под звёздным светом находя утешение

Капли дождя ледяного разбиваются о промёрзшую землю, разлетаясь на сотки осколков, ранящих и ранящих кожу, сердце, душу. Они продолжают отбивать ритм незатейливый — стук сердца бьющегося недавно, что превратилось в тишину, безмолвие лишь. Миг, и песня жизни чужой, что должна была лишь набирать силы, переходить в крещендо, сошла на диминуэндо и затихла навсегда, оставляя множество вопросов. Оставляя разбитые сердца и одиночество, что холодом обжигает под апрельским небом. Дилюк — дитя солнце и луны, добротой, надеждой во всё лучшее благословлённый, но окружен мраком, холодом могильным, как последнее пожелание, поцелуй в лоб от крестной его — Смерти. Дарил любовь миру, оставляя след невинности, детской наивности и бескрайней заботы, а взамен лишь терял и терял, осознавая не по годам, что значит «навсегда». А навсегда — мириады световых лет друг от друга; далёкий и холодный свет звёзд в темном небе; чувство, что без анестезии у тебя отняли важную часть души твоей. Он стоит перед склепом семейным, сжимая в руках букет белоснежных сесилий. В одной из легенд, что читал давно-давно, повествовалось, что они проросли из слёз архонтессы забытой, что падали на земли, обращаясь в лепестки опавшие — светлые, как солнечные лучи, как свет её души, как воспоминания, что сберегла в сердце. Сила и любовь, которые сохранили песни и музыка барда безымянного. и цветы на далеком утесе звездолова, которые ловят лепестками своими песню ветров пронзительную, печальную. Любовь и сила, которые дарили ему в детстве — а кажется, словно во сне — тёплые женские руки, нежные колыбельные — c'est notre histoire de vie, douce et amère. moi, je suis et serai toujours là Хотел лишь попрощаться и в тоже время сказать ещё множество и множество слов: о том, как скучает по ней, по матери, что кажется забытой доброй сказкой; по отцу, чья кровь навсегда останется на него руках, чьи слова — поддержка, строгость — будут его стержнем попытаться идти вперед, туда, где не будет солнце, не будет их маленькой семьи. А где будут лишь осколки надежды, разбитое, растоптанное сердце, что билось в такт песне о любви бесконечно нежной и что противилось до последнего. Не покидай. Не отпускай. Прости. Тянет руку к дверям старым, плющом и дикой розой обвитой, и слышит неуверенные шаги и тихие всхлипы за спиной. Не хочется оборачиваться, никого видеть, эти минуты прощения и прощания для одного (теперь) его, чтобы отпустить всё, падая в пропасть саморазрушения и неверных действий без свидетелей и лишних глаз. (но хочется так сильно обернуться увидеть под холодным дождем его протянуть озябшие руки к теплу и надежде протянуть руки к тому кому подарил некогда сердце хрустальное попросить — умолять — сказать что все не так все не то его слова — злая шутка собственные действия — ужасные последствия но ведь ты простишь? ты примешь? позволишь по крупицам восстановить то что разрушил. скажешь — даже неправдивые — слова любви а я поверю правда только дай хотя бы один повод жить дышать прошу) — Папа? Оборачивается на детский голос и видит глаза, два огоньки во мгле — яркие свечи, краски предрассветного неба, искры удивления. Промокшие волосы некогда цвета кармина сейчас почти тёмные-тёмные, а по щекам стекают капельки — слёзы горькие или холодные капли дождя. Словно завороженный Дилюк подходит к мальчику и словно смотр на забытое отражение в разбитом зеркале: он, но гораздо, гораздо моложе, без бремени, без вины и горечи полыни на кончике языка. Потерянная душа, что застряла словно не в том мире. Его мир — доброта, наивность, вечное, разноцветное лето и там, где нет места боли, кроме разбитых коленок. Семена одуванчика на ветру, теплая отцовская рука гладит по волосам, а рядом звонкий-звонкий смех Кэйи — маленькие печали и большие радости на двоих. Этот же новый мир полон тайн и секретов грязных, слов недосказанных или сказанных, которые кинжалом с ядом вонзили в спину, оставляя дотлевать, догорать в одиночестве. Больше нет «их», больше нет «вместе». Лишь «врозь». — Нет, я не твой отец. Боль, которая, кажется, на