Наколочки, оп, татуировочки

МихЮрич набивал себе уже не первую татуировку, но впервые это делал настолько молодой мастер. Вообще ему обычно было совершенно пофиг, кто бьет тату, да хоть в подъезде гвоздем, че он, не панк, что ли? Главное, пивком побольше влиться, и чтоб эскиз клевый был. А эскиз у него в этот раз охуенный — огромная кровавая Анархия на полгруди. Брутально, по мужицки, все как надо. Мастер этот выглядит так, будто работает первый день, хотя когда дело дошло до работы, очень строго глянул на МихЮрича и сказал убрать пиво и садиться на кушетку. Голубые глаза эти так властно и беспрекословно полоснули, что по всему телу пробежалась дрожь, и Миша послушался. Вот же наглец. Сколько ему? Двадцать, двадцать пять? Серьга в ухе торчит, цепь на ремне. Он че, из наших, что ли? Нос этот забавный вздернутый, уши топорщатся. Очаровательный. — Тебя как звать-то? Пацан наливал краску в мелкие колпачки, надевал перчатки, доставал какие-то баночки. — Андрей я. — А я Миха… кхм, — Миша почему-то запнулся и решил подчеркнуть свой возраст, поправляясь, — Михаил Юрич. — Понятно, МихЮрич. Че эт? Пацан глянул на эскиз на листке и озорно дернул бровью. Миха выпятил грудь колесом и горло заявил: — Это кровавая анархия. Сам придумал. — Хренота какая-то. Ловкие руки уже мазали грудь чем-то липким и переводили рисунок, а Миша тут же взорвался. — Да ты.. ты бля.. не понимаешь нихрена. Ты сопляк еще совсем. Че ты можешь там шарить, ё-моё? Хренота! Хренота знаешь че? Хренота твои, блин… Зажужжала машинка, и Миха осекся, потому что Андрей начал работу, и в его кожу воткнулась крупная спайка иголок. Миша зашипел. Ненавидел иголки. — И че, и че? Кропоткин этот твой четким мужиком был? Да не стебусь я. Андрей работал быстро, слушал благодарно, хоть и отвешивал иногда сомнительные смешливые комментарии. Миша поймал себя на мысли, что временами залипает на этом замечательном торчащем ухе, а хитрая белоснежная улыбка делает ему очень хорошо. Был еще один момент: Андрей одной рукой бил тату, а второй чем-то скользким смазывал кожу черт знает зачем, от этого было меньше больно, но еще получалось, будто бы он постоянно гладит Мишу по груди. Это было странно и одновременно волнующе. Горячие волны стекались по обнаженному торсу вниз, в пах. Стало только хуже, когда Андрей от усердия работы лизнул губы, и Миша почувствовал, как напряглось все его тело. Мастер, конечно же, это заметил. — Чего, МихЮрич, устали? Перерыв сделаем? Могу компрессик сделать, полежите на кушеточке, отдохнете. Ох, пацан… А ты со мной полежать не хочешь? — Э… кхм.. Не, не, какой перерыв?! Я че, блин, девка, что ли? — Заартачится Миша. — Давай, бей! Андрей пожал плечами и снова принялся за работу. Может, оно, конечно, ему показалось, но в этот раз пацан будто бы больнее вбивал краску в кожу. Миха сжимал зубы до хруста и морщился, пытаясь совладать с собой. А пацан только все ухмылялся, прекрасно зная, какие чувства доставляет. Отвлечься, надо на что-то отвлечься. Миша побегал глазами по кабинету, пытаясь ухватиться за какие-то предметы. Эх, жаль, что тут никого нет больше. В других студиях и хатах, где Миха бил себе тату, вечно кто-то крутился вокруг, и всегда было с кем попиздеть. Миша снова уперся глазами в молодого мастера, что задумчиво кусал губу, усердно работая. Это нормально, что Мишу возбуждает то, что ему делает больно какой-то юнец? Вроде же и мелкий совсем, но, черт, горячий в своей черной рубашке с закатанными рукавами. А руки, руки-то какие красивые.. И ушки красивые, и носик этот вздернутый, и глаза шальные, озорные, слегка надменные. Андрей время от времени взгляды кидал на Мишу, и у того яйца поджимались от этого. — А ты это.. Андрюх… а сколько лет тебе? Князев как-то со смешинкой на него глянул и выдал: — Возраст согласия уже имею. А затем, ехидно улыбаясь, вернулся к работе. Миша подвис. Что он имел в виду? Какой возраст согласия? Что это… Черт! Карие глаза округлились и Миша вытаращился на мастера. Это что, был намек? Блять.. вот же наглец. — МихЮрич, ну чего вы опять напряглись, — Андрей легонько пихнул его коленом в бедро, — Расслабить мышцы надо, ну. А то входить тяжело, — пацан снова нагло глянул