Пороховая бочка

Ипполит, весь покрытый потом, желтый, в лихорадке, наконец задохся, не прочтя и половины. Хрипящий, он рухнул на стул, сжав в руках смятые бумаги. Чахоточная энергия покинула его лицо. Он осмотрел свою завороженную публику из-под ресниц, глазами с поволокой, и горячо прижал руку к сердцу. — Не могу, господа, устал... Я, знаете, и не думал, что на одном дыхании всё выговорю, но всё же надеялся. Так оно эффектнее… — И не мудрено, что не дочёл, — сердито перебил его покрасневший генерал. — Там ведь, стало быть, материала на час или два. Ипполит устремил тусклый взгляд на князя, быть может, надеясь на его смиренную поддержку, и тот посмотрел на него жалостливо в ответ, сжал губы и мелко-мелко покачал головой. — Оставьте чтение, оставьте, Ипполит, — стал вновь умолять князь, положив руку на ладонь Ипполита, сжимающую бумагу, но Ипполит отдёрнул руку, словно князь грозился его «статью» украсть. — Вы же едва дышите. — Я сейчас посижу, отдохну и продолжу. Вы, впрочем, можете не слушать, если тягостно… Птицын усмехнулся со своего места, прикрыв ладонью рот, как всегда сдержанно. — Князь у себя, а вы его всё гоните, — сказал он спокойно, но князь только покачал ему головой. — Сошёл с ума-таки, я думаю, — тихо проговорил в никуда Гаврила Ардалионович, сидевший, сведя руки на груди. — И по статье видно. И всё же все кругом, и Птицын, и Ганя, от услышанного из исповеди задумались, хотя прочли, быть может, только треть. Ипполит, следивший за их лицами, совсем даже и не слушая едкостей, с видимым удовольствием это заметил и с усталым выражением улыбался. Рогожин, молча равнодушно сжавшись на стуле, тяжко выдохнул. — Коли начал, надо заканчивать, — проговорил он сурово, холодно, смотря куда-то в пол и не заботясь, кто его слышал. Евгений Павлович, удивлённый, поднял бровь, глядя на Рогожина, словно совсем не ожидал его слов, но тот не удостоил его и взглядом. Ипполит прескверно усмехнулся, а князь чуть не вскочил, широко раскрыв на Рогожина глаза. — Вы сказали что-то, Парфён Семёнович? — переспросил Радомский, повернувшись телом на стуле к Рогожину с подозрением в глазах, таким, что было ясно — он всё слышал. Рогожин хотел было ответить, но хозяин вечера вдруг встал с места и вышел из-за стола, так что и Парфён, и Радомский отвлеклись на него. Князь подошёл к стулу Рогожина и положил ему руку на плечо, и тот не сдержал дрожи. Лев Николаевич смотрел не на него, обернувшись к Радомскому, затем оглядел остальных. — Дадим господину Терентьеву передохнуть. Я думаю, никто не откажется дослушать, так ведь, друзья? — он посмотрел на Рогожина с каким-то разочарованием в глазах. — Мы с Парфёном Семёновичем отойдём на несколько минут. Парфён Семёнович, можно вас? Рогожин глянул на него в ответ, еле заметно кивнул и грузно, с тяжестью в плечах, встал, чтобы пройти в коридор. Когда князь, откланявшись, уже пошёл за ним следом, Евгений Павлович вдруг взял его за рукав пиджака, чтобы задержать. — Не примите за дерзость, князь, — начал он, глядя на Льва Николаевича искоса. — Присмотрите за ними. За Рогожиным и Ипполитом тоже, имеется в виду. Рогожин так на него всё смотрит, я заметил, словно съесть его хочет. Со злостью смотрит. Князь опустил глаза на руку, сжимающую его рукав. — Я знаю, что делаю, Евгений Павлович, — тихо произнёс он, и Евгений Павлович тут же его отпустил, поправил манжеты и кивнул в согласии. В светлой прихожей Рогожин стоял, сгорбившись, у окна, напряжённо стуча пальцами по раме. Он смотрел на прохожих, но мысли его витали где-то далеко. Князь, медленно, стараясь не пугать его, подошёл ближе и едва коснулся пальцами его руки. — Парфён… — тихо позвал он, но Рогожин всё равно дёрнулся; он был в тот вечер почему-то очень обеспокоен. Рогожин обернулся к князю, и тот заметил, что Парфён, кажется, злился неизвестно на что. Губы его были крепко стиснуты и дрожали. Его бешенство при взгляде на князя только разрослось, но он, по-видимому, сдерживал себя. — Чего тебе нужно от меня, князь? — спросил он хрипло, за весь вечер он ничего не пил. Князь отчаянно обратился к нему, стараясь сильнее не доводить, но он не мог сдержать праведного разочарования и жалости.  — Зачем ты это делаешь? Весь вечер смотрел на него, как на врага, на этого больного мальчика. Может, у тебя план какой есть? Ты что-то, может, задумал? Рогожин усмехнулся, отвернув голову в сторону, чтобы посмотреть на дверь в гостиную. — У меня план-то? Нет, князь, ты меня с барчонками своими не мешай. Мы люди простые: что думаем, то и говорим, — выдал он всё с тем же равнодушием. — Ничего я, Лев Николаич, не задумал. Не знаю, о чём ты. Князь устало вздохнул, уронив лицо в ладони. Потерев воспалённые от напряжения глаза, он снова взглянул на Рогожина, быстро задышав. — Ну неужто ты не понимаешь, чего он хочет? Он ведь только этого и добивается. Бедный Ипполит ведь того и гляди удавится! — горячо заговорил Мышкин, и Рогожин вдруг широко раскрыл глаза, так широко и удивлённо, как князь никогда прежде не видел. Он переступил с ноги на ногу, осмотрел князя сверху вниз с сомнением. — Так ты, стало быть, понял, что убиться хочет? Я всё тебя, знаешь, в таких делах недооцениваю, на невинность твою ставлю. А ты, может, побольше нас всех понимаешь. Но не удавится он, нет, в этом ты ошибся, в этом никакого театра нет, — Рогожин задумчиво потёр бороду, прежде чем снова глянуть на князя. — Так ежели понял, что убьётся, зачем читать ему позволяешь? Князь с недоумением поднял брови. До этого он пытался говорить тихо, но сейчас прямо-таки воскликнул: — Меня спрашиваешь? Если знаешь, что убьётся, зачем так строг с ним? Рогожин криво ухмыльнулся и, словно от неловкости, почесал шею, избегая взгляда князя. — А что ему моя жалость? Думаешь, я его не жалею? Жалею больше вас всех, потому и строг. — Парфен зашагал вдоль по комнате, уперев руки в пояс. — Он уже не человек — он только смерти ищет. А тебе, кажется, только страдающие и любы: этот мальчишка, я, Настасья. Но если сам человек не хочет спасения, его не вытащишь. Князь смотрел на него, на то, как Парфен ходил туда-сюда, и что-то будто бы вдруг осознал. — Признаёшь, значит, что и сам в этой тьме тонешь. Слова князя заставили Рогожина остановиться. Он взглянул на него с яростью, словно тот проник в его душу, и подошёл вплотную. Лев Николаевич даже не дрогнул. — Думаешь, мысли мои знаешь? Чего ты хочешь от меня, князь? Чтобы я остался с тобой, сказал, что всё хорошо будет? — Рогожин выплюнул слова, сжимая крепко кулаки. — Что сейчас ты на меня посмотришь, как праведник, и я тут же как ты стану? И она мучить себя перестанет, и нас с тобой вместе с ней? Так вот знай, что не будет этого. И мальчишку этого ты не спасёшь. Он не спасения хочет, а хочет, чтобы мы жалели и плакали, пока он стреляться будет. Нет, так это дело не делается, я уже говорил, не так… Нельзя давать ему то, что ему нужно, ни к чему хорошему это не приведёт. Князь спокойно смотрел на Рогожина, даже когда тот приблизился вплотную. Когда Рогожин замолк, он ответил так, будто слова не задели его вовсе. — А ты, выходит, думал, как это делается? Нос Рогожина дернулся от внутренней неистовой злобы, что князь из всего потока грубостей всё равно вытянул из него его чувства. «Знает-таки мои мысли», подумал он в ту минуту. Князь же, проскользив взглядом с лица ниже, к груди, к сердцу, вновь начал говорить, но в этот раз так тихо, что Рогожин его едва услышал. — Это ведь мой день рождения, Парфён. Рогожин, всё ещё бушующий, поднял вопросительно бровь, а когда князь сделал шаг ближе, чуть не оступился назад. Он настороженно проследил, как князь со спокойным лицом подошёл к нему совсем близко и чувственно прижался щекой к щеке Рогожина, не поднимая рук. Рогожин на мгновение задрожал, его кулаки разжались. — Ты что делаешь, князь? — уже тише спросил он, но Мышкин не ответил. Он только дышал шумно, размеренно, легко потираясь о Рогожина щекой в смиренном трогательном жесте, прикрыв глаза. Напряжение в теле Парфена усилилось, но он вдруг нашёл себя успокаивающимся, ему уже не хотелось никого убивать. Князь жался к нему, как детеныш к матери, борода Рогожина царапала ему щеку. Он