врал нигде. Николь почувствовала, как комок обиды подступил к горлу. — Да разве? А про тайную комнату Рейчел под землёй? А про сцену в мезонине? Разве ты не знал? А если знал, то и правду о судьбе Рейчел знал тоже. Однако Ирвин смотрел на неё озадаченно. — Но ведь считалочку, чтобы попасть в комнату, помнила только ты. Мне Леонард вообще никогда о ней не рассказывал. Может, считал это неважным. Или слишком личным. Я действительно понятия не имел об этой комнате. Когда ты о ней заговорила, я не на шутку запаниковал. Серьёзно, был близок к тому, чтобы набрать для тебя девять-один-один и вызвать чёртовых спасателей. Мне стало казаться, что тут есть кто-то ещё помимо нас. И это выглядело так же страшно, как и невозможно. Николь замялась. – Предположим, я тебе поверю. Но что с мезонином? — А что с ним? — удивился Ирвин, — Я понял, что тебя там что-то очень сильно взбудоражило. Но если честно, не помню в нём ничего, кроме свалки старых манекенов. По-моему, они остались после какой-то из ярмарок на территории отеля. Уже после твоего отъезда. – Нет, подожди, – девушка воззрилась на собеседника недоумённо, – А та инсталляция: манекен с куклой, манекен с моей клюшкой? Ирвин покачал головой. — Вообще не понимаю, о чём ты говоришь. — А как же… — Николь уцепилась за последнюю надежду, — А как же ключ? Ключ от машины моей матери? Он же был у вас, почему вы её сами не обыскали?! — Ключа у меня тоже никакого не было, — развёл руками Ирвин, — По крайней мере я никогда его не встречал. Николь закрыла лицо руками. — Тогда я ничего не понимаю, — простонала она, — Откуда всё это взялось в отеле, если это сделал не ты?! Как я смогла увидеть и найти всё то, что привело меня к ответу? Как… я… Чья это ещё была злая шутка?! Девушка не выдержала. Он долго храбрилась, держалась, но это было уже слишком. Плечи задёргались, по щекам горячей лавой потекли слёзы. Она силилась не выдать своих эмоций, продолжая закрывать лицо. Но им обоим всё было очевидно. Однако спустя несколько секунд Николь почувствовала, как её мягко накрывает одеяло. Потом обнимают чьи-то руки. И голос Ирвина утешающе шепчет: — Ну-ну, пожалуйста, не переживай так. Всё уже позади, всё осталось там. Не плачь. Никто над тобой не шутит. — Но… но, — пробормотала сквозь слёзы Николь, — Что же это тогда было? Ирвин немного помедлил, прежде чем ответить. — Знаешь. Я думаю, в чём-то твой отец был действительно прав. До самого последнего момента Рейчел всё ещё была здесь. В стенах этого отеля. В его воздухе. В лучах света, пробивающихся сквозь трещины в рассохшихся рамах. В звуках и шорохах опустевшего строения. Ждала, пока кто-то наконец не узнает правду о её судьбе. Незримо обитала там всё это время. Видели же кого-то те напуганные студенты на кассете? Кто знает, вдруг это действительно была она? Там, с нами? Николь чуть отстранила руки. Промокнула слёзы, потом недоверчиво взглянула на Ирвина. — Ты в это веришь? — После десяти лет жизни в поисках правды поверишь во что угодно. И я сам… Пока я жил в отеле, казалось, я чувствовал её. Где-то рядом. У себя за спиной. В одной из бесчисленных комнат. В бальной зале, которую она так любила. Везде. — Почему тогда ты говоришь в прошедшем времени? — Потому что… Во время моего последнего звонка тебе этого уже не было. Как будто, когда прозвучали слова ответа на главный вопрос, она покинула это место. Ушла, исчезла, растворилась. Я ощутил давно забытую горечь потери, такую сосущую пустоту. Настолько глубокую, что хотелось сделать что угодно, чтобы не чувствовать её. Даже облегчение от разгадки не могло пересилить эту боль. — Так ты поэтому, — Николь заглянула собеседнику в лицо, — поэтому решил с собой покончить? Из-за этого чувства? — Да. Из-за него. Из-за смертельного