lonely boy

Феликса он первый раз встретил будучи первокурсником. Сидя в общей компании из шести человек (а если быть точными, то из двух третьекурсников и трех второкурсников, один из которых был его родным братом) Чонин и не думал, что буквально через десять минут он потеряет покой на ближайшие два года.  В какой-то момент Чонину, тогда еще нескладному, тощему студенту показалось, что он умер и попал в рай. Метафора, конечно, ужасно банальная, но другой в голову не приходило. Феликс сиял улыбкой, веснушками и эльфийским очарованием. В один миг все представители этой расы из Властелина колец оказались уродливыми гоблинами. Их затмил простой корейско-австралийский парнишка, что слету влился в их компанию, очаровывая не только своими глазами, но и голосом.  Чонин тогда, и без того склонный к тому, чтобы больше быть интровертом, и вовсе замолчал, и в неловких попытках не пялиться на живое воплощение понятия «красота», что-то несвязно бурчал. Благо перед ним лежал конспект по введению в языкознание, и всегда можно было все списать на учебу. Ага, как же.  Неловко было - пиздец. И возможно, что эта неловкость прошла бы, если бы вдруг Феликс не начал с ними постоянно тусоваться. И виться вокруг Чанбина. Тому внимание такой феи льстило, конечно, но ничего с этим он делать не собирался.  Это, вообще, было забавно. В их тусовке на 8 человек, включая его самого, натуралами были только трое: Чан - самый старший, от которого подыхала большая часть женского населения универа; Сынмин - его лучший на свете бро, когда не пытается унизить знаниями; и, Чанбин.  Чонин натуралом не был. Его старший брат - Минхо-хен, возможно, тоже. Но Нинни не желал знать что-либо о личной жизни своего хена, предпочитая жить в сладком неведении. Были еще Хан - тут все сложно, он, скорее всего, в принципе, готов был на что угодно и с кем угодно. Ведь пол неважен, главное, чтоб без заноз. Хенджин - главная томная звезда, от которого у Чонина во рту становилось каждый раз так сладко, что хотелось блевать, был в отряде би, потому что «такую звезду нельзя оставлять только женщинам». И, наконец, Феликс.  В целом, Йена думал всегда о том, что подобное притягивается к подобному, и удивляться тому, что в компании превалирует число квир-персон - тупо. Но Феликс как-то удачно шифровался. Для всех удачно, кроме Чонина. У того открылась суперспособность с приходом Ликси-хена в их маленькую гей-компанию: следить за ним исподтишка, из-за угла, и примечать все, до чего может дотянуться зрение, слух и даже обоняние.  Феликс был модником - Нинни им тоже стал. Феликс увлекался играми - Чонин рискнул сыграть в ЛОЛ, но когда ему удалось занять в рейтинге место выше Феликса, переключился на Геншин от греха подальше.  То, что Феликс предпочитает мужчин, Чонин выяснил тоже случайно: застал того в туалете гей-клуба целующимся с каким-то модным щеглом. Щеглом оказался Хенджин. С ним, кстати, после этого Чонин не разговаривал полтора месяца, успешно избегая всех прикосновений, сюсюканий и прочей хуеты, которую так отчаянно крутил старший.  Немного загнавшись на тему своей внешности, в начале второго курса Чонин нехотя пошел в спортзал вместе с Чанбином. Тот слов на ветер не бросал, обещая Нинни фигуру Аполлона. Растущий организм легко набирает форму, превращает мясо в мышцы, и в конечном счете, приближается к идеалу, сотворенному в голове.  Но и это не то чтобы сильно помогло. Феликс-хен, конечно, обратил внимание на его окрепшие бицепсы, но сделал это как-то очень…мило. Чонин с досадой понимал: в нем он не видит мужчину, только миленького младшенького. Бесило страшно.  Не то чтобы Чонин пытался завоевать Енбока, но как-то подсознательно все же…пытался. Сынмин закатывал глаза, видя влюбленный и осоловелый взгляд друга, но ничего не говорил - бесполезно.  Но однажды случилось нечто непредвиденное, можно сказать, что вопиюще неправильное, но сладкое.  У них была вечеринка.  Ну, как у них - у Чанбина-хена, в его доме с огромной люстрой. Которую, слава всем богам, все же не разбили. На этой тусовке для старшеков было все от детского шампанского до неразбавленной водки. А еще были тупые алкогольные игры, по типу, правда или действие. Сидя рядом с Минхо-хеном, который отказался от идеи следить за младшим, с одной стороны, и Сынмином с другой - Чонин волею злодейки-судьбы оказался напротив Феликса.  Пьяненького и очень веселого Феликса. Он недавно перекрасился в блондина, и теперь вокруг его головы то и дело возникал эффект гало, от которого изрядно выпивший Чонин, натурально плыл. Блестящие губы, в полумраке отдающие цветом спелой черешни, ни капли не способствовали стабилизации умственной деятельности. Чонин мог только неразборчиво мычать, и иногда вытирать слюну, заботливо подсунутыми Сынмином салфетками.  Енбок был прекрасен.  