Змея и фея

      Говорят, противоположности притягиваются. Ци Цинци хочет поспорить – между в чём-то похожими людьми оно гораздо сильнее. Ну или она так оправдывает собственную тягу к девушке с пика Цинцзин. На Шень Цинцю вообще сложно не положить глаз.              Впрочем, изначально интерес к будущей госпоже Цинцзин был порожден простым вопросом: “Почему такая красавица не попала на Сяньшу?” Ответ был получен не сказать чтобы скоро – Цинци не один день потратила на понимание простейшей истины – пик бессмертных красавиц просто не соответствовал навыкам Цинцю. Очевидно, что посылать на пик разведки человека гениального в четырёх искусствах и тяготеющего к книжным и полевым исследованиям – пустая трата ресурса. К тому же, Шень Цинцю слишком нелюдима и прямолинейна – качества противоречащие требованиям Сяньшу (в которые входит далеко не только красивое лицо, как думают некоторые).              Девушка в платье цвета цин прячет яркие глаза за длинными ресницами, прикрывшись складным веером от чужого внимания. Жест на первый взгляд скромный. Ци Цинци не может отделаться от ассоциации с притаившейся змеёй. Там, на дне нефритово-зелёных озёр, притаился почти хищнический азарт и что-то вроде гнева. Тёмного, мстительного, клубящегося черными тучами на ингово синем небе, в ожидании грозы. Цинци помнит – так когда-то смотрела её мать, но материнский гнев был направлен на человека и нечто людское в нём было.              Шень Цинцю смотрит на весь мир.              Но Ци Цинци не готова отдать сердце этому гневу, нет. У неё нет привычки романтизировать что-то настолько мрачное; как и нет мыслей, якобы она смогла бы привнести света и исправить возлюбленную. Тьфу, глупости. Она, вероятно, перетерпела бы и забыла о любых романтических чувствах к девушке в цветах цин, но не вышло. Просто потому что невозможно не растаять, когда на тебя смотрят так открыто и честно. Напоминают, что ты рядом с человеком, не с концентрацией демонической жёсткости и змеиной хитрости. Живой человек, способный на привязанности и нежность.              Она рядом, совсем близко, тёплое дыхание касается щёк Ци Цинци, длинные ресницы почти щекочут кожу. Холодные руки на талии, горячая грудь рядом с собственной. Фее Сяньшу не спится, в отличии от давно тихо посапывающей спутницы.       Рядом с Шень Цинцю на самом деле спокойно. Несмотря на всю скверность нрава девушки, Цинци чувствует безопасность рядом с ней. Возможно, потому что шицзе в целом благосклонно относится к своим шимэй, почти не делая резких комментариев и замечаний. Поразительная терпимость, учитывая что на окружающих Шень Цинцю смотрит в основном как на червей. Может, потому что “окружающие” в большинстве своем – мужчины. Не то чтобы Цинци не понимает мужененавистничества, но Цинцю как будто создаёт впечатление человека ненавидящего вообще всех. Ах, интересно, это как-то связано с их будущим чжанмэн-шисюном? Они ведь явно давно знакомы! И Шень Цинцю вполне явно его недолюбливает. Ци Цинци чувствует запах драматичной интриги. Впрочем, несмотря на всю её любовь к сплетням, она не станет в это углубляться. Может, если учёная сама когда-нибудь расскажет. Как тайну, как что-то, чем ты поделишься с кем-то близким. Может, первой, кто расскажет что-то будет сама Цинци. И никто никого не осудит, и они, конечно, поймут друг-друга. Как женщина другую женщину. И потому что они что-то чувствуют друг к другу. Дева Ци очень хочет, чтобы были чувства. Красивые и взаимные. Как в тех глупых историях.              А пока можно прижаться ближе к чужой высокой фигуре, подтянуть одеяло, попытаться уснуть после изнурительной миссии, на которой фея Сяньшу чуть не опозорилась, почти споткнувшись в самый ответственный момент. Но это детали.              То как они близко можно оправдать очень просто – на улице нынче холодно до дрожи, в щели у окна задувает. И вообще – осень.              И человеческого тепла хочется очень.              Шень Цинцю как будто сквозь сон всё это чувствует, сгибается, обхватывает руками. По коже бегут мурашки от вечно холодных пальцев, но те, наконец, начинают согреваться.              – Шимэй? – глубокий голос, хриплый ото сна звучит над самым ухом, – Всё в порядке?              