пару полутонов утихла, разрешила сделать несколько вдохов, вернулась вновь, эхом распространяясь по всему тело, по всем мыслям. Хочется кричать, выть умирающим зверем, но лишь тихий всхлип — собственный или маленького мальчика, что пытается выжить внутри после бури чувств, страданий и бессилия. — Вы кажитесь потерянным. Тут до моего дома совсем ничего, и мы сможем Вам помочь как-нибудь. Искренность. Желание протянуть руку каждому, кто нуждается в этом. Стать солнцем в чужих жизнях, даже не замечая этого. В уже прошлом Дилюк лишь на эти слов отмахивался, отворачивая голову смущенно. Не стоит на этом акцентировать внимание, это простая помощь, и каждый бы сделал так на моём месте. Но Кэйа обнимал крепко со спины, прижимаясь к плечу и нежно-нежно шептал: нет, никто другой не смог бы, всегда ты и только ты. ты свет в людских глазах. ты свет сердца, meus amor . — Или, наоборот, Вы кого-то потеряли? — мальчик подошел близко, аккуратно дотрагиваясь до лепестков цветов, которые всё сильнее и сильнее сжимал в руках Дилюк. — Моя мама очень любила эти цветы, папа даже высадил сад недалеко от дома, чтобы она, наблюдая с далёкой звезды, могла видеть их, видеть, что мы ждём её обратно. И очень сильно скучаем. пожалуйста, хватит. Он помнил боль в глазах отца, когда они вместе — мужчина и маленький ребенок, которого держал на руках — стояли у гроба, в котором окруженная сесилиями лежала женщина. Словно просто заснула тихим сном. — Всё будет хорошо, Дилюк, всё будет хорошо. Твоя мама всегда будет в твоем сердце, будет самой яркой звездой, что осветит путь. Будет всегда рядом. Всегда. Мальчик положил голову на плечо мужчине и маленькой ручкой потянулся в его лицу, убирая одинокую слезу, что текла по щеке. — Мы обязательно справимся. Вместе. Сказки о далеких звездах и вечной жизни. Что нет холода могильного, только светлая печаль. Что он никогда не будет одинок, а где-то там есть те, кто его любят, кто его защитит. Но детство ушло, разбилось подобно капле дождя, упавшей на землю. Осталась реальность — жестокая своей правдой. Тела погребены в холодной земле, а он один, чувствуя лишь объятия крестной своей Смерти. И Дилюк падает на колени, без сил сдерживать, эмоции, что пытался подавить, закрыть от мира, от себя. Они — причина его главных ошибок. Они — причина главных счастливых моментов. Любовью освещенные — от первого взгляда, протянутой руки и улыбки; первого кошмара и тихой колыбельной под покровом ночи; первого объятия и просьбы «пожалуйста, береги себя»; до неуверенного, трепетно-нежного и неуверенного «я люблю тебя мой свет». Яростью охваченные и сгоревшие: не приближайся, исчезни; ложь ранами кровоточащими; онемения и бессилия; кровь на чудом теле и страх в глазах напротив; и тихое, прощальное «люк, пожалуйста». Он разрушил всё собственными руками, которые были в чужой крови, на которых остались капли чужих — таких родных — слёз и растаявших льдинок — спасения от неизбежного, непоправимого. И чувствует, что холод сменяется тёплыми объятиями, словами поддержки, окутывая, защищая его — одинокого сломленного окончательно. Этот ребенок — дитя солнечное — не знает горечи, и хочется сказать, чтобы берег своё сердце, опутал сердце собственное шипами роз острых, чтобы не было больно, страшно. Но понимает, что окончательно убьет то светлое, что оставалось в нём, в этом мальчике. Сейчас он по-настоящему счастлив, а что будет после — неизвестно. Может, где-то далеко-далеко, среди звёзд и правда есть место, где будет не боль, не страшно. Где не будет потерь, предательств и крови. А лишь бесконечное, разноцветное лето. И он, тот, который совсем юный, останется в этом мире, а он настоящий возьмет бремя на себя, пройдя тот тернистый путь и найдя покой под закатным небом. — Спасибо тебе большое, — обнимает крепко мальчика. — И пожалуйста, будь осторожнее, береги себя. и передай, пожалуйста, отцу и кэйе, что безмерно скучаю по ним. Дождь постепенно утихал, а сквозь тяжёлые свинцовые тучи пробивались маленькие солнца лучи. всё будет хорошо, дилюк, всё будет. но не со мной, а с тобой.