A world without us

      Рождество в Чикаго — всегда яркий и хаотичный праздник, захватывающий даже суровые улицы Южной стороны. Город, будто пропитанный бетонным холодом, оживает от сотен огоньков, гирлянд и ёлочных базаров, которые раскидываются на перекрёстках. Но здесь всё перемешано: роскошь центра с его сверкающими небоскрёбами соседствует с простыми кварталами, где украшения — это пара лампочек, прикрученных к двери, или старый пластиковый Санта, стоящий на крыше покосившегося крыльца.       Ветер с озера Мичиган пробирает до костей, а снег лежит грязными полосами вдоль тротуаров, но на это мало кто обращает внимание. На Уиллис-Тауэр мерцают праздничные огни, а по Величественной Миле люди толпятся в поисках подарков, наполняя улицы смехом, разговорами и запахами кофе с корицей.       В пригородах жизнь будто замирает: небольшие домики сверкают разноцветными гирляндами, а на их крыльцах стоят снеговики, кто-то смешной и кривой, как будто слепленный наспех. Однако в южных районах города атмосфера другая — здесь Рождество чувствуется в тёплом свете из окон, где семьи собираются на ужин, и в звуке рождественских песен, доносящихся из машин, проезжающих по узким улочкам.       В каждом уголке Чикаго Рождество выглядит по-своему: где-то сверкающее и роскошное, где-то грубоватое и слегка потёртое, но везде искреннее. Это праздник, который объединяет контрасты города и наполняет холодные зимние улицы неожиданным теплом.       И только в один дом каждый год Рождество приносит настоящий балаган.       — Давай игрушки сюда, — говорит Йен, последний раз поправляя ёлочные ветки. — Мик?        Он поворачивает голову, и довольная улыбка на его лице сразу же спадает, как только он видит брюнета, лениво раскинувшегося на диване и равнодушно листающего соц-сети в телефоне.        — Микки!        — Что?        Рыжий недовольно кладёт руки на бёдра, в то время как Милкович даже не смотрит в его сторону.        — Я просил тебя найти ёлочные игрушки в чулане и принести их сюда.        — Ага. Дай мне минут пять.        — Прошло уже тридцать пять!       Суета началась ещё с утра.       Йен, как всегда в своём репертуаре, бегал по квартире, развешивая гирлянды, обклеивая окна, разбрасывая повсюду новогодние подушки… абсолютно каждая комната буквально утопала в декоре, ибо Галлагер желал, чтобы всё выглядело максимально атмосферно. А рождественский вечер был расписан в его голове ещё в ноябре, неотъемлемая часть которого — традиционное семейное застолье. Он спланировал всё, от нарядов до цвета чёртовых салфеток. Так что всё должно было быть идеально.        Если бы не одно «но»…        Микки не впечатляли ни золотые шары, ни запах хвои, ни блестящий плед, купленный Йеном накануне, и который он аккуратно разложил на диване, чтобы, так сказать, «добавить волшебства». Дело в том, что для Милковича Рождество никогда не было праздником. Для Микки это всегда сводилось к новым семейным скандалам, дешёвому алкоголю и чересчур шумным соседям. Именно поэтому он привык игнорировать все эти пышные ёлки, разноцветные огоньки и радостные толпы.       Он привык не верить.        — И что? — не оборачиваясь, отзывается Микки.        — Ты хоть раз можешь сделать то, о чём тебя просят? — раздражённо спрашивает Йен, размахивая руками.        — Я сказал сделаю, значит сделаю, — спокойно отвечает Микки, по-прежнему не двигаясь. — Ты не можешь подождать?       — Тридцать пять минут — это уже не «подождать», Микки, это игнор! — Йен сжимает кулаки, чувствуя, как внутри закипает злость. — Всё всегда заканчивается тем, что я делаю всё сам.       Молчание.        Йен стискивает зубы, чувствуя, что ещё чуть-чуть — и он сорвётся. Он делает резкий вдох и отступает на шаг, будто пытаясь поставить между ними невидимую стену.       — И как только совести хватает… — его голос становится тише, но в нём всё ещё звучит разочарование.       — Да что ты от меня хочешь?! — Микки раздражённо поворачивает голову.        — Ничего, — Йен отводит взгляд, заставляя себя сделать ещё шаг назад. — Забудь. Я сам всё сделаю.       Он разворачивается и уходит в другую комнату, оставив Микки на диване. Тот проводит его взглядом, нахмурившись, но ничего не говорит.                     С того момента они больше не разговаривали. Напряжение висело в воздухе, как густой дым, от которого хотелось закашляться, если не задохнуться. Йен молча обедал, стараясь не смотреть в сторону Микки, который, закинув ноги на стол, по-прежнему утыкался носом в телефон с, казалось бы, абсолютным безразличием.       Ни единого взгляда, ни единого слова. Только глухое цоканье ложки о тарелку и периодическое жужжание уведомлений с экрана Микки.       