Цинци мелко подрагивает, глаза на мокром месте. Она и не заметила. Так спокойно было, что захотелось плакать. Плакать Ци Цинци не привыкла, да и странно слёзы лить в такой ситуации. Ситуация, собственно, никакая и сопли эти без причины.              Кивает на вопрос.              – Всё хорошо, – собственный голос тоже хриплый, но уже от долгого молчания, – спокойно. Не помню когда последний раз так себя чувствовала. Когда думалось так свободно.              Шень Цинцю сонно промычала в ответ и зарылась носом в тёмные волосы боевой сестры.              – О чём думала, шимэй?              – О чувствах. Любви хочу. Нежной. – призналась фея.              – А такая бывает? – спросила учёная.              – Конечно.              Ци Цинци верит. Никогда не видела, но верит. Хотелось бы, конечно, повстречать такую, но что имеем то имеем. Придётся самой создавать. Она сильная, у неё получиться. Главное человека правильного выбрать.              Сердце тянет не к тому. К, очевидно, неправильному. Как и всегда в её жизни – всё не то.              – Ци шимэй очень уверена. – тихо говорит Цинцю.              – Шансы есть лишь пока я верю.              Шень Цинцю, кажется, улыбнулась. Возможно. Скорее всего это просто воображение, ведь Цинци даже лица её не видит. Ей просто хочется представить себе это.              – Хорошая мысль. – одобряет шицзе. Она звучит куда мягче обычного, – Лучшая ложь та, в которую веришь ты сам. Она становиться реальностью, в которой мы живём.              Ци Цинци формулировка не понравилась.              – Да-шицзе хочет сказать, что эта шимэй врёт? Или что мы все живём во лжи?              – А разве не так? – она игнорирует первую часть, – Звучит слишком претенциозно, да, но разве нет в этом чего-то прекрасного? Это значит, что в нашем мире есть любовь. И радость. И человек существует не просто так.              Цинци моргнула. Что-то как-будто не складывается. Просто в голове не складывается, хотя ничего сложного, казалось, Цинцю не говорит.              – Шицзе тянет на философствование сегодня. – просто сказала она по итогу.              – Тебе тоже так показалось? – Шень Цинцю отстранилась, чтобы заглянуть Ци Цинци в глаза. На лице ни тени улыбки, которую себе воображала фея, но в чертах видно что-то неуловимо мягкое.              Странно видеть её такой. При свете дня наследница лорда Цинцзин холодна как нефрит, но в ночи словно оттаяла. Интересно, всегда у неё так?              Ночь – женское время. Под солнцем властвует мужчина, под луною – дева, так говорят некоторые древние даосские трактаты, ещё на самой заре заклинательства. Под покровом ночи тянет на откровенности, тени сглаживают углы, делают мягче.              Возможно, чтобы стать чуть ближе к Шень Цинцю стоило просто дождаться ночи, не сбегая в другую комнату. Столько возможностей было, ибо на совместные задания они отправляются часто. Потому что они хорошая команда, а не потому что Ци Цинци упросила госпожу Сяньшу почаще просить Цинцю для Цинци в напарницы.              Спать вместе было инициативой Шень Цинцю. При всей своей бойкости Ци Цинци не решалась на столь… провокационные предложения. Может, провокационным это кажется только ей самой.              – Попытайся, всё-таки, уснуть. – после затянувшегося молчания сказала шицзе, – Завтра нам долго лететь.              – Угу. – только и ответила Цинци.              Даже спокойной ночи не пожелала. Дура.              Цинцю тоже сладких снов не желала, вероятно, чтобы не смущать свою шимэй. Вероятно. Всё равно мило с её стороны.              ***              Ци Цинци не по себе. Удивительно. Впрочем, есть только два человека, способные её смутить – её шицзунь и Шень Цинцю. Госпожа Сяньшу какое-то время назад умотала на север, сверкнув только напоследок белыми волосами и сталью духовного клинка, да шуточно пожелала удачи в делах сердечных. А вот вторая беда сидит в крытой беседке, прямо напротив, медленно поедая сливу из селадоновой чаши.              Шень Цинцю попросили помочь с делами на пике бессмертных красавиц, чтобы не слишком нагружать Цинци. Не то чтобы она не справилась сама. Она дольше в Цанцюн, хоть и на несколько лет младше учёной. Однако, нельзя сказать, что Цинцю не помогла. На самом деле, со всей бумажной волокитой они справляются в рекордные сроки именно благодаря ей. Что не удивительно, по словам самой же наследнице Цинцзин, на пике искусств бюрократии в два, если не в три, раза больше, а их лорда она когда-то в одиночку подменяла.       