остывшее

      в гараже всегда было сумрачно, тихо и сыро. исключая то время, когда они слушали музыку или подрубали обогреватель, который, в буквальном смысле, дышал на ладан, ибо илье нравился запах благовоний, он окружал себя ими, будто какая-то ведьма в седьмом роду. саша не был особо против, даже несмотря на то, что запах этих палочек из угля и частичек насекомых впивался во все предметы, находящиеся в зоне доступности. илью устраивало то, что благодаря ему, даже от саши теперь ощущался запах самой святости. он любил помечать то, что по праву принадлежало ему, и неважно, каким именно способом.  этот гараж был своего рода сокровищницей, чем-то таким, что выходило за понятие мира, раскинувшегося перед глазами, томно поблескивающего своей серостью и пахнущего, как содержимое желудка бомжей, которое они благодушно оставляли по углам домов. в гараже было уютно. в гараже не было место боли, что приносило все то, что находилось за его пределами. в гараже был ермолаев - часть самого ильи, так что волноваться было незачем.        — я так тебя люблю.. — его шепот кажется снисхождением ангелов. его руки, обжигающие сцепленными сосудами вен, это будто что-то из самого завета, к ним хочется ластиться, хочется впитывать в себя эту горящую теплоту, и яцкевич не смеет противоречить своим желаниям.       — я тоже очень люблю тебя, сашенька.  он улыбается и его волосы вторят этому свету, идущему откуда-то глубоко изнутри. они абсолютно целиком в мраке, что зарождали в них изначально, они пытаются жить с ним, прикрывать всю эту грязь тлеющей моралью, отдаются любви и искренне верят, что она и является тем самым спасением. иллюзии - это всегда хорошо, это почти также сладко, как и-лю-ша, так что саша даже не пытается сопротивляться. его шею ласкают с осторожностью прикосновениями губ, цепляют периодически зубами и облизывают каждый пульсирующий, томно вожделеющий сантиметр кожи. и яцкевичу едва ли стыдно за это, пусть не скажешь об этом с виду, просто ермолаев - посланник богов, а что еще лучше и слаще, принадлежащий только ему одному. они светят друг для друга, и оттого вокруг оказывается не так уж и темно. и это чуть болезненно и не совсем нормально, но, сука, как же плевать на эти закидоны мозга сейчас. сейчас тепло и до одури хорошо. сейчас любовь. сейчас вообще существует и это не может не радовать.       на улице сухо, а илье отчего-то прохладно. они на площадке для баскетбола на окраине, где каким-то чудом выжило кольцо, до него еще не успели дотянуться цепляющие ручонки  «предпринимателей», а оттого оно продолжало хоть немного веселить, хотя бы просто своим видом. хотя бы осознанием своей стойкости, не оказавшейся грудой металлолома без всякой пользы. саша закидывает один мяч за другим, пока илья наблюдает отстраненно, словно мимо проходившем зрителем. ему кажется, будто здесь теперь как-то мало света. второй из двух фонарей пару раз мигает, вторя этим мыслям, а затем беспробудно гаснет. яцкевич почему-то заостряет внимание на этом и все его тело передергивает в каком-то приступе паралича, томно разливающемуся по конечностям.        — что-то изменилось.        — наверное.  ермолаев на мгновение мерещится незнакомцем, неинтересующем и отстраненно удаляющимся, закидывающим мячи одним за другим. одним за другим.  саше это надоедает в какой-то момент, и он подходит ближе, лезет обниматься, но это теперь странно и чуждо, словно организм, когда-то сходящийся и работающий идеально, вдруг выдал ошибку. илья эти объятья принимает, лениво, словно по обязанности. саша вроде светит, а ощущение, будто просто отсвечивает, пока первый фонарь начинает мигать вслед за вторым.        — я тебя люблю.        — я тебя тоже.  и в этом как-то не особо много святости.        саша не посланник богов, это доходит до ильи как-то поздновато. и вокруг еще такой непроводящий мрак, будто льющийся изнутри, сочащийся через кончики пальцы и перетекающий вниз, превращаясь в дурно-пахнущий битум. отстраненность и грязь смешались вместе внутри, в каком-то тандеме, казались чем-то, уверяющем в своей правильности, принимали форму непонятно откуда взявшейся ненависти. они вдвоем на какой-то аллее, абсолютно без фонарей, бродят без всякой цели туда и обратно, вроде надо бы поговорить, а вроде так похуй на слова сейчас. время застывает, сердце больше не особо-то и бьется, а ермолаев совсем не тот, что когда-то был бесстыдно помечен ильей как собственность. дело в том, что и яцкевич больше не тот. да и на улице слишком холодно.        — я, наверное, не люблю тебя.        — я, наверное, тоже.  и это как-то слишком просто, слишком одновременно и бессмысленно. они любили друг друга обоюдно и бескорыстно, и точно также эти чувства остыли, будто их и не было никогда. илья видит блестящие даже в полной темноте глаза саши, но они больше не вызывают дрожи внутри. они - лёд, и внутри слишком пусто от этого.        — тогда все?        — пожалуй.  и боль испаряется.