Война

      — Зима наступила… — вздохнул рядовой Хонг Небель, печально смотря на снежинки, что мерно кружилсь в воздухе.       В ответ Кэйл просто промычал что-то невразумительное, не отрываясь от бортового журнала. Это была его негласная обязанность как единственного, кто обучен грамоте. Писать в эту книжонку, чтобы если отряд пропадет, от них осталось хоть что-то. Раз в неделю, чтобы бумаги хватило на дольше.       Шел пятнадцатый год войны. Пятнадцатый год разрушений и смертей. Сейчас зима, вот-вот наступит голод — поставки у них и раньше были не ахти.       — Знаешь, не люблю зиму, — он отложил книжонку в пространственную сумку, ту самую, которую вывез из горящего поместья. В нее тогда, кажется, забрался котенок, такой же рыжий как и они с Хонгом. Жаль, пропал скоро, наверное, съели в первые же холода. Сколько раз у него эту сумку стырить пытались, да продать подороже, а хренушки. Мало кто знает, что сумка уже давно обыкновенная, камень маны разрядился и забарахлил, вот он и отодрал его, втюрив какому-то проезжему магу.       — Я тоже, — кивнул рядовой.       — Просто терпеть не могу. И умом понимаю, как это глупо, — бывшему аристократу (А могут ли аристократы быть бывшими? И если да, то как давно он… такой? С подения Хенитьюз или… раньше?) внезапно захотелось открытся этому парню, хотя тот по всем правилам высшего света годится ему в сыновья. — Ты-то из простого люда и, возможно, знаешь, как страшна зима. А у меня причин как таковых даже и нет. Просто глупые детские обиды.       — И что же за история за ними? — мудрые золотистые глаза старательно его изучали, но это не вызывало отторжения.       — Не важно. Что важнее, не обрезай больше волосы — они ж у тебя растут, как у зверолюда, а красящий настой закончился еще на прошлой неделе. Я могу тебе заплетать их и прятать под каску, сам знаешь, рыжих на этой войне не любят. Еще свои шмальнут чего доброго. Или можешь обриться налысо, но тогда будет холоднее. Как хочешь.       — И почему, интересно, это так важно? — вздохнул юноша.       — Да, земляки наши отличились. Слыхал за ничтожество Кэйла? — вояка мысленно рассмеялся. Да, винить во всех бедах себя любимого, это по-нашему, по-темзовскому. — Так эта шваль тоже рыжей была. И Белая Звезда, поговаривают, тоже. А люди — что? Им только дай всех под одну гребенку подравнять. А страдаем мы. Безнадежное положение, в общем.       Говорить про надежды? Их он давно потерял. Еще в детстве, кажется? Появлялись лишь стремления, минутные порывы, а это разные, очень разные вещи.       Порывы спасти свою команду, тяга к победе над Белой Звездой, желание испустить дух в спокойной обстановке, не на жестокой войне — все это не более чем размытые планы, не надежды. Будь они таковыми, уже бы сдулись, как мыльный пузырь.       — Наверное, в такой обстановке не грех пофилософствовать? — Обратился он к хубэ и, встретив в мордашке младшего только молчаливое согласие, продолжил: — Судьба безжалостна. Она не щадит ни слабых, ни сильных. Не пощадила ни Вернера, ни твою сестру, ни героев. Никого.       — Писарь! Где тебя черти носят! — разнесся по лагерю громогласный рев капитана. — Чтоб сейчас же был у меня в палатке. И Небеля тащи, чтоб не прохлаждался зазря.       — Писарь, писарь, пес его подери… Мог бы уже и запомнить мое имя, — поворчал для вида Кэйл, вставая на подзатекшие ноги. — Пошли, ты ж хотел писать научиться? Как раз будет тебе практика.       Этой ночью, дежуря у костра, он поймет одну страшную вещь. Кажется, он снова безнадежно привязался.