в глаза Миши, плохо скрывая ухмылку. — Игла, имею в виду, плохо входит. Расслабьтесь. Он издевается, точно издевается — неслось в голове у Миши. Невозможно, чтобы фразы эти были двусмысленными просто так. И ухмылка эта. Точно издевается, никак иначе! Миша наблюдал за пацаном и все больше понимал, что эти смешные вихры на светлых волосах точно его заводят. Вообще-то пора бы вспомнить, что он мужик. Красивый, видный, статусный. Девчонки обычно к ногам только так сыпятся, достаточно только лишь бархатом своего голоса на сцене помурчать. Потому Миха напустил на физиономию весь секс и томность, на которую был способен, и спросил низким басом: — Андрей. А у тебя девушка есть? Князев смерил его оценивающим и каким-то уничижительным взглядом и дернул шальной бровью. — Вообще есть. Но для вас — нет. И звонко щелкнул латексными перчатками, снимая их и швыряя в урну. Черт, это тоже было горячо! — Все, МихЮрич. Сеанс окончен. Твоя уродская анархия теперь живет на сиське, можно гордо показывать всем, к кому клеишься. Андрей нагло хмыкнул и встал со стула, начиная прибирать свое рабочее место, оставляя Мишу с вытянутым лицом и от чего-то в миг набухшей ширинкой. Блять, да че этот пацан себе позволяет?! Хули он так с ним разговаривает, и какого черта это так нравится Мише? Сразу слетела эта спесь и взрослого и обворожительного МихЮрича, которая так сильно сводила с ума девчонок с первых рядов. Миша нахмурился, тыкая пальцем в пацана и грозно поднимаясь с кушетки. — Слыш, ты. Охерел, бля, я вообще-то тебе бабки плачу. Схуяли ты выебываешься весь день. Голос как-то по-дурацки предательски дрогнул. Андрей развернулся, тут же в два шага оказываясь рядом и прижимая всем собой Миху обратно к кушетке. — Да тебе это нравится, МихЮрич, — он нагло дернул носом, задевая кончик носа Миши. Ладонь скользнула на пах, крепко сжимая, и улыбка стала разительно шире. — Ооо. Точно нравится. Что, дядя, кинк на подчинение? Миша не знал, что такое кинк. Он знал только то, что если пацан не заткнется, то он ему врежет. Потому как правду, еще и в таком ключе, было слышать неприятно. Но в тот момент, когда Миша уже вдохнул поглубже, чтобы выдать новую порцию претензий, Андрей потянулся и поцеловал его, не переставая ухмыляться. Михе хотелось возмутиться. Очень хотелось. Повыебываться как обычно, разораться. Рассказать этому пацану, какой он самовлюбленный уебок и ничего не смыслит в жизни. Но рука на ширинке и настойчивый, упругий язык во рту мешали думать. Отключали совершенно все мысли, и Мише пришлось сдаться, признаваясь самому себе, что ему нравится. Нравится, черт возьми, и пацан этот, и как он с ним общается. Как он там сказал: кинк? Это что-то типа предпочтений? Если так, то Миша точно предпочитает этого пацана с его уверенными пальцами, что так приятно гладят ширинку. Ласка и поцелуй закончились так же быстро, как и начались, и Миша остался один на кушетке, глупо хлопая глазами. — Э! Че ты? — Вали, сказал же, сеанс окончен. Лицо снова вытянулось, а Андрей довольно ухмыльнулся. — Шевелись давай, МихЮрич, у меня новый клиент скоро. — Бля, ну в смысле? Миша расстроенно следил за мельтешащим пацаном, что прибирал студию и готовил ее к следующему клиенту. — Давай, давай, — подгонял Андрей. — Собирай свои сиськи с анархией и проваливай. Бабки скинешь на карту. Миха буквально задохнулся от такого хамства и наглости. Какого черта этот пацан продолжает так с ним разговаривать? И какого черта Миша все еще тащится от этого? Предательский член стоял, больно упираясь в ширинку, и опадать совсем не собирался. Миша грозно поднялся и навис над пацаном, остервенело застегивая рубашку. — Ты слыш, я тебе за твои выкрутасы вообще ниче переводить не буду. Андрей скучающе глянул на него через плечо и продолжил свою приборку. — Переведешь, переведешь. Еще и чаевые накинешь. Он усмехнулся и подмигнул Мише. У того сейчас, кажется, загорятся штаны. Андрей развернулся к нему лицом, окидывая оценивающим взглядом с головы до ног. — Я заканчиваю в одиннадцать. Привезешь красное сухое и свою подготовленную задницу. А сейчас вали. Он всучил охреневшему Мише его сумку и, смешливо чмокнув на прощание в нос, вытолкал за дверь.