Они избегали друг друга как могли. Йен старательно занимался делами по дому: перемывал посуду, пылесосил, перебирал какие-то коробки в чулане, и всё нарочито шумно. Микки в свою очередь нашёл себе место на том же диване, перелистывая каналы на телевизоре и стараясь не поддаваться на явные провокации.        Так прошёл весь день. Они находились в одной квартире, но казалось, будто в разных мирах. Каждый был уверен, что другой обязан сделать первый шаг, и оба упрямо держались своей позиции.       Когда солнце начинает садиться, Йен, едва сдерживая раздражение, пытается развесить очередную гирлянду, но путается в проводах. В это время Микки, лениво протягивая руку к пульту, задевает стакан с водой, стоящий на столе.       — Ты издеваешься?! — вспыхивает Йен, резко обернувшись.       Милкович поворачивает голову, нахмурившись.       — Это просто вода. Чего ты заводишься?       — Заебало твоё безделье, вот чего.        — Началось, — вздыхает Микки, наконец встретившись с горящими зелёными глазами. — Слушай, твои «рождественские идеалы» — это не моё. Зачем столько суеты? Я и без этой мишуры нормально проживу.       — Это не «мишура», Микки, — Йен шагает ближе, в голосе прорывается всё то раздражение, что он держал в себе на протяжении целого дня. — Это называется забота. Праздник. Семья, в конце-то концов, а ты даже не удосужился задницу поднять.       — Забота? Похоже, у нас с тобой разные понятия о заботе, — дерзко бросает Микки, поднимаясь с дивана. — Если бы ты слушал, что я говорю, а не носился по магазинам всю неделю как угорелый, ты бы знал, что мне это всё в хер не упёрлось.       Йен чувствует, как кровь в жилах закипает.       — Да я же для нас стараюсь!       — Для себя! Ты стараешься для себя. Это тебе нужна «волшебная сказка», а я не обязан играть в эту дебильную игру.        — Дебильную игру?! — Йен повышает голос, его лицо краснеет от гнева. — Знаешь, Микки, это переходит все границы. Ты ни черта не можешь сделать, только сидишь и жалуешься!        — Может, я просто не хочу делать то, что мне нафиг не нужно? Ты думаешь, я об этом мечтал? О ёлках, игрушках, семейных посиделках? Это твои грёбаные мечты, Йен, не мои!       — Да что с тобой не так?! — кричит Йен, в отчаянии размахивая руками. — Почему ты всегда всё обесцениваешь? Это Рождество, праздник, который люди проводят вместе!        Микки закатывает глаза и фыркает.       — Это просто ещё один день, Галлагер. Не понимаю, почему все так за него цепляются…        — Просто день?! Это… — хотел было закричать Йен, но от разочарования теряет все силы, — впрочем… неважно. Ты в своём репертуаре. Как всегда, всё упрощаешь.        — А ты, как всегда, всё усложняешь, — огрызается Микки, его голос повышается. — Думаешь, если я повешу грёбаную гирлянду или напялю на себя разноцветный свитер, то стану вдруг неизмеримо счастливым? Это не работает, Йен!       — Может, для тебя и не работает, — огрызается рыжий, его руки сжимаются в кулаки. — Но мне это важно. Я хочу праздновать, хочу хоть на один день избавиться от сраной рутины.        — Ну так празднуй, кто тебе мешает? — бросает Микки, махнув рукой. — Только меня в это не втягивай.        — Не втягивай?! Ты сам по себе не хочешь быть частью чего-то! Это не про гирлянды и игрушки, Микки, это про то, чтобы быть вместе, чтобы делить что-то!       Микки смеётся, коротко и зло.       — Быть вместе? Серьёзно? Ты называешь это «вместе»? Это твоя попытка вбить мне в голову, что я должен любить то, что любишь ты.       — Да потому что ты даже не пытаешься! — Йен делает шаг вперёд, его глаза сверкают. — Ты всё время отмахиваешься, как будто ничего не имеет значения!       — Потому что не имеет, Йен! — кричит Микки. — Это тупой праздник! Это всего лишь дата в календаре, и я не обязан притворяться, что мне это нужно.       Йен замирает на мгновение, его лицо искажает обида.       — Значит, всё, что важно для меня, для тебя — пустое место?       Микки сжимает челюсти, смотрит прямо в глаза Йену.       — Я не хочу, чтобы меня заставляли. Если тебе это важно, делай это сам, но меня оставь в покое.       — То есть на ужин ты не идёшь?       — Не иду.       — Микки, ты… ты охренел? — тихо говорит Йен, его голос дрожит, но после срывается на крик. — Да ты хоть понимаешь, что несёшь?! Это не просто тупой праздник, это важно для меня! Для нас!       — Для тебя! — орёт в ответ Микки, размахивая руками. — Это важно для тебя! А мне плевать на твои долбанные традиции и эти сраные праздники! Зачем ты постоянно лезешь ко мне со своей хренью?!       — Потому что ты ничего не ценишь, Микки! Ничего! — Йен вскидывает руки, его лицо краснеет от злости. — Я пытаюсь сделать что-то хорошее, а что делаешь ты?!        Микки подступает ближе, почти сталкиваясь с ним лбами.       — Я не просил тебя устраивать этот цирк! Меня достало, что ты всё решаешь за обоих!       — Потому что ты ведёшь себя как ребёнок! — Йен кричит так громко, что его голос срывается. — Вечно ноешь, вечно убегаешь!       — А ты вечно цепляешься ко мне со своим «Давай сделаем то», «Давай сделаем это»! Да пошёл ты!       Йен замолкает на секунду, его глаза сверкают от ярости и обиды. Он кивает, ухмыляясь, но в его улыбке нет ни капли тепла.       — Может, мне действительно стоит. Может, тебе было бы проще, если бы меня не было.       — Да! — вырывается у Микки прежде, чем он успевает остановиться.       — Отлично, — Йен криво усмехается и поворачивается к выходу из гостиной. — Лучше бы я тебя вообще не встречал, — его голос глухой, почти пустой, но в нём звучит то, чего Микки никогда не хотел слышать — усталость.       Разочарование.       Он выходит, оставляя Милковича в пустой комнате, где теперь слышно только удаляющийся гул праздника снаружи.       Зайдя в спальню, в порыве гнева, он громко хлопает дверью, дабы ещё раз подчеркнуть, в каком состоянии сейчас находится. Его движения резкие, почти судорожные: Йен срывает с себя футболку, бросает её на пол, потом с раздражением стягивает носки, словно каждая мелочь вокруг только подливает масла в огонь.       Он бросает взгляд на кровать, но не торопится ложиться. Вместо этого раздражённо садится на край, тяжело вздыхая, запуская руки в волосы и нервно взлохмачивая их. Его мысли скачут от одного обвинения к другому, словно внутренний диалог никак не может остановиться.       В какой-то момент он яростно бросает телефон на прикроватную тумбочку, издавая глухой звук, и почти машинально выключает свет, оставляя комнату в полутьме. Тяжело вздыхая, он всё же ложится, но неуклюже, с раздражением натягивая на себя одеяло.       Повернувшись к стене, Йен сжимает зубы, его тело напряжено, как струна, а мысли всё ещё продолжают кипеть. Каждый его вздох кажется слишком громким, сердце стучит быстрее обычного. Но даже в гневе, в глубине души, он ждёт, что дверь откроется и Микки, как всегда, всё же придёт помириться.       Он засыпает.               

⟡ ݁₊ .🎄.₊ ݁⟡

                    Йен открывает глаза от резкого крика, раздающегося где-то за стеной. Секунда на то, чтобы сфокусироваться, и шум становится чётче: кто-то ругается, кто-то смеётся, где-то хлопает дверь. Он моргает, чувствуя холодный утренний воздух на лице, и осознаёт, что в комнате пахнет пылью, еловыми ветками и едва различимым ароматом выпечки.       — Йен! — голос Дебби звучит уже ближе. Слишком близко. Через мгновение дверь с грохотом распахивается, и её рыжая голова выглядывает внутрь. — Твою мать, ты ещё спишь?! Вставай давай! Липу нужна помощь. Эта чёртова ёлка застряла в дверях, а Карл только ржёт!       — Что? — Йен поднимается на локте, морща лоб. Он оглядывается: узкая кровать, небрежно скомканное одеяло.        — Ты глухой? — не дожидаясь ответа, Дебби уже исчезает, продолжая выкрикивать что-то про ветки и ножовку.        Йен растерянно оглядывается ещё раз.        За окном серое зимнее утро, и снаружи раздаются приглушённые возмущения Липа:       — Ну, попробуй с этой стороны! Нет, балбес, не так!       Йен с силой протирает лицо ладонями. Что-то не складывается.       Он смахивает одеяло и садится на край кровати, стараясь собраться с мыслями. Ступни касаются холодного пола, возвращая его в реальность, но странное чувство дезориентации не отпускает. Всё вокруг кажется одновременно знакомым и чужим.       Он натягивает джинсы, которые лежат у кровати, накидывает толстовку, и, зевая, выходит в коридор. Гул голосов усиливается: снизу доносятся раздражённые выкрики, стук, а затем хриплый смех Карла.       Йен начинает спускаться по лестнице, цепляясь за прохладные перила. На полпути его окликает Дебби, стоящая у входной двери с руками на бёдрах:       — Наконец-то! Давай сюда! — она машет рукой, указывая на ёлку, застрявшую в дверном проёме.       Ёлка внушительных размеров и вся осыпанная снегом. Лип, с перекошенным лицом, упирается плечом в её ствол снаружи, пока Карл, стоя в стороне, едва сдерживает смех.       — Её надо протолкнуть! — кричит Лип, заметив Йена. — Давай, хватай снизу!       Йен подходит ближе, слегка морща лоб. Он протягивает руки, упирается в шершавую кору и начинает давить. Снег сыпется ему на руки и лицо, но он молча продолжает.       — Сильнее! — выкрикивает Лип.       — Сильнее? Ты уверен, что она вообще сюда войдёт? — Йен смотрит на него, чувствуя, как в руках начинают ныть мышцы.       — Если снесём дверь, точно войдёт, — смеётся Карл.       — Заткнись и помогай! — кричит Дебби, по-своему подключаясь к общему хаосу.       Спустя несколько напряжённых секунд ёлка с громким треском и обилием облетевшей хвои наконец-то протискивается внутрь. Йен, отдышавшись, выпрямляется, стряхивая с себя снег и обломанные иголки.       — Отлично. Теперь куда её? — спрашивает он, всё ещё чувствуя смутное ощущение, будто эта картина и эти голоса происходят в каком-то странном сне.       Лип утирает пот со лба и оглядывается.       — Пока просто поставим, а там разберёмся. И, кстати, доброе утро.       Йен открывает рот, чтобы ответить, но его перебивает Дебби:       — Охренительно доброе, — ворчит она. — Карл, ты достал песок?        — Ага.        — Ну, так неси!        Карл притаскивает ведро с песком, которое стояло на заднем дворе, оставляя за собой грязные следы на полу. Йен, держась за ствол ёлки, пытается удерживать её в вертикальном положении, пока Дебби суетится вокруг с рулеткой, пытаясь убедить всех, что дерево стоит криво.       — Нормально она стоит! — раздражённо выпаливает Лип, наклоняясь, чтобы утрамбовать песок вокруг ствола. — Будешь придираться, в следующий раз сама пойдёшь за ёлкой.       — Да посмотри же! — Дебби тычет пальцем в верхушку. — Она в сторону заваливается.       Йен тяжело вздыхает:       — Дебс, никто даже не заметит. Всё равно завесим гирляндами.       Тут входная дверь с грохотом распахивается, и на пороге появляется Фиона, нагруженная несколькими бумажными пакетами. Джимми, следуя за ней, тащит ещё больше, пытаясь поймать баланс, чтобы ничего не уронить.       — Ну что, вы ёлку хоть поставили? — бросает Фиона, глядя на всё происходящее в комнате. — И кто, чёрт возьми, тащит в дом грязное ведро, не подстелив что-нибудь?       — Рад тебя видеть, Фи! — язвит Лип, стряхивая песок с рук. — Всё под контролем.       — Конечно, под контролем, — огрызается она, проходя мимо и ставя пакеты на стол. — Карл, а ты почему до сих пор тут?! Ты должен был зайти за индейкой!       Карл, стоящий в стороне с банкой газировки, оборачивается:       — Что? Я думал, это Йену поручили.       — Серьёзно? — Фиона прищуривается, подбоченившись. — Ты был на кухне, когда я всё расписала! Ты сидел там и жрал чипсы!       — Ну, значит, плохо расписала, — парирует Карл, пожимая плечами.       — Ты издеваешься? — голос Фионы подимается на октаву. — Сейчас утро перед Рождеством, магазины забиты! Где я тебе индейку найду?!       — Окей, — вмешивается Джимми, осторожно опуская пакеты на пол. — Все дышим глубже. Я могу съездить за индейкой, если надо.       — Не надо! — бросает Фиона, даже не глядя на него. — Карл сам пойдёт.       Карл фыркает:       — Может, я просто откажусь от еды? Чего напрягаться ради птицы?       — Карл! — Фиона взрывается. — Двигайся уже, пока я тебя не вышвырнула вместе с этой ёлкой!       Йен, прислонившись к стене, наблюдает за сценой, чувствуя, как в нём разгорается смешок. В этой бесконечной суете есть что-то одновременно абсурдное и до боли привычное.        Он улыбается, скрестив руки на груди, и смотрит на ёлку, которая всё ещё стоит немного криво. Лип утрамбовывает песок, чертыхаясь себе под нос, пока Дебби, словно не замечая накалившейся обстановки, уже разворачивает гирлянды, подбрасывая Йену обмотанные клубки проводов.       — Так и будешь стоять как мебель?       — Помогаю, как могу, — отзывается Йен, вытягивая одну из гирлянд и лениво перебирая запутанные провода. Его улыбка становится ещё шире, когда Фиона, не дождавшись Карла, хватает его за рукав и тащит к двери.       — Если ты не можешь сам, я с радостью тебе помогу! — она хлопает дверью прямо у него за спиной, и голос Карла уже слышится снаружи: «Ладно-ладно, я иду!».       Джимми тем временем начинает раскладывать продукты по кухне, как будто весь этот хаос его совершенно не касается. Йен мельком глядит на него и вдруг ловит себя на мысли, что всё это — яркие лампочки, запахи, крики — вызывает чувство тёплого дежавю.       — Эй, ты в порядке? — спрашивает Дебби, бросив на него взгляд, когда снова просовывает в его руки ещё один моток гирлянды.       Йен моргает, возвращаясь в реальность.       — А? Да. Просто задумался.       Дебби ничего не говорит, только закатывает глаза и возвращается к развешиванию гирлянд. Йен помогает поднять одну из веток, обматывая её проводами, и мельком замечает, как Лип наблюдает за ним с прищуром, но ничего не говорит.       — Хорошо хоть ёлка влезла, — бормочет Лип, поднимаясь с пола. — Не хватало ещё тащить её обратно.       Йен кивает, глядя, как Дебби подключает гирлянды к розетке. Мерцающие огоньки зажигаются, заполняя комнату мягким разноцветным светом. Всё выглядит странно уютным, почти слишком нормальным для дома Галлагеров.       Через минуту из кухни начинает доноситься запах гари, сначала слабый, но быстро становящийся всё более резким.       Джимми первым поднимает голову, принюхиваясь, и оборачивается к Фионе:       — Эй, это нормально?       Фиона хмурится, потом резко распахивает глаза.       — Чёрт, что опять сгорело?!        