Цинци благодарит небеса, что не попала к учёным в своё время. Там сплошные сумасшедшие, если так посмотреть. Или бедолаги, к ним попавшие. Третьего, кажется, не дано.       Довольно быстро выяснилось, что Шень Цинцю именно из первых. Не удивительно, в общем.              Довольно неожиданно перед лицом появилась ягода.              – Шимэй стоит попробовать. – шицзе не спрашивает, она ставит перед фактом.              Цинци как-то не задумываясь съела сливу (уже без косточки, как она успела подметить) прямо с рук и только потом пришло осознание, заставившее покраснеть до корней волос. Это ж надо так…              Шень Цинцю выглядит неприлично довольной, если судить по тому, что Ци Цинци научилась читать на лице учёной.              Ну и что это было?!              – Спасибо. – голос звучит даже ровно. Победа!              Шицзе кивнула, а фея Сяньшу слегка залипла. Яшмовые пальцы девы с Цинцзина слегка окрасились из-за сливового сока, в кои-то веки придавая совершенно жемчужно-белой коже какого-то цвета. Этой рукой она кормила Цинци.              Дева Ци на сей раз сама взяла сливу, но тут же подметила:              – С рук да-шицзе вкуснее было.              Шень Цинцю медленно моргнула и перевела взгляд с краснеющей шимэй на сливы. Повисло неловкое молчание.              – Ци шимэй… – медленно начала она, заставляя Ци Цинци напрячься как натянутая струна, – Не хочет сегодня вечером отдохнуть? Пойдём искупаемся на озере. – благослови небо решение учёной перевести тему! – Мы много работали.              Цинци взяла себя в руки. И попыталась не слишком радоваться. Нужно сохранить остатки лица.              – Ну, большую часть работы сделала шицзе. – правдиво поправила шимэй, – Эта шимэй даже не знает как отблагодарить…              – Тогда сходи со мной. – постановила Шень Цинцю, – Мне не сложно помочь госпоже Цзинь Цзинай. Твоя шицзунь очень заботиться о тебе. – девушка с тихого пика сделала паузу и продолжила уже чуть тише, – И тебе помочь мне не сложно. Так ведь поступают подруги?              Совершенно несвойственно себе последнюю фразу учёная дева задевала так, что Цинци еле разобрала. Но разобрала. По коже пробежал табун мурашек и сердце подпрыгнуло в груди. О, Небо, да что же это такое!       Страшно нравится фее Сяньшу мысль, что именно с ней так называемая “Змея с пика Цинцзин” настолько искренняя. В открытости Шень Цинцю она как-то совсем не сомневается. Да и зачем? Они многое прошли вместе, нет смысла подозревать, якобы учёная поступит с ней “подло”.              – Тогда встретимся вечером, цзе? – не удержалась Цинци от лёгкого кокетства.              Дева в зелёном взяла веер, прикрылась им, и кивнула в ответ, звякнув серебряными шпильками.              ***              Тем же вечером фея Сяньшу нарядилась в самый лёгкий и изящный жуцюнь, вышитый белыми журавлями, и пришла на пик Цинцзин. Ближе к ночи вершина учёных ещё тише, двоекратно оправдывая прозвище “тихий пик”.              Прямо у врат Цинцзина, освещённая холодным лунным светом, стояла почти эфемерная высокая фигура. Шень Цинцю одела меньше слоёв ханьфу, чем обычно, из-за чего казалась чуть ли не легче воздуха. Ци Цинци позволила себе остановиться и посмотреть издалека на мгновение, пока учёная не обратила внимание на гостью.              И снова то почти мягкое выражение, что формируют обычно острые как кинжал черты, кажется, лишь по ночам. Лунный свет путается в длинных ресницах и чёрных волосах, гладит изящную грудь покрытую светлым шёлком, сверкает на единственной шпильке, держащей совсем простую причёску. Шень Цинцю без своих сотен шелков и сложно уложенных прядей, с таким открытым лицом выглядит почти голой.              У девы Ци что-то в груди защемило.              – Ты пришла. – тихо сказала учёная, стоило Цинци пойти.              Вблизи лишь краше. Совсем не вписывается в ханьский стандарт красоты, в отличии от луноликой Ци Цинци, которую сравнивают с Дяочань, одной из четырёх великих красавиц.       