Живьем

Тайга - особое место, дитятко. Она к тебе присматривается, принюхивается.  — Словно хочет понять, что ты за зверь такой. Перед ним мгла. Деревья, которые пожирала ненасытная темень, взяли его в плен. Их ветки не качаются. Их ветки умерли и больше никогда на них не прорастут листья. Корявые подобия исхудалых пальцев застыли в пространстве, кажется, вот-вот послышится хруст и они падут в снежное одеяние.  Антон не имел сил продолжать путь, который вел его в пустоту. Что дальше? Возвращаться?  Исключено.  А я не хочу сесть в тюрьму, как мой батя.  Тюрьма лучше, чем быть заживо съеденным? Лучше, чем видеть горячие внутренности, вываливающиеся из рваного живота? Лучше, чем слышать вокруг себя хлюпание, чавкание? Лучше же?  Слова Ромы заставили его отрезветь от охватившего тело страха. Нельзя останавливаться.  Луна была единственным светилом.  Она излучала что-то родное - ей одной хотелось доверить свои мысли и чувства, ведь она не расскажет никому твое сокровенное. Она покинет небосвод и все сказанное тобою унесет вместе с собой. А через время Луна снова появится и снова будет готова слушать твои речи, обрывистые и тревожные.  Она так близко, но ее нельзя достать, как новогодний шарик с елки. Она глядит на тебя завороженно, точно мама за детскими ножками, делающими первый шаг. Она рядом, но она молчит. Луне неизвестно, где Рома. Соприкоснувшись спиной с сухой корой, Антон поправил очки замерзшей рукой. Он заплакал.  Куда его завела эта тропа, было не так неважно. Ромка Пятифан. Мысли о нем крутились в агонии, сплетаясь, а потом разрываясь брызгами самых кошмарных предположений о его судьбе.  Наверное, он уже мертв. Я спасу его. Я обязательно найду его в этих чертовых дебрях!  Ага, со вспоротым брюхом.  С поблекшими глазами.  С ошметками плоти, что разукрасили багровым белоснежные тропы.  Антон закрыл глаза и сполз по дереву. Его раздирало, рвало изнутри когтистыми ветками. Его терзало, переламывало с треском, словно он туша в той злосчастной мясорубке, наматывающей на себя конечности. Превращаясь в фарш, Антон опять и опять слышал отголоски прошлого, а им вторило осознание настоящего. Вдали проклятого леса послышался смех, переливающийся звоном колокольчиков.  Что-то отозвалось в сжимающейся груди. Ему знаком этот голос.  Зайчик рванул с места на услышанный зов. Спотыкаясь о коварные корни, он бежал что есть мочи. С каждым метром пухлые сугробы разрастались, затягивая в себя. Снег пробирался ему под одежду и с остротой лезвия ранил кожу.  Он оглянулся на Луну: она ему улыбалась, она ему кивала.  В темноте ему привиделись пропавшие дети. Они протягивали свои руки и запевали покойным голосом неизвестную Антону мелодию. В пустых глазницах зияли черные бездны. Слипшиеся пряди волос спадали на мертвые лица, искажающиеся и корчащиеся в ужасе.  — Тоша, остановись.  Лисий запах окутал воздух. Раньше то был запах фейверков, мандаринов и праздника. Раньше хотелось до усталости в ногах танцевать с лисицей, поедая конфеты одну за другой, пока не надоест. Раньше, раньше, раньше… — А что сейчас?  Антон не видел ее, но слышал обиженный тон и представил напыщенно грустные глаза.  Ложь. Предательство. Она выбрасывает фантики из-под маленьких. Она ходит со смертью под ручку. Она - палач детства и радостного смеха, убийца и людоед, пожирающий тебя и твой страх - последнее, что ты чувствуешь перед выворачивающей болью. — Я обещала тебе помочь с поиском Вовы. Свист ветра нарушал тишину.  — Но, Антон, — он вдохнул запах гнили, машинного масла и безумия, — ты уже нашел его. В нашу первую встречу. Он упал на землю, пытаясь остановить приступ подкатывающейся к горлу рвоты.  Я ел… Его… Пропавшего мальчика….  Вова, Вова, Вова, Вова, Вова, прости меня, прости меня, Вовочка! Я не хотел, я не хотел этого!  Возникшее в голове лицо мальчика искривилось, а рот растянулся до мочек ушей в неестественной улыбке.  Было вкусно, Тоша?  Он распахнул глаза.  Вокруг мрак и тишь. Тусклый свет лампочек постепенно освещал помещение черного гаража. Желтый отблеск падал на подмерзшие потраха, острые обрывки костей, частицы детских зубов и на знакомый ботинок.  А ведь жизнь только начала налаживаться!  — Рома! — истошный крик бился о ледяные стены.  Пятифанов лежал в пяти шагах от него абсолютно нетронутый. Его руки и рот были измазаны чужой кровью.  — Уходи, слышишь, уходи! — ревел отчаянно Рома, бившись в конвульсиях. Он дрожал, он дергался так, словно по его телу прошел электрический заряд. Пятифанова ломало, когда он вставал его собирало по кусочкам, и опять уничтожало оглушительным падением на липкий пол.  — Подкрепись, милый, ты совсем на себя не похож, — Алиса схватила Антона в свои объятия, пихая в глотку холодный кусок плоти.  Рома закричал: — Нет! Вот же мразь!  Звериная конечность ступила на его спину, заставляя скрючиться под собой.  — Хозяин, оставьте его, — просила Алиса, подбегая к лесному чудовищу, — зайчик разберется с мальчишкой.  Обглоданные перья показались на свету, а вместе с ними и прелые волчьи лапы, и медвежье обвисшее брюхо с вываливающимися комками жира. Тягучие желтушные слюни стекали по звериным телам, они перемешивались с кровью и сальной шерстью. Урчание жаждущих свежего мяса желудков приглушало вопли трясущегося Ромы.  — Зайчик, ты принес нам угощение! — подпрыгнула Алиса, — Если бы тогда не зашел в гараж с Ромой, он бы не потерялся в лесу. Антон судорожно посмотрел на Рому, придавленного и будто вросшего в единый организм с гаражом.  — И не забрел бы сюда! — оживился медведь. — Решил зайти в гости, — прорычал волчок.  Торжественный мерзотный хохот разнесся по помещению, проходясь ножом по барабанным перепонкам.  Рома был не в себе, из темных глаз текли крупные горькие слезы. Пытаясь вырваться из крепкой хватки, он с мольбой о помощи смотрел на Петрова.  Это бессмысленно.  — Убирайся, блять, убегай, Тоха!  Рому схватили за голову, вырывая с корнем густые волосы, царапая кожу в мясо.  — Как он сладко пахнет! — восторгалась Алиса.  Хозяин леса кинул тело Ромы в самую середину гаража. Пятифан надрывно заорал: чьи-то кости, лежавшие на полу, воткнулись ему в живот, проникая по самые легкие.  — Ешь! Ешь! Ешь! — дьявольским хором проговаривало зверье, не спуская взгляда на истекавшую кровью жертву.  На секунду Антону привиделась на месте Ромы его мама. Она была в припадке, как рыба, выпущенная на берег. О боже… Горячий шепот коснулся шеи Петрова:  — Тоша, тебе надо попробовать его первым. Земля из-под ног ушла.  Никогда. Никогда. Никогда.  В порыве кошмара Антон метнулся к выходу из гаража, с нечеловеческой силой ударяя по ржавой двери. Он кричал, кричал так, что в этом крике не узнавал себя. Антон теперь - это лишь людская оболочка, лишившаяся всех воспоминаний, всех ценностей, потерявшая свою личность, свои убеждения. Жалкий зверь. Заяц. Бежать.  Сердце ускоряло темп с каждым ударом. Перед глазами образовалось серое пятно, расплывающееся во все стороны.  Не поддается! Не поддается!  — Мясом накорми зверей! — завывала лисица. — Ни за что. Я не могу. Я не могу!  Сбив руки в кровь, Антон обернулся.  