чувствовал тепло. Сам Парфен вздохнул долго и, сам того не ведая, поднял руку, чтобы крепко, с силой сжать князю плечо. Он чуть заметно прижался к его щеке в ответ, лицо его исказилось в отголоске немой боли. Князь его не боялся, хотя и ощущал, что к паровому двигателю приблизился, и тот может в любую секунду взорваться. И всё-таки внутри он знал, что ему не навредят, а может, только верил. Душа у князя радовалась, что из всех он смог стать для Рогожина якорем, пусть Парфен в этом никогда бы ему не сознался. — Мне жаль прерывать такой момент, — раздался сдержанный, с толикой усмешки бархатный голос Евгения Павловича, что стоял у приоткрытой двери в гостиную. — Там Ипполит собирается продолжить своё чтение. Хотя, как по мне, лучше бы ему совсем не читать. Рогожин дернул головой в его сторону и сверкнул на него грозой, прежде чем отпустить князя и отойти на шаг назад. Князь только посмотрел на Радомского и, без всякого смущения, смиренно выдохнул, кивнув головой. — В нашем Павловске есть и похлеще страсти, господа, не смущайтесь, пройдёмте, — позвал их Евгений Павлович с интеллигентной ухмылкой на губах. Рогожин, всего на долю секунды посмотрев на князя, отошёл с сердитым выражением лица и, буркнув что-то вроде «много чести», задел Радомского плечом и, не оглядываясь, зашёл в гостиную. Евгений Павлович на это только усмехнулся, поправляя на себе пиджак, и обратился к князю. — За такое впору бы и на дуэль вызвать, не будь мужик, — не слишком серьёзно проговорил он, улыбаясь краем губ, но князь на это только вздохнул и устало прикрыл глаза. — Не нужно. Этот человек много страдает. Радомский с сомнением наклонил голову, сложив руки на груди. — И что же, больше, чем Ипполит? — спросил он, с неверием осматривая князя. — Больше. Потому что он живёт, а не умирает. Радомский приподнял бровь, задумался над чем-то на несколько секунд, затем, явно осажённый, привалился плечом к стене. — Не будем здесь долго скрываться, но я бы пару слов всё-таки вам сказал. Я боюсь, Лев Николаевич, как бы катастрофа не случилась. Этот купец на мальчишку всё давит, я боюсь, гром скоро грянет в вашем доме, — с необычным для него волнением донёс Радомский. — Это одно помешательство, Евгений Павлович, не думайте, с ним такое теперь бывает, — поспешил объяснить князь, но мысли его будто были совсем не здесь; Радомский это, кажется, приметил. — Не обижайтесь, князь, но я вот всё думал, что с вашим… Рогожиным не так. Сейчас вижу — всё не так. Не знай я вас лучше, интересовался бы, зачем его держите тут при себе, — начал Евгений Павлович без его обычной иронии и попытки подловить, высказывая свои искренние чувства, и князь это очень хорошо понимал, а потому и злиться не мог. — Почему вы так говорите? — Бога ради, не судите меня, Лев Николаевич, я ведь не со зла. Ума вот не приложу, с чего вы его именно выбрали. Тут ведь не то, что Ипполит, тут не жалость, тут нечто большее, что-то иное. Какая-то тайна. Правда же? — с интересом задался Радомский, но без напора, позволяя князю не отвечать, если не пожелает. Лев Николаевич же вместо него смотрел на дверь, в которую ушел и которую прикрыл Рогожин. В задумчивости он медленно покачал головой. — Не умею хорошо объяснить, Евгений Павлович, мне только кажется, что ему больно, больше, чем другим больно, — спокойно ответил Мышкин, потерев друг о друга замерзшие от чего-то пальцы. — Да, больнее, чем Ипполиту, я уже понял, — улыбнулся мягко Евгений Павлович, и сам почему-то вдруг похолодев, стал потирать себе плечи. — А что до выбора, то я никого не выбирал. Это… «судьба», если хотите. Да, судьба, — добавил князь уверенно, но затем тут же опустил голову, словно стыдясь своих слов. Радомский закивал ему в ответ. — Судьба? А если эта судьба вам сунет нож в бок? — совсем откровенно спросил Евгений Павлович, ожидая, что князь таки разозлится, но Мышкин лишь пожал плечами. — Может быть. Радомский наклонил голову, чтобы поймать взгляд князя. — Знаете что, Лев Николаевич? Мне кажется, этот Рогожин вас ненавидит. И снова Мышкин не стал грубить, а только с каким-то