Цинцю выше почти на голову, её лицо не круглое, в ней нет ничего милого и нежного. Тем не менее в острых чертах и тонком стане есть что-то совершенно завораживающее и возвышенное, привлекающее взгляд и женщин, и мужчин.              – Конечно! – почти возмутилась Цинци. Собственный голос как-то не вписывается в атмосферу тихого пика, как будто он слишком громкий для бамбукового леса, хотя она говорит с обычной громкостью.              Шень Цинцю взмахнула рукой и повела куда-то в зелёную чащу. Луна лишь слегка освещает путь, Цинцзин кажется почти жутким в своём едва ли не гробовом покое. Ощущение далёкое от курганов, но схожим образом тихое и застывшее. Просто куда более дружелюбное, и только потому почти жуткое, а не пугающее.              Впрочем, все мысли из головы упорхнули на прозрачных крыльях, когда руки коснулась чужая. Шень Цинцю даже не обернулась, продолжая идти чуть впереди, держала совсем легко – одно неловкое движение и вес чужой кисти пропадёт. Она холодная как и прежде, но при контакте кожа к коже становилась очевидна ещё и лёгкая шершавость ладони. Слегка грубая – последствия частого использования меча. Далеко не такая нежная, как представляешь, просто глядя на неё.              Шень Цинцю плавно скользит меж бамбуковых стеблей, без труда ориентируясь в однообразном вечнозелёном пейзаже, пока не подводит к скалам. Сама по себе вершина учёных далеко не маленькая (особенно как для того, в сравнении с прочими, небольшого населения), так ещё и по высоте не почти отстаёт от Цюндин. Впрочем, высота здесь распределена не совсем плавно – это три огромных пласта со возвышающимися на подобии сталагмита скалами в северной части. Иногда Цинци интересно, зачем учёным столько места, учитывая что все их постройки, даже с учётом самых огромных и вычурных, едва ли занимают треть пространства. Впрочем, у этого есть какой-то шарм.              Цинцю отпускает руку и легко запрыгивает на выступ в двух метрах над ними и смотрит вниз, ожидая. Что же, видимо, всё-таки наверх.       Где-то на середине подъёма и обнаружилось спрятанное в скалах озеро. Относительно небольшой, но удобный берег, покрытый сочной травой и прозрачное, блестящее в лунном свете озеро создают впечатление чего-то магического.              – Здесь не бывает никого, кроме меня. Старейшин и шицзуня это место не интересует, а прочие о нём не знают, ну или просто этим знанием не пользуются. По крайней мере ночью, насколько я могу судить.              Ци Цинци слушает Шень Цинцю и трогает влажную траву, мысленно поражаясь самой возможности такого… уединения. На Сяньшу ты хочешь не хочешь, но одна не останешься, всегда кто-нибудь, хотя бы косвенно, но будет рядом. В целом людно, да и сам путь Сяньшу предполагает обильные контакты и сотрудничества, так что ничего удивительного в этом нет; со временем привыкаешь и вообще забываешь каково это – уединение. Цинци соврёт если скажет, что не скучала по возможности просто побыть, чтобы мысли текли медленно и спокойно. Может, поэтому её так тянет к Шень Цинцю. С ней на самом деле не сложно остаться наедине, а в её присутствии как будто само время становится чуть более тягучим.              Воздух покалывает кожу ночной прохладой, пока слои одежды благополучно летят на траву. И зачем только вырядилась в жуцюнь, если всё равно всё оказалось на земле. Шень Цинцю оказалась более предусмотрительна, не став надевать больше трёх слоёв ханьфу.              Об одном Ци Цинци не подумала. Она часто видит обнажённых девушек – на Сяньшу есть горячий источник, искренне любимый всеми женщинами там. Вот только наследница пика бессмертных красавиц не видела обнажённых девушек, которые ей очень нравятся.              Так что, эм… как бы сказать.              Ци Цинци слегка шокировал вид.              Шень Цинцю – красавица, это и так давно всем известно. Но Цинци удалось увидеть эту красавицу в самом сокровенном виде. Она напоминает статую из чистейшего белого нефрита, покрытого сколами шрамов, не скрытыми пока совершенствованием. Печальное воплощение изящества, произведение искусства в живом теле. Отчаянно хочется коснуться, как всего прекрасного.       Никто бы не осмелился назвать это тело развратным, но фея Сяньшу всё равно благодарит богов, что не родилась мужчиной. Вот стыдоба-то была бы.              