В этот момент Дебби срывается с места, словно осознав, что произошло, и бежит к кухне, крича:       — Моё печенье! Да какого чёрта!       Йен автоматически шагает за ней, но останавливается, услышав, как она в панике ругается:       — Твою ж мать! Это уже вторая партия!       Звук открывающейся духовки, сопровождающийся клубами дыма, разносится по всему дому.       — А говорила, что учишься готовить. Видимо, прогресс так себе, — лениво кричит Лип из гостиной, даже не поворачиваясь. — Или это такой новый рецепт угольного печенья?       — Пошёл ты! — огрызается Дебби, вытаскивая противень и швыряя его на стол. — Йен, ты же обещал мне помочь!       — Я вообще-то… — начинает Йен, но тут осекается, внезапно почувствовав странное напряжение внутри. Что-то в происходящем кажется ему неправильным, не на своём месте.       Дебби продолжает кипеть, отмахиваясь от дыма полотенцем.       — Ну, зашибись! Теперь у нас даже нормальных печений не будет!       Йен стоит неподвижно, чувствуя, как его взгляд плывёт. Что-то не сходится. Он пытается отогнать странное чувство, но вместо этого слова срываются сами собой:        — А где Микки?       Комната замирает на несколько мгновений. Даже Лип, готовый отпустить очередную шутку, поднимает на него недоумённый взгляд.       — Что? — переспрашивает Фиона, приподняв бровь.       Йен моргает, словно только сейчас осознав, что сказал это вслух. Он оглядывается, словно ожидая, что Микки вот-вот выйдет из-за угла с очередной колкой шуткой.       Но его нигде нет.       — Какой Микки? — спрашивает Дебби, вытирая руки полотенцем.        Йен, растерянный, окидывает взглядом всех, будто проверяя, не шутят ли они.       — Что значит «Какой Микки»? Мой муж, — голос его дрожит, и он сам удивляется этой слабости.       Дебби хлопает глазами, будто он только что сказал что-то совершенно абсурдное.       — Твой… кто? — она качает головой. — Йен, ты о чём? Он уже года два как не живёт в Чикаго.       — Что за бред? — Йен шагает ближе, его взгляд мечется от одного лица к другому. — Мы вместе уже… двенадцать лет, два из которых в браке.       — Ты точно в порядке? — осторожно спрашивает Дебби, отходя от кухонного стола. Она смотрит на Липа, потом на Фиону, явно пытаясь понять, что происходит. — Может, тебе приснилось?       Йен горько смеётся, но в этом смехе совершенно не присутствует радость.       — Ты шутишь, да? Это всё просто грёбаная шутка, я прав?        — Никто не шутит, Йен, — Лип складывает руки на груди. — Я видел Микки последний раз, когда он продавал родительский дом, собираясь в какую-то дыру…        — Хватит! — Йен резко вынимает телефон из кармана, трясущимися руками открывая галерею. — Я вам сейчас покажу! У нас куча фото. Свадьба, путешествие в Вегас… Вот!       Он прокручивает экран, но там только обычные снимки: селфи с Дебби, какие-то пейзажи, неизвестные ему дипломы. Никаких следов Микки. Ни единого пикселя.       Йен останавливается, пальцы на экране замирают, а в груди начинает нарастать чувство паники.       — Не может быть… — шепчет он, в то время как его лицо бледнеет.       Дебби подходит ближе, заглядывая в его телефон.       — Йен, вы ведь даже не дружили, вы… никогда не общались. Может, тебе правда это просто приснилось?       Йен поднимает на неё взгляд, полный недоумения и возмущения.       — Это не могло мне присниться. Мы жили вместе, мы… Твою мать, я выходил за него у всех вас на глазах!        Фиона подходит с другой стороны; она двигается медленно, как будто перед ней напуганный ребёнок.       — Йен, я думаю, тебе стоит пойти наверх и прилечь, — шепчет она, кладя руку на широкое плечо. — Вся эта предрождественская суета… мы все немного сходим с ума.        Но он не слушает. Его сердце бешено колотится, а голова идёт кругом. Он снова прокручивает галерею, будто фотографии могут появиться сами собой.        Но их нет. Совсем.       Неожиданно, входная дверь распахивается, и в дом входит радостная Мэнди. Все одновременно поворачивают головы в её сторону; на девушке красивое бежевое пальто и ярко-красная рождественская шапочка со звенящим бубенчиком на конце.        — С наступающим Рождеством всех! — радостно кричит она, озаряя всех своей белоснежной улыбкой.       — Вот же! — восклицает Йен, срываясь с места.       — О, Йен, я как раз за… Ай! — как только рыжий побегает к девушке, он хватает её за запястье и быстрым шагом ведёт на кухню.        — Вот, Мэнди Милкович — младшая сестра Микки!        — И? — спрашивает Фиона, вскинув бровь. — Мы все об этом в курсе. Вы ещё со школы дружите.        — А что происходит? — недоумевает девушка.        — У Йена крыша едет, ничё нового, — усмехается Лип, направляясь к лестнице. — Я пошёл ёлочные игрушки искать, дальше без меня.        — Да не едет у меня крыша! Господи Иисусе, я…        Йена прерывает ещё один резкий хлопок входной двери. Карл вваливается в дом, волоча за собой замёрзшую тушку птицы в огромном пластиковом пакете.       — Народ, я достал индейку! — заявляет он, бросив пакет на ближайший стол. — Надеюсь, это того стоило. Представляете, меня какая-то сумасшедшая за неё чуть не придушила! Жаль удостоверение оставил, было бы о-о-очень весело.        Фиона сразу же переключает внимание на него, махнув рукой в сторону кухни:       — Отлично, неси сюда. Дебс, поставь воду для разморозки. Джимми, где приправы? Карл, едрит твою налево, куда в ботинках?! Ты снег по всему полу тащишь!       Суета вокруг кухни разгорается с новой силой, и Йену остаётся только смотреть, как остальные погружаются в привычную суматоху. Он пытается прийти в себя, но всё ещё чувствует, будто находится не на своём месте.       Рядом с его ухом появляется Мэнди; её голос звучит мягче и спокойнее, нежели шум остальных:       — Эй, ты готов?       Йен оборачивается к ней, озадаченно нахмурившись.       — К чему?       Мэнди смотрит на него с лёгким недоумением.       — К ярмарке. Ты же обещал пойти со мной, — она улыбается, слегка склонив голову набок. — Не передумал?       Йен замирает, понимая, что не имеет ни малейшего понятия, о чём она говорит.       — Я… — он запинается, оглядываясь вокруг, будто надеется найти подсказку.       Но Фиона уже подходит к ним, хлопнув Мэнди по плечу.       — Поможешь нам? Если не хочешь возиться с индейкой, можешь картошку почистить.       Мэнди кивает, не задавая лишних вопросов, и скрывается на кухне. Йен остаётся стоять в центре комнаты, чувствуя, как его сердце глухо бьётся в груди.       Его взгляд падает на куртку, висящую у входной двери. Не раздумывая, он подходит, натягивает её на себя, вытаскивает пачку сигарет из кармана и выходит на крыльцо.       Холодный воздух обжигает лицо, и Йен глубоко вдыхает, чувствуя, как дым первой затяжки обжигает лёгкие. За дверью продолжается шум, смех и громкие разговоры, но всё это кажется ему бесконечно далёким.       Он смотрит на пустую улицу, укрытую серым зимним светом, и чувствует, как в его голове всё сильнее запутываются мысли.       Микки.        Это не сон. Это не галлюцинация. Он не мог так просто исчезнуть.       Но тогда почему все ведут себя так, как будто не помнят его?                     Йен продолжает стоять на крыльце, делая длинные затяжки, пока бледные веснушчатые руки не начинают подрагивать от холода. Дверь за его спиной тихо скрипит, и на улицу выходит Лип, держа в руке две бутылки пива.       — Что, решил сбежать от семейной идиллии? — с улыбкой спрашивает он, протягивая одну из бутылок Йену.       Рыжий берёт уже открытое пиво и молча глотает. Лип упирается спиной в дверь, и какое-то время оба просто смотрят перед собой. Морозный воздух обжигает лёгкие, но тишина на крыльце на удивление успокаивает.       — Ладно, — наконец говорит брат, разрывая молчание. — Что происходит, чувак?       Йен глубоко вздыхает, прижимая холодную бутылку к губам, прежде чем ответить.       — Я не знаю, Лип. Я… я ничего не понимаю, всё это так странно.       — Что именно? — Лип бросает на него внимательный взгляд.       Йен хмурится, опуская взгляд на свои ботинки.       — Всё. Микки… Мы с ним вместе уже столько лет, мы пережили столько дерьма. Я знаю его, как самого себя.       — Йен… — начинает Лип, но тот поднимает руку, останавливая его.       — Нет, дай мне сказать, — голос рыжего дрожит, но он продолжает. — Мы познакомились, когда мне было пятнадцать. Поженились два года назад. Живём в Вест-Сайде, снимаем квартиру на Брукс-авеню.        Лип молчит, слегка нахмурившись, но не перебивает. Йен тянется за новой сигаретой, зажигает её и делает глубокую затяжку, пытаясь успокоиться.       — Вчера вечером мы поссорились, — продолжает он. — Я украшал квартиру. Он не хотел мне помогать, потом отказался пойти со мной на ужин, а я… я сорвался. Накричал на него из-за всей этой ерунды, и сказал…       Йен замолкает, будто слова застревают у него в горле.       — Что ты сказал? — тихо спрашивает Лип.       Йен сжимает бутылку так сильно, что костяшки белеют.       «Лучше бы я тебя вообще не встречал»       Лип хмурится сильнее, не понимая, но чувствуя, как тяжесть этого диалога проникает в воздух вокруг них.       — Йен?       — Неважно, — Йен поднимает голову, его глаза красные, но полны решимости. — Что-то случилось. Я… Я как-то… Я всё испортил.       Лип долго смотрит на него, а затем просто отхлёбывает из своей бутылки.       — Ну, это в твоём стиле, конечно, — бормочет он.        Йен молчит, глядя куда-то вдаль. Он не знает ответа, но понимает одно: если он всё испортил, значит, он должен это исправить.       