Алиса, душераздирающее завывая, росла с каждой секунды, а ее шубка, не выдерживая, рвалась и тянулась. Пуговицы слетели. Они приземлялись в разных местах холодного убежища людоедов. Лисичья морда исказилась, глаза засверкали в желании набить брюхо Ромой.  — Какой из него зайчик? — возмутилась сова, нервно дергая крыльями.  — Сколько можно ждать! Ублюдок не хочет отведать своего друга, значит угощаться начнем мы! — скрежетом металла рычал волк. — Я начну пожирать с ног, чтобы видеть его выражение лица, — облизывался медведь.  Дыхание сбилось вдребезги. Ноги не держали тело: оно предательски пало.  — Зайчик всегда был таким, — начал Хозяин Леса, — насладимся сами, а он, — шаг за шагом, — подхватит.  Во взгляде чудовищ читалось ясное: «Смотри и учись». Звери окружили Рому и в бешеном танце проговаривали считалочку, начиная свой обряд. Раз-два прилети сова!  Антона рвало. Он опустил руку на пол, чтобы удержать трясущееся туловище. Рука угодила в его же блевоту, вязкую и тянущуюся, как кровавый людской сироп в мясорубке.  Три-четыре-пять, время поиграть!  Рома кричал что-то нечленораздельное в предсмертной агонии. В него летели слюни, перья, сломанные когти впивались в тело, поглощенное угольным туманом кружащихся зверей. Шесть да шесть, дыбом волчья шерсть!  Прижимая грязные ладони к ушам, Антон ревел, а его плач поддерживали звуки стонавшего в нетерпении  гаража.  Семь-восемь, бьем копытом оземь! По пространству гулял ветер смерти, разносящий по гаражу разлагающиеся останки детей.  Для медведя, для лисы зайчик кушать принеси!  Они повторяли сказанное сотни раз, разгоняясь и наращивая темп безумного хоровода. Слово одно за другим становилось громче и, казалось, не было на свете других звуков, кроме тех, что доносились с пастей зверей.  Ни шума ручейков, ни шелеста древесной гривы, ни утреннего пения птиц.  Ни школьных звонков, ни шуршания открывающихся тетрадей. Ни голосов родных, ни смеха до боли в животе, ни плача от счастья. Все пало в бездну с этой секунды. Есть только жажда. Есть плоть, которую надо разорвать. Есть лишь звериное.  Человеческого нет, не было и быть не может.  Они кинулись на обездвиженное тело, на сочащиеся желанным соком раны.  Клочки кожи взмывали вверх и опускались, как белый ледяной пух в январский вечер.  Рычание опаляло детские ноги, зубы с жадностью добирались до самых косточек Ромы, с характерным звуком отрывая мясо. Они глотали его с наслаждением, со смехом, наблюдая как Рома терял прежний оскал.  Они кусали шею, пальцы, они удовлетворенно вдыхали запах горячей плоти. Гараж принимал на свои стены алые брызги, полы довольствовались обгрызенными ногтями и волосами.  Что-то плюхнулось рядом с Антоном. Печень. — Ешь или мы примемся за тебя! — приказал Хозяин Леса.  Ты будешь съеденным. Обрывки тела замерзнут и врастут в углы, в двери, в каждое место черного гаража. Тебя будут искать, но не найдут даже варежки. Даже очков с толстенными линзами. Они разобьются. Будут разлагаться рядом. Или перевариваться вместе с тобой в чужих желудках.  — Выбирай, зайчик!  Жить монстром или умереть человеком?  Чавкать детским мясом, слизывая кровь с губ.  Поедать глазные яблоки, лопнувшие в когтистой лапе.  Жевать, расплываясь в улыбке, а потом выплевывать хрящи. Царапать гениталии, ублажать языком, а затем вырывать и перемалывать их во рту.  Кусок Ромы угодил в пасть зайчику.  Кровь налилась к рукам и ногам. Тепло волнами обтекало тело зайчика. Лед ужаса оттаял. Антон подошел к истерзанному подобию Ромки.  Это уже не Пятифанов. Это не главарь школьной банды.  Труп. И больше ничего.