Ребенок

1851. Час самый ранний. В объятьях бледной зари влачился по пустой улице один престранный человек. Невозможно было со стороны угадать, хмельна его поступь или только небрежна. Но он не был пьян, как не бывает никогда: в минуты слабости предстает пред ним фигура отца. И вот он обращается в прошлое, вспоминая о бедном и маленьком, постоянном титулярном советнике, простосердечном, не лишенном даже и некоторых добродетелей (своих, конечно же, собственных,какие бывают у титулярных советников). Но вовсе не тем его благородие запомнились знавшим его, но гнусной привычкой заливать спиртом свое безотрадное существование. Так, на фоне деятельных, вечно снующих жителей сего небольшого городка, жизнь этого титулярного советника явилась лишь блеклой зарницей буйств и тщеты на мрачном небе бытия. Человек едва заметно поморщился от воспоминаний о жалком отце, которого он помнил большею частью по рассказам матери. (потому не был проникнут его судьбой, а только остерегался подобной и боялся тоже увязнуть). Он, впрочем, многого боялся и от темноты в своей крохотной комнатке старался бежать в темноту просторов — так и совершался порой этот странный моцион. Он не заметил, как совсем уже стало светло и очнулся от дум только тогда, когда пробуждавшийся город разбил ватную тишину улиц. Сейчас он вернётся домой — людей тоже боялся, причем, кажется, больше всего на свете. Стоит уже познакомить читателя с главным лицом рассказа — Макаром Макаровичем Курочкиным, который в свои тридцать лет имеет вид почти состарившегося, увядшего, словом — несчастного человека. Глаза его мутны и не выражают действительного бдения мысли, на лице постоянно лежит какая-то туча, а само оно имеет такое жалкое выражение, что иногда в сдвинутых редких бровях его так и читается: «Ну, бейте меня!» Впрочем, он действительно был несчастен; иной и впрямь подчас желал ударить Курочкина, именно из-за этого его вечного несчастья. Бог знает, что стало отправной точкой, была ли враждебность общества причиной или следствием — все одно: Курочкин болен своей беспричинной печалью. Макар был любитель праздных раздумий (Это казалось ему одним из полезнейших занятий). Но к излюбленному делу воротиться тотчас не мог, ибо само рождение мысли в это мгновение обрекало её на тление в жажде сна. Курочкин, забыв запереть дверь, прильнул спиной к стене, опустился на пол и...заплакал. Как ребенок, неведомо отчего и от всего сразу: оттого,что прошла ночь без сна, оттого,что некому его встретить и утереть ему слезы, оттого, что солнце так красиво играет лучами и оттого наконец, что он не достоин этого солнца. Те, кто знали Макара теперь, презирали его за такую смехотворную слабость. Воображение нарисовало Макару этих людей, и он зарыдал пуще прежнего. На столе пылились тетради с едва начатыми, во многом несуразными, художественными переводами — работа, за которую иной день он не мог приняться. Курочкин мало в своей жизни работал, но учился разным наукам, искал призвания: все не желал становиться «титулярным советником». Но практического ума не имел и все делалось у него кое-как. Он быстро загорался и так же быстро остывал к любой работе и чуждался труда — как ребенок. Макар оглядел свое заношенное, в заплатках, пальто. Он винил пальто и твердо был уверен в том, что именно оно делало его шутом. Помимо пальто виновны подчас оказывались картуз, собственная физиономия и достаток, никак— Макар Курочкин. Тут из-за двери показалась лысая голова с черными, как смоль, бакенбардами. — Прошу прощения-с — сказал внезапно явившийся сосед — все ли в порядке у вас? Коли случай какой, так... Но он не докончил. Оторопь овладела Макаром и тот, не успев оценить грубость своих действий, вскочил и запер дверь, вытесняя лысую голову соседа. Опомнившись, он хотел было прокричать оправданье, но вместо этого сказал совсем тихо себе что-то под нос так, что и сам не услышал. Зардевшийся от осознания своего поступка, он прямо в одежде бросился на кровать, впиваясь ногтями себе в лицо. Так и заснул. Вечер спустился на город. Макар всё лежал ничком. Телом бодрствовал, но сердце, облившееся вдруг смертоносным сплавом неизбывного стыда с тоскою и застывшее, наконец, во свинце, придавило его к подушке намертво. Однако мысль его бодро носилась вокруг одного предмета, который в сознании его обладал явной монополией. Сладкий камертон жизни, поэтически сказать — смысл. Слабые натуры вечно избирают себе смыслом нечто неизменное и часто недосягаемое, что обращает слабость в лирику, а бытие — в искание. Всю лирику жизни Макара составляла она. Вот он видит, точно наяву, мягкую улыбку, глаза, похожие на маленькие и круглые, совсем прозрачные камушки... Курочкин отчего-то был убежден, что это его, что с ней уж всё решено: их союз представлялся Макару начертанным на скрижали, священным. Он отнюдь не считал себя достойным того, однако любовь одержала решительную победу в поединке с тем, что осталось от здравого рассудка, а вскоре так же уничтожила способность к осязанию сырой действительности. В становление этого эфемерного смыла плотью и новой реальностью невозможно было уверовать, не являясь полным безумцем. И Макар уверовал. И вот он уже летит вниз по лестнице, совершенно бодр и весел, в самом лучшем своем виде (Макар не надел пальто). Лицо его, правда, выдавало непривычность для Курочкина подобного расположения духа — оно было серо, как и сам Макар представлял собою одно серое пятно. В контраст с этим пятном вступали два пунцовые пятнышка— воспаленные от слез глаза Макара, обратившиеся вдруг к знакомым очертаниям. Курочкин обомлел. — «Ах, как мила она, как немыслимо волшебна... Да ведь это невозможно! Это выше моих сил: суметь подобрать слова, что способны бы были хоть одну черту её описать так, как она есть, так неземной... Да уж нет, право, таких слов, что были бы достойны!...» Казалось, на эту приятную внешне, однако же совсем почти неприметную девушку, Макару мешала взглянуть другая, «неземная» его муза, затмившая истинный, столь же милый, мягкий, но совершенно простой облик С. «Муза» окинула своим кротким, но вместе с тем затейливым взором фигуру Макара. Как-то хитренько блеснули два лазурные камушка перед тем, как она вновь отвернулась. Курочкин с улыбкою наблюдал за своим недосягаемым сокровищем. — «Кого же с таким нетерпением поджидает она?» Подождав с несколько минут, Макар стал различать выделившуюся из толпы знакомые чернющие бакенбарды, но, однако же, без лысины (она крылась под шляпой) ... Сосед, напомаженный, во фраке, решительно подошел к С., протягивая ей руку. Кокетливо обнажая жемчужные зубки, она кладет беленькую свою ладонь на крепкую ладонь спутника. Теперь он, верно, поведет её в театр... Макар был убит и унижен. Он долго не мог шевельнуться, точно и впрямь последнее, что осталось живого в нем, постепенно покидало Курочкина. Изнемогая, он попытался воротиться в свою квартиру. Странно, он точно не помнит пути... Налево... Нет, направо... Там ждёт его узенькая, грязная улочка, с обеих сторон стесняемая желтыми низенькими домишками. Трактир. Дурак, на что этот трактир, ведь он в совершенно противоположной стороне! Курочкин разворачивается неохотно, словно совершенно пустое тело, неизвестно, чем движимое. Долго он отыскивал верную дорогу, заходя невольно в самые неожиданные места. Вот и знакомые двери... Но Макар не переступил порог своего дома. Он прежде умер с горя.