Рыжий запускает пальцы в волосы, стараясь собраться с мыслями. Его глаза лихорадочно блуждают, как будто он пытается найти доказательства своей правоты хотя бы в самом себе.       — Лип, я не сумасшедший, — начинает он, дрожащим голосом. — Ты должен мне поверить. Всё это… это не бред, — Лип глядит на него, нахмурившись, но не перебивает. — Я не мог это выдумать, понимаешь?       — Я не говорю, что ты это выдумал, — осторожно отвечает Лип, также закуривая сигарету. — Но, Йен, послушай. Это звучит… ну, ты сам знаешь, как это звучит. Ты уверен, что не перепутал что-то? Может, это из-за лекарств или из-за… я не знаю, стресса…        — Нет! — Йен отскакивает, резко развернувшись к нему. — Это не из-за лекарств, и не из-за стресса! Я помню, Лип! Я могу доказать это!       — Да? — Лип подавляет смешок, пытаясь сохранить спокойствие, хотя явно сбит с толку. — И как же?       Йен опускает взгляд на свою руку, словно только что вспомнил что-то важное.       — Татуировка. У меня есть татуировка. На предплечье. Я сделал её на нашу с ним годовщину.       Он закатывает рукав куртки и замирает, уставившись на свою кожу.        Там ничего нет.        Чистая, бесцветная кожа. Никаких татуировок.       — Нет… — выдыхает Йен, его глаза расширяются. Он проводит рукой по коже, будто татуировка может быть скрыта где-то под поверхностью. — Нет, этого не может быть…       Лип выпрямляется, теперь уже серьёзно обеспокоенный состоянием брата.       — Это… это какой-то грёбаный ад, — бормочет рыжий, чувствуя, как в панике сжимается его горло. Он поднимает взгляд на Липа, полный отчаяния. — Я не сумасшедший, Лип.       Старший брат смотрит на него долго и напряжённо, но сказать ничего не успевает — дверь снова открывается, и на крыльце появляется Мэнди.       — Йен, ну сколько тебя ждать? — с раздражением спрашивает она, скрестив руки на груди. — Ярмарка закроется через пару часов. Если мы не пойдём сейчас, я не успею ничего посмотреть!       Йен моргает, словно выныривая из собственного кошмара, и уставляется на неё. Её слова звучат будто издалека.       Мэнди поджимает губы, прищурившись.       — Ты что, передумал?       Лип бегает глазами между девушкой и братом, а после смотрит на Йена так, будто тот вот-вот взорвётся.       — Может, тебе и правда стоит проветриться.       Йен несколько секунд молчит, потом, тяжело вздохнув, опускает голову.       — Ладно, пойдём.       Он чувствует себя опустошённым, словно внутри него что-то оборвалось. Но оставаться здесь, под этими напряжёнными взглядами, невыносимо.       — Неужели, — бросает Мэнди, уже двигаясь к тротуару.       Лип спускается к мусорному баку и выбрасывает бутылку. Он смотрит Йену и Мэнди вслед, и мысленно задаётся одним единственным вопросом: Что, чёрт возьми, происходит с его братом?              

⟡ ݁₊ .🎄.₊ ݁⟡

                    Ярмарка, находящаяся в самом центре города, кипит жизнью. Кругом сияют гирлянды, свисающие с деревянных навесов торговых рядов, освещая площадь мягким золотистым светом. В воздухе чувствуется смесь праздничных ароматов: пряного глинтвейна, свежевыпеченных булочек с корицей, карамели и хвои. Лёгкий мороз щипает щёки, но людей это, похоже, совсем не волнует — они смеются, болтают, наслаждаясь моментом.       Повсюду прилавки с товарами: аккуратно разложенные рождественские украшения, игрушки ручной работы, свечи, пледы и шарфы из мягкой шерсти. В одном углу стоят огромные металлические чаны с горячим шоколадом, в другом — жарят каштаны и сосиски на углях. Рядом с каждым киоском толпятся люди; кто-то выбирает подарки, а кто-то дожидается свою порцию угощения.       В центре площади возвышается огромная рождественская ёлка, наряженная яркими шарами, лентами и покрытая тонким слоем снега. У её подножия дети водят хороводы, а родители стоят в сторонке, делая фотографии на память. Повсюду звучат рождественские мелодии, раздающиеся из скрытых динамиков, а смех детей сливается с перезвоном колокольчиков.       Вдоль площади расставлены деревянные скамейки с мягкими пледами, на которых отдыхают прохожие, греясь напитками в бумажных стаканчиках. На одном из прилавков стоят высокие стеклянные банки с разноцветными леденцами, и малыши тянут к ним ручки, требуя у родителей купить хоть одну.       Йен и Мэнди бродят по ярмарке, затерявшись в суете праздничного вечера. Девушка, кажется, наслаждается всем, что происходит вокруг, её глаза горят, словно она снова стала маленькой девочкой.       — Смотри, какой милый олень! — восклицает она, подталкивая Йена к стенду с деревянными игрушками.       Продавец, пожилой мужчина с густой седой бородой, улыбается им, показывая, как двигаются ножки деревянного оленя, когда дёргаешь за ниточку. Мэнди, не в силах удержаться, покупает одну и оборачивается к Йену:       — Помнишь, как мы в школе делали такие же из картона, чтобы повесить на ёлку?       