Запредельно

      сжать так крепко, чтобы ломались кости.       скользнуть ладонями под одежду, соединив кончиками пальцев родинки и веснушки в созвездия. дичайший трепет внутри под рёбрами игнорировать сложно, он всюду, даже там, где, казалось, невозможно: в покрытом ледяной корочкой сердце, пустившем трещины.       в этом болоте всё стабильно, и нет возможности и смысла это менять.       цзяоцю морщит нос от случайного удара по изголовью кровати затылком, от которого вспышка боли резкая каждый нерв прошивает, в моменте задыхается от придавившего всем телом к матрасу моцзэ, между чьими бёдрами и весом слишком приятно находиться.       — прости, лисёнок, — тихое извинение с губ наёмника проникает в чувствительные уши сладостью, прохладное ментоловое дыхание касается щеки, скользит ниже и расплывается колкими мурашками, каждый дюйм кожи промурашивая дрожью.       но цзяоцю не отвечает, откровенно залипнув на тонкие черты лица, в особенности — на губы. глубокого винного оттенка, не идеальные, лишённые симметрии, нижняя чуть полнее верхней, искусанные и с трещинками, но так плевать — поцелуи они дарят на грани блаженства.       запредельно.       запредельно просто обхватить ладонями скулы: острые, с отрастающей трёхдневной щетиной, забавно щекочущей дерму. цзяоцю скользит по тёплой коже, впитывая в себя каждую мелкую шероховатость кончиками пальцев, непослушным хвостом, словно живущим своей жизнью в присутствии наёмника, шлёпает по пояснице и обвивает запястье — моцзэ тут же останавливает движения, хороня себя внутри него, от жара и узости трепеща и давая приспособиться к приятному давлению члена на мышцы.       каждая близость с цзяоцю ощущается как впервые: с буйством красок внутри и чувствами нараспашку, с трепещущим сердцем под рёбрами и волнением, ползущим алым жаром по щекам и на ключицы пятнами вразнобой.       именно там поцелуи разжигают пламя и будят внутри нежность, граничащую со стонами.       цзяоцю скоро не выдержит эту сладкую пытку. вид удерживающего свой вес на руках моцзэ, нависшего над ним, слившего их тела так необходимо и так невыносимо правильно, разжигает пожар и нетерпение, если наёмник не начнёт двигаться и не доведёт до кульминации как можно скорее.       — пожалуйста, моцзэ, — скулёж с губ срывается. цзяоцю в моменте со звёздами в глазах ртом находит чувствительное местечко за заострённым ушком и зубами прокусывает, тут же ощутив сиплый вздох на коже.       — «пожалуйста» что, лисёнок? — однако моцзэ любит издеваться и медлит специально, слегка двинувшись и вогнав член глубже. но недостаточно, что попасть по простате и стало очень-очень хорошо.       — не медли. умоляю, — цзяоцю слегка заострёнными ногтями в спину моцзэ впивается и двигает бёдрами нетерпеливо, уже не выдерживая от этих игр. — ах-х, моцзэ!       его дважды просить не нужно.       раскрасневшийся, умоляющий о большем, требовательный к ласкам изнеженный лис толкает моцзэ в пропасть, заставляя сорваться, больше не мучать никого томительным ожиданием и всё же сделать первое движение, толкнувшись в жаркую узость и сорвав с искусанных губ гиперчувствительного цзяоцю, цепляющегося за него, такой необходимый и желанный стон попаданием головки по пучку нервов.       дорвался до желанного.       лисий скулёж тонет в поцелуях, обрушивающихся на скулы и горло с каждой фрикцией по секундам. моцзэ даже так умудряется мучать, замедляя быстрый темп на неспешный, плавный, растягивая моток напряжения в теле удушливыми волнами, будто бы нарочно в нём именно сейчас проснулась редкая игривость, заставляющая слёзы по щекам дорожками из глаз катиться и в ход пустить клыки, прикусывающие нижнюю губу наёмника с возмущением и растущим недовольством.       тут же тонувшем в крике и выбитом воздухе из лёгких, стоит сорваться с игривой тягучести на бешеный темп, с каждым шлёпающим звуком сплетённых тел друг об друга повышающий градус в раскалённом до предела воздухе. цзяоцю плавится мороженым под палящим солнцем, растворяясь по крупицам и бёдрами подмахивая, стараясь как можно больше удовольствия получить, — его кроет не только от всепоглощающей любви и возбуждения, но и от каждого слова, прошептанного моцзэ, тонувшего во вздохах и сладости, с какой губы бормочут неумелые комплименты.       кажущиеся самыми искренними и прекрасными для окутанного любовью сердца, а большего и не нужно.       особенно если моцзэ чередует ласковые речи со смущающими обещаниями превратить цзяоцю в безвольную скулящую массу, вознести на небеса от самых ярких в его жизни оргазмов, заставить молить о большем и забыть обо всём в этом мире, кроме него, такого единственного и любящего таким, какой есть, со всеми недостатками принимающего и из множества лиц в разношерстной толпе смотрящего лишь на него.       дурно и страстно, жарче пустыни кажется вдыхаемый в лёгкие воздух, а температура в сердце достигает критической отметки, накаляясь вязкой патокой в венах и в самый низ живота морским узлом опускаясь до невозможности быстро. в голове — путаница из множества мыслей и ни одной здравой, каждая из них — обрывки из всего, что на языке вертится и срывается признаниями в изгиб плеча и губами в изрисованные укусами ключицы.       только его и ничьё больше.       у цзяоцю под веками вновь звёзды рассыпаются в космическую звёздную пыль с каждым приближающим к кульминации действием, стоит моцзэ сжать его обеими руками, поцелуем губ коснуться на каждый третий толчок и с шумным вздохом излиться одновременно позорно с ним, стекающим по груди и животу белёсыми каплями.        как же слишком.       слишком горячо, слишком чудесно, и много других слишком, наслаивающихся друг на друга в момент абсолютного блаженства, словно родился заново совсем другим человеком, а весь мир кажется в миллиарды раз ярче из-за гиперчувствительности и падения на мягкие подушки, где затылок тонет, а пространство качается непослушным метрономом в застеленных оргазменной негой глазах. опустившийся рядом моцзэ щекочущими поцелуями заземлить пытается, хоть и знает наперёд, что это вообще не имеет смысла — слишком долго цзяоцю приходить в себя будет: трястись и жаться к боку клубочком, носом и вести по шее напрашивающимся на ласку котом, заставляя умирать и воскресать тысячи раз от переизбытка тёплыми чувствами.              такого цзяоцю во всей его изнеженной разморённой прекрасности хочется бесконечно любить и весь мир к ногам поджечь и бросить, но моцзэ свои чувства показывает лаской и теми порывами искренней страсти, изводя не только тактильно изящное стройное тело, но и прекрасную душу, таявшую от комплиментом — большой редкости, не свойственной ему совершенно, но рядом с лисом наедине языка срывающуюся неумело, но со всей искренностью.       ведь в глазах цзяоцю моцзэ в любом случае самый-самый тёплый и приятный, соединяющий родинки касаниями в созвездия. тот самый, в кого кутаешься как в самый тёплый на свете плед и от тягот мира прячешься, завернувшись с ног до головы безвылазно, держишь сердце и душу в ладонях и как самым настоящим сокровищем хранишь на подкорке вместе с воспоминаниями, делимыми одни на двоих от нуля до бесконечности.       а всё остальное попросту за пределами понимания.