Кажется, что эта фраза сорвалась с его губ вслух, потому что объект тихо и немного смущенно рассмеялся, прячась за стаканом с разбавленным виски. Ровно в этот момент бутылочка остановилась на них двоих.  — Действие, - не думая ни секунды, рявкнул Чонин. Правду сейчас говорить не хотелось, иначе бы…  — Поцелуй Ликси-хена с языком в течение… трех минут, — это был голос предателя, голос крысы, таракана, маленького пиздюка — его бывшего лучшего друга Кима Сынмина.  Тот хихикал, как гнусавый пидор, а Чонин с ухмылкой, что далась ему с большим трудом, смотрел на Феликса. Румяного, кусающего нижнюю губу, Феликса.  — Я по принуждению не целую… — Я даю свое согласие. Ну, же, Нинни, поцелуй своего хена, — Феликс перебил его, капризно надул губки, вытянув их уточкой, и поманил к себе пальцем, гротескно флиртуя.  — Хорошо, — Чонин лишь пожал плечами, поднимаясь на ноги, — но делать это будем стоя. Как же, блять, двусмысленно звучит. Так, кстати, подумали все, кто был в кругу. Улюлюкание, подначивания, и… взгляд Енбока в сторону Хвана. Мол, смотри, что я делаю, давай, ревнуй. Но Хван - мудак. Теперь Йена был в этом уверен, потому что нормальные пацаны не пытаются увести партнера своего друга через грязные манипуляции, и не играют на чувствах человека, только недавно пережившего острую вспышку влюбленности в гетеросексуального мужика, пышущего тестостероном.  И как во всех правильных любовных романах, что-то в маленьком Чонине, немного робком, чуть интровертном, но сломалось, давая волю той самой теневой стороне.  По-лисьи хитрая улыбка коснулась губ, перетекая на глаза; скулы под тусклым светом заострились; кожа переливалась под красным отблеском светодиодов, делая лицо Чонина, некогда полное детской простодушности, по-настоящему взрослым, полным опасности и неясной, но тягучей и сладкой тревоги.  — Иди сюда, хен, — Чонин пленял мягким тембром, протягивая к сидящему на полу Феликсу руку. И тот схватился, сжал пальцы, не в силах оторваться от темного, завораживающего взгляда уже далеко не маленького младшего.  Феликс не понял, не осознал, но ощутил, что в этот момент он упал в темную бездну чужого чувства, которое не мог заметить из-за слишком тщательной маскировки.  — Ты не против? — Откуда-то сверху снова раздается этот голос, по буквам пляшут черти, и демоны сплетаются в поцелуях раньше них двоих. Чонин выше ростом — это Феликс понимает только в тот момент, когда поднимает голову, отрываясь от созерцания чужого адамового яблока, в которое уткнулся, как только встал.  — Нет, — последнее, что помнит Феликс, как горячая ладонь Чонина мягко, но настойчиво скользнула по обнаженной коже живота, а затем и спины; ладонь распласталась на пояснице, и подтолкнула с обрыва смешков прямо в объятия демона.  Померк свет, стоило векам опуститься; исчезли звуки долбящей музыки, сонма чужих голосов и пьяных выкриков. Чонин целовал с отчаянием безответно влюбленного; Феликс отвечал с жаждой изголодавшегося по любви и заботе неразделенно влюбленного. Они сплетались языками, стежок за стежком стягивая раны друг друга; Чонин прочерчивал по острым клычкам Феликса, которыми тот цеплял чужую нижнюю губу, всасывая ее, и не отпуская от себя, не давая сделать даже уже нужного вздоха.  Хватка пальцев на талии стала крепче; хватка в чужих светлых волос стала почти болезненной, но сладкой — Чонин в ответ лишь неразборчиво промычал, когда Ликс убрал неожиданно пальцы от его головы, то Йена сразу вернул их назад, и подтянул Феликса еще ближе к себе, вминая в грудную клетку, отпечатывая сладкий образ на ребрах, на кончике языка и разбитых гранях трепещущего сердца.  На чужие стопы, спрятанные в забавные белые с рисунком носки, аккуратно встали чужие, приподнимаясь на мыски. Феликс буквально повис на чужой шее, позволяя этому поцелую выбить из его головы любые лишние мысли. Поцелуй обещал: я не он, я буду твоим. Поцелуй кричал: я не мальчик, я мужчина.  —… Один, Ноль! — кому предназначались эти слова, ни Чонин, ни Феликс не знали, продолжая самозабвенно забываться в поцелуе вкуса виски с колой и вишневого тинта. — Ну, хорош!  — Снимите комнату!  — Вы еще потрахайтесь тут!  — Это что, наш малыш-хлебушек?!  Чонин не слышал их, предпочитая забивать свое радио-пространство лишь загнанным чужим дыханием, все еще скользившим по его губам, и быстрым перестукиванием двух сердец.  — Наш хлебушек уже не малыш. Он - мужчина, — слабо выдохнул Феликс, не желая разрывать таких крепких, собственнических объятий.  Нет, он не был склонен к тому, чтобы быть принцессой, не вел себя, как типичный гей, да, и в целом, был обладателем универсальной красоты и андрогинного поведения.  Но сейчас… он стал меньше ростом, слабже в коленях, и сложнее в своих желаниях.  — Мне нравится.  — Мне тоже, — большим пальцем Чонин собрал остатки тинта и слюны со своих губ, и облизнул подушечку, расплываясь в опьяненной улыбке. — И ты мне тоже нравишься.