Впрочем, льстит, что не одна она заинтересована в разглядывании. Хотя Шень Цинцю, кажется, даже не смущена данным фактом. Не то чтобы Ци Цинци стесняется, она выглядит великолепно по всем параметрам.              Это не помешало ей сигануть в озеро с целью остынуть. Цинци вынырнула и наблюдала слегка удивлённое лицо Цинцю.              – Ха… – усмехнулась она, наконец. Страшно красиво усмехнулась, – хороша водичка, да, шимэй?              – Очень. – не соврала бессмертная красавица. Вода согрелась за солнечный день, но не успела остыть, так что даже в целом прохладный климат хребта не делает положение хуже. Особенно для заклинательниц их уровня.              Учёная дева присоединилась куда более плавно и не стала всё же мочить волосы, собрав их в поразительно небрежный пучок. Ци Цинци проморгалась.              – Можно?.. – едва выглядывая из воды спросила она.              Цинцю помолчала какое-то время, но в конце концов кивнула. Бессмертная красавица коснулась изящного как жемчуг плеча учёной и… на ощупь просто кожа со шрамами. Но в груди всё равно что-то зашуршало и засуетилось.              – Эта шимэй думала, что да-шицзе из богатой семьи.              Даже если Цинцю нелюбимая дочь, уж вряд-ли на теле оставили бы такое количество шрамов от кнута и, тем более, там не должно быть ожогов. Есть ещё некоторые весьма подозрительные, что наталкивает на мысль как минимум о довольно простом происхождении. Может, была служанкой у неприятных хозяев.              – … Шимэй оказалась неправа. Но Цинци не единственная, кто так думала, так что это не удивительно. Им знать и не положено. – в голосе шицзе прозвучала какая-то сталь, заставляющая почти продрогнуть.              – А мне, значит, можно? – фея Сяньшу не упустила смену обращения на менее формальную. Просто по имени.              – Можно. Можно и больше.              Ци Цинци резко подняла голову, чтобы встретиться взглядом с нефритовыми глазами. Впервые пожалела о разнице в росте. Сердце застучало где-то в горле.              – Мне жаль, – неожиданно сказала учёная, – я знаю… кое-что о истории шимэй. Мне показалось честным, если у тебя возникнут вопросы.              Кое-что из уст Шень Цинцю обычно означает всё.              – Зачем?..              – Я хотела знать, можно ли тебе доверять. – Цинцю даже не позволила закончить вопрос. Возможно, в её голосе даже прозвучало что-то вроде стыда.              Цинци даже не злится. Шень Цинцю всегда была очень подозрительна, на грани паранойи, так что это не должно быть даже настолько удивительно. Это не используют ей во вред, так что всё в порядке. Хотя тут и использовать нечего, совесть Цинци чиста, а самую позорную часть истории и так уже ветром по всему цзянху разнесло и успело улечься, ничего особенного в её происхождении нет. То, что когда-то Ци Цинци напрямую ослушалась главы своей семьи и сбежала уже немного подмочило репутацию в своё время, но шицзунь развернула всё так, что к ученице, как к “жертве обстоятельств”, отпали все вопросы о почтении к родителям. Впрочем, сами родители от этого не сильно-то и пострадали, чего уж там.              – И как, стою доверия?              Шень Цинцю медленно кивнула.              – Я подумала… – не часто видишь как вторая непревзойдённая (первым был и остаётся лорд Цинцзин) на всех двенадцати пиках в остроте языка дева Шень пытается подобрать слова. Какое вызывающее трепет зрелище, – Что мы чем-то похожи. Отдалённо.              И, ну… это одна из самых трогательных вещей, которую Ци Цинци слышала от Шень Цинцю. На самом деле, подозревает фея Сяньшу, это одна из самых трогательных вещей которые Цинцю вообще произносила, судя по её виду.              – Я тоже попала на Цанцюн скорее вопреки. Чистая случайность, если честно. Первоначально я думала что останусь странствующей заклинательницей вместе с лаофу. – продолжила Шень Цинцю.              Ци Цинци удивлённо распахнула глаза и спросила:              – Разве это законно?              Цинци пока не очень вдавалась в подробности этого вопроса. Сяньшу, вероятно, реже любого другого пика взаимодействует с бродячими заклинателями. К тому же, даже если кто-то из их девочек покидает секту, то это почти всегда ради брака, а не заклинательства.              – Не очень. Мы не обучались ни в одной из сект. – призналась Цинцю, – Не то чтобы в то время я знала, что для заклинательства нужно разрешение.              Вот так новые грани шицзе… Ну и учитель же ей в своё время попался! Возмутительно.       Зато понятно почему она совсем не разглашает свою деятельность до Цанцюн. Они несколько лет знакомы, хорошо ладят и давно могут доверить друг-другу спину, и всё же Ци Цинци впервые что-то личное от Шень Цинцю слышит, выходящее за пределы секты.              Учёная зачерпнула воды и умыла лицо, пока бессмертная красавица наблюдает за ней, пытаясь сложить более полную картину. При том количестве слухов, которые собирает Цинци, пожалуй, именно версии с незаконной заклинательницей не было. Оно и не удивительно – Шень Цинцю невероятно хорошо поддерживает образ богатой стервы, не знавшей невзгод, при том даже не стараясь. Иногда становится искренне интересно, где во всех вариациях девы Шень – истина.              – К тому же… Ци шимэй просто понравилась этой Цинцю. – неожиданно прервала она ход мыслей феи, – Ты была картинно прекрасна при нашей первой встрече. Помнишь? В саду с персиковыми деревьями на Сяньшу.              Сердце запнулось. Цинци помнит. Хотя ей тогда совсем не показалось, что новая шицзе хоть чем-то впечатлена.              – У меня до сих пор где-то лежит небольшой этюд с того времени. – она неожиданно поморщилась, – Получился ужасно, да выкинуть рука не поднялась, всё надеялась полноценную картину написать.              Цинцю перебирает густые иссиня-чёрные волосы, вызывая к желанию Ци Цинци прикоснуться к ним. Сдержаться тяжело до дрожи в пальцах.              Шень Цинцю её зарисовывала.              Забавно, если бы отец Цинци не гордился ей за достижения в заклинательства, то как “большой ценитель искусства” точно подавился бы слюной от зависти, что её, Ци Цинци, написала наследница пика учёных.              – Если у тебя будет время… – Цинцю отвела взгляд, уставившись в отражение луны на озере, – Ты могла бы помочь мне написать эту картину.              Учёная молвит почти шёпотом, не будь Цинци совершенствующейся – не расслышала бы. Сглотнула.              – Родственники обзавидуются. – прокоментировала фея.              – Родственники обзавидуются. – подвердила Шень Цинцю, подкрепив привычно острой ухмылкой.              Немного жутко то, сколько потенциально знает наследница лорда Цинцзин о семье Цинци. Мысль, к лёгкому стыду, не задержалась в голове дольше пары мяо.              – “Была не была”, – пронеслось в мыслях, а вслух вышло:              – О, но если цзе захочет не только посмотреть, но и потрогать, то я не против.              Шень Цинцю медленно повернула голову, глядя шроко распахнутыми зелёными глазами.              Небо, ну почему жизнь – не романтическая книжка? Почему это так неловко? Сишком резкий флирт? Но она так долго делала тонкие намёки, они совсем не работают!       Иногда Ци Цинци действительно задаётся вопросом, а не с мужчиной ли в женком теле она связалась? Девушки обычно чуть лучше намёки понимают.              – О, эм… – запнулась Шень Цинцю. Подумать только, – Звучит так, будто Ци шимэй на что-то намекает. – нефритовый взор скользнул по Цинци так, будто впервые видит и тут же был отведён. От греха подальше, видимо.              – Да я уже не намекаю, я прямым текстом говорю! – не выдержала Цинци.              Нет, ей не должно быть стыдно за совершенно растерянно-виноватый вид девушки напротив. Это её вина, Ци Цинци здесь непричём. Почти.              – Ну… я не думала, что Ци шимэй… – она вздохнула. Честно говоря, удивляет её способность говорить одновременно нервно и почти размеренно, – Эта Шень полагала, что шимэй со всеми так дружелюбна и рассчитывать здесь не на что.              Шень Цинцю неловко почесала идеально гладкую щёку, стараясь не смотреть в сторону собеседницы.              Возможно, Ци Цинци и вправду полюбила очень не того человека. Ещё возможно, что холодное и влажное тело не должно так приятно обниматься.              Но какая разница юной, взаимно влюблённой девушке, когда можно поцеловать прекрасную учёную в лунном свете, как в тех глупых романах, а вдали виднеется долгая дорога вперёд?              Вот именно что никакой.