одиночества, которое сопровождало меня долгие годы, а теперь, казалось, сделалось единственным, из чего состоял этот мир. Рейчел ушла. Ты — я был уверен — будешь злиться на меня всю оставшуюся жизнь. Я остался совсем один. — Но я не… Погоди, — девушка ощутила, как кровь прилила к щекам, а тёплые волны внутри скрутили в клубок где-то в районе солнечного сплетения, — Если ты говоришь, что больше нигде не врал, то значит… То приглашение выпить и твои нелепые попытки признаться в симпатии?.. — Ну, у меня не было времени подбирать слова. Признаться, я боялся, что ты натолкнёшься на меня, пока сорвавшись с места бегаешь за странным звуком. А мне как раз понадобилось в тот момент покинуть старое крыло. Столкнуться где-то в коридоре не входило в мои планы — пришлось импровизировать. Но импровизация вышла так себе, потому что да — это была абсолютная правда. Николь почувствовала, как сердце ударило о грудную клетку так, что импульс докатился до кончиков пальцев. А Ирвин тем временем продолжал. — Я сам не понял, как это произошло. Я не питал к тебе агрессии, но и положительных чувств не испытывал. Ты была частью трагичной истории моей сестры. А любая её часть причиняла боль. — Но? — Но, — согласно кивнул Ирвин, — прошло совсем немного времени с твоего приезда, и я понял, что моё отношение к тебе изменилось. Ты оказалась свежей и яркой, как утренний ветер, прилетевший в это забытое Богом проклятое место. Такой настоящей и такой живой. Храброй. Сильной. И одновременно трогательно беспомощной в некоторые моменты. Я вспомнил тебя из прошлого. Ты знала, я всегда завидовал, как ты играла на гитаре и гоняла в хоккей? Ты казалась мне более крутым парнем, чем я сам. Несмотря на ещё не высохшие слёзы, Николь не удержалась и хихикнула. — Мне показалось, что тебе тоже не хватает кого-то рядом. Кто мог бы выслушать твои мысли или оценить твои шутки. А ещё… А ещё ты очень напомнила мне Рейчел. Если бы не всё произошедшее сестра тоже была бы сейчас такой: такой же взрослой… такой же красивой. Наверное, тебе неприятно это слышать. Извини. — Не извиняйся. Мне очень горько, что с Рейчел случилось то, что случилось. Меня это горе тоже коснулось, как ты заметил. Но оно уже произошло и осталось в прошлом. А мы с тобой — здесь. И нам ещё жить дальше. Ты ведь не будешь больше пытаться убить себя? — Если это причинило тебе такую боль… Не буду. Хотя и не очень представляю, зачем мне это самое «дальше жить». — А если я скажу тебе, что мне очень понравилось, как ты выслушиваешь мои мысли. И оцениваешь мои шутки. — Девушка загибала пальцы. — И рассказываешь мне историю моего дома, и… зовёшь меня «Ники»? И я всё ещё хочу выпить с тобой? Ирвин неверяще уставился на неё. Николь с удовлетворением отметила, что лицо молодого человека залилось густой краснотой. Даже шея пошла пятнами. «Не мне одной страдать!» К тому же, они оба осознали вдруг, что Николь по-прежнему сидит, свернувшись клубочком в одеяле и объятиях Ирвина. И смотрит ему прямо в лицо. Очень-очень близко. — Мне жаль, — голос Ирвина даже сел, — Но здесь мы не можем с тобой выпить. — Ну-у-у, — протянула Николь, — Зато можем пока сделать кое-что другое. Она прикрыла глаза, надеясь, что происхождение из семьи священника не помешает Ирвину догадаться, что дальше надо делать. Через растянувшееся на вечность мгновение она ощутила мягкое прикосновение его губ на своих губах. И тёплый клубок где-то в районе солнечного сплетения взорвался тысячей искр. «Догадался» Николь нашла его руку, переплела их пальцы. Прохладная мужская ладонь сжала её. И всё-таки Ирвин лукавил про «крутого парня». Его руки закономерно были гораздо более сильными. «Мама, папа… Я хочу верить, что больше здесь никогда не будет злости. Не будет смерти. Только… любовь.»