смиренным принятием подтвердил: — Тоже очень может быть. Но и любит. Губы Радомского дрогнули, но он сумел сдержать усмешку. — А вы? Князь наконец поднял на него глаза, смотря всё так же прямо и без сомнений, твёрдо. — Я люблю. Евгений Павлович молчаливо уставился на него, и даже князь не мог прочесть его эмоций, хотя отдалённо понимал, о чём тот, наверное, думает. Некоторое время Радомский только смотрел на князя, пытаясь удостовериться, серьёзен ли он, и, всё-таки отмерев, начал тихо, словно говорил нечто совсем бесстыдное. — Я бы ещё кое-что спросил у вас, Лев Николаевич, — он наклонился к князю ещё ближе и совсем прошептал. — Правда ли, что этот человек стал причиной вашего припадка? Князь тут же отвернул голову, нахмурился. В нём не было злобы или отвращения, но он явно был недоволен. — Мне бы не хотелось говорить об этом. Евгений Павлович улыбнулся ему, потер мерзляво руки и почтительно поклонился. — Как вам будет угодно, Лев Николаевич. Прошу простить моё любопытство. Мы с вами ещё поговорим сегодня, — он указал на дверь. — Пройдёмте к гостям. Стоило им зайти внутрь, как оба они встретились с чёрными горящими глазами Рогожина, что, кажется, только и ждал, когда они вернутся, и не сводил глаз со двери — даже стул повернул таким образом, чтобы не оглядываться через плечо. Он всё ещё в какой-то мере злился, но когда он вновь увидел князя с Евгением Павловичем, и того пуще завелся. Льву Николаевичу даже показалось, что он ухмылялся. Все остальные тоже ждали только их, а Ипполит и вовсе лихорадочно мотал головой из стороны в сторону, с одного лица на другое, с каким-то странным торжествующим выражением. — Вы очень вовремя вернулись, князь. И вы, Радомский, — начал фамильярно Ипполит, но более уже не вставал и собирался было читать сидя. — Мы вас заждались. Генерал-председатель раздражённо вздохнул, но Ипполит того словно не замечал. Евгений Павлович, который не привык, чтобы его звали по фамилии, всё-таки ругаться не стал. Он пошёл к своему месту за столом. — Ипполит, неужели вы не видите, как мучаете меня, — попытался вновь жалостливо князь, подходя к Терентьеву и своему стулу рядом с ним. — Мне ужасно больно видеть, как вы надрываете своё здоровье. Хотите, я сам потом дочитаю? Мне почему-то кажется, что вы это в большинстве для меня говорите. Ипполит довольно ощерился, и князь понял, что оказался прав. Он сел рядом, но более уже не пытался его трогать, только глазами хотел высказать ему что-то, уговорить. Нехорошее предчувствие зародилось у князя в груди. Слова Радомского про бурю только всё подтверждали. — Князь прав, — поддержал сам Евгений Павлович, с чего-то не желая садиться. — Отдайте бумаги и не читайте. Вам бы отдохнуть. На долю секунды князю показалось, что слева от него, где сидел Рогожин, что-то взорвалось. Он считал, что сумел достаточно воздействовать на Парфена, и, быть может, если бы только Евгений Павлович его не поддержал, Рогожин бы так и сидел молча весь вечер. Но вот глаза Рогожина сощурились — он смотрел на Ипполита с вызовом. Сердце князя забилось сильнее. — А мне кажется, пусть лучше дочитает, и с плеч всё долой, — проговорил Парфен, наклонив голову вбок с хитростью во взгляде. Радомский резко повернулся к Рогожину с уже нескрываемым аристократичностью презрением. Ноздри его, как у быка, раздулись. — Вы прекратите наконец или нет?! — громко крикнул он, вцепившись пальцами в стол так, что тот качнулся на ножках. Рогожин же словно довольствовался беспорядком, который вызывал, и едко, чуть заметно улыбался, не боясь глядеть Евгению Павловичу в лицо. — Что вы, в последнем желании ему откажете? Это грех, — он вновь посмотрел на Ипполита. — Говори давай. Давно ведь хотел? Радомский крепко стиснул губы и нагнулся через стол к Рогожину, глядя с полнейшей ненавистью. — Вы видите, что с ним? Не понимаете, что добиваете его? Да он же его провоцирует, господа! — он оглянулся к остальным с молчаливой просьбой о помощи, но мужчины кругом опустили глаза; только генерал покачал головой. — Это черти что такое, — солидно донес Иволгин, сложив ладони замком на столе. Рогожин с этого момента смотрел только на Радомского, иногда невольно поглядывая на растерянного князя. Тот часто дышал, переводя взгляд с них обоих на улыбающегося бледного Ипполита. — А вы хотите, чтобы он кончил? Он не прекратит, вы сами знаете, — с не присущей ему таинственностью произнес Рогожин, и Евгений Павлович тоже весь побледнел от гнева. — И вы знаете, — Евгений Павлович посмотрел на Льва Николаевича слева от себя, — князь, прошу, успокойте своего… Рогожина. Князь весь покраснел, а Рогожин только сильнее бушевал. — Это уже некультурно, Евгений Павлович, — негромко попросил Мышкин, но Рогожин рядом вдруг поднялся на ноги с огнем в глазах. — Вы меня что ли судить будете? — заревел Парфен Радомскому в лицо. — Жалко вам его? Вы-то умный, знаете, что дальше будет. Ну, знаете?! Жалко вам?! Евгений Павлович пропустил его вопрос мимо ушей, отошел от стола и выпрямил спину, глядя на Рогожина сверху вниз. — Мне жалко, что вы так бессовестно все в представление превращаете. Как будто вам мало уже произошедшего. Князю показалось, что Радомский в тот момент совсем не об Ипполите говорил. Рогожин же стал махать руками. — Вот эти вот тоже все жалеют. Все прекрасно знают, что он сейчас револьвер из своего конвертика достанет да застрелится, и все сидят! — Парфен обвел рукой комнату, указал на контингент. — Я хоть правду говорю прямо, а не вот эти рожи — они мальчишку, не пройдет и недели, забудут как звали. — Это уже, Парфен Семенович, ни в какие ворота-с… — попытался вклиниться в разговор вскочивший Лебедев, но крик Радомского заставил его обратно упасть на стул. — Он, может, из-за вас сейчас вот и застрелится, вы!.. Он не докончил своего выкрика, сдержавшись, и только сжал кулаки. Никто кругом не набирался достаточно смелости их остановить, все смотрели друг на друга и молчали или перешептывались. Только князь, все это время порывающийся что-то сказать, запыхавшийся от волнения, встал со стула, прямиком между ними, Рогожин — слева, Радомский — справа. — Прекратим, прошу вас, успокойтесь! Парфен Семенович! — он взглянул сначала на одного, затем на второго. — Евгений Павлович, вы тоже. Радомский посмотрел на него, вздохнул пару раз, оглядел его с головы до ног и, с чувством достоинства и вновь обретенной армейской выправкой, поправил на себе одежду. Рогожин на мгновение и думать забыл про своего противника, глядя только на князя, словно никого более и не было в той комнате, кроме Льва Николаевича. Он тоже быстро дышал, глубоко, словно загнанная лошадь, чуть ли не с пеной у рта. Князь посмотрел на него в ответ с мольбой в глазах и, если бы не правила приличия, точно взял бы его за руку. Тогда Парфен, сделав еще один глубокий вдох, обратился к Радомскому. — Вот ваш князь, — кивнул он в сторону Льва Николаевича. — Успокоил «своего Рогожина». Удовлетворены? С ненавистью и негодованием, выходящими из него, он рухнул на стул и замолк. На вид будто обратился в камень. Князь был готов сгореть со стыда за свою беспомощность. Радомский вернул себе сдержанный и холодный вид — никто ранее не мог вывести его из себя; он не помнил такого, наверное, ещё с военного училища. Евгений Павлович попросился откланяться и ушёл «дышать свежим воздухом». Прямо перед тем как уйти, он заметил изменившийся взгляд князя, что вызвал в нём странное чувство гордости. Казалось, будто князь увидел в нём родственную душу. Евгений Павлович поспешно скрылся на террасе. И только Ипполит ликовал, не скрывая удовольствия от вызванного им невольно хаоса. Его лицо покрывали красные чахоточные пятна, воспалённый взгляд блуждал по комнате. Парень едва не задыхался. — Я, право, не думал, что до такого дойдёт… — выговорил дрожащий Ипполит, закрывая ладонью красное лицо. — Должен был просчитать. Всё-таки при такой ненависти к ближнему своему… — Посидите молча, Ипполит, — вдруг воскликнул князь, взглянув на него с небывалой строгостью, уставший, и сел за самый край стола. — Дайте нам всем хоть минуту покоя. Он не заметил, как Рогожин слегка ухмыльнулся, посмотрев на него искоса, и закрыл глаза.