Йен рассеянно кивает, его мысли витают где-то далеко. Мэнди, впрочем, этого не замечает — она находит интерес в каждом уголке. Она тащит его дальше, и вскоре они подходят к стенду, где продаются карамелизированные яблоки, конфеты и гигантские леденцы в форме тросточек. Мэнди долго выбирает, пока, наконец, не берёт яблоко.       — Попробуй, — предлагает она, подавая Йену фрукт на палочке.       — Нет, спасибо, — отказывается он, пытаясь улыбнуться.       — Я сказала попробуй.       Йен закатывает глаза, понимая, что спорить бесполезно. Он берёт яблоко, покрытое хрустящей карамелью, и неохотно откусывает. Сладость почти приторная, но с лёгкой кислинкой, проскальзывает по его языку, заставляя его невольно кивнуть.       — Ну как? — с вызовом спрашивает Мэнди, сверкая глазами.       — Неплохо, — признаёт он.       — Вот видишь. Тётя Мэнди всегда права, — она победно усмехается и, съев последний кусочек, выбрасывает палочку в ближайшую урну. — Пойдём посмотрим на каток, он всегда классно выглядит, — весело бросает девушка, подтолкнув рыжего в бок.       Через пару мгновений они оказываются у катка. Он окружён разноцветными гирляндами, а из динамиков доносится рождественский джаз. Пары кружатся на льду, кто-то падает, громко смеясь, кто-то уверенно скользит, будто рожденный для этого. Ничего необычного. Но для Мэнди это — целое волшебство.       Глядя на это зрелище, девушка вздыхает:       — Эх, почему мы не взяли коньки? Хотя ладно, ты бы всё равно всё время сидел на бортике.       — А ты бы отбила себе задницу, — усмехается Йен, вспомнив, как Мэнди однажды чуть не расшибла нос, просто примеряя ролики.       Девушка закатывает глаза и хлопает его по плечу:       — Очень смешно!       Они проходят мимо ещё нескольких рядов с сувенирами. Мэнди, кажется, скупает всё, что попадается ей на глаза: ароматизированные свечи, шерстяные носки, магнитики, открытки… Йен просто следует за ней, ощущая себя чем-то вроде тени.                     Они продолжают гулять по ярмарке, обсуждая очередную нелепую покупку — зелёную шапочку с ушками эльфа. Мэнди заставила Йена купить её, аргументируя это тем, что он «зануда» и «здесь все так ходят». Он долго отпирался, но эту девушку невозможно победить никоим образом, поэтому в конце концов принял поражение и сдался.        — Шикарно, — смеётся Мэнди, поправляя шапочку на рыжей макушке. — Ещё бы колокольчик добавить, и будешь идеальным праздничным помощником.       — Ты невыносима, — отмахивается Йен, но его губы всё равно трогает улыбка.       Они минуют прилавок с сахарной ватой, когда раздаётся радостный женский голос:       — Мэнди!       Йен поворачивает голову и видит, как к ним направляется темноволосая девушка в такой же красной шапочке, как у его подруги, махая при этом рукой и широко улыбаясь.       — Лия! — Мэнди набрасывается на неё с объятиями, словно они не виделись целую вечность. — Ты тут одна или с кем-то?       — Пока что одна, сестра опаздывает, — Лия бросает быстрый взгляд на Йена, хитро прищурившись. — Твой бойфренд?       Мэнди едва ли не давится собственной слюной.        — Он?! Не приведи Господь!        Йен смеётся в ответ на реакцию девушки и добавляет:       — Мы лучшие друзья.        Выражение лица Лии становится ещё более хитрее, и следующий её вопрос застаёт врасплох обоих:       — Гей?       В резко наступившей тишине можно услышать, как падает снежинка. Йен растерянно смотрит на Мэнди, которая выглядит не менее шокированной.       — Как ты поняла? — наконец выдавливает Йен, чувствуя, как его лицо заливается румянцем. И эта дурацкая шапка не даёт покоя.       Брюнетка пожимает плечами с обезоруживающей простотой.       — Ну, на моей памяти ни один зрячий натурал не мог устоять перед ней…       — И-и-и закончили, — перебивает смущённая Мэнди, когда Йен вместе с Лией разражаются громким смехом. — Расскажи лучше, как Италия? Встретила кого?        — Ой, да когда б я успела…        Они тут же увлечённо погружаются в новый разговор, обсуждая последние сплетни, покупки и планы на Рождество. Йен, оставшийся в стороне, пытается вслушаться, но быстро теряет нить.       Чувствуя себя третьим лишним, он продолжает терпеливо стоять в стороне, пока Мэнди вдруг не поворачивается к нему:       — Эй, будь другом, принеси нам глинтвейна. У той стойки, видишь? Красный зонт.       Йен закатывает глаза, притворяясь недовольным.       — Конечно. Кто ещё, если не я?       — Вот и славно! Себе тоже возьми, а то я не могу на эту кислую мину смотреть, — весело бросает она, снова оборачиваясь к подруге.       Рыжий лишь кивает, ухмыляясь, и направляется к красному зонту, под которым находится стойка с напитками. Шум ярмарки продолжает окружать его, но на фоне смеха, музыки и гула голосов это кажется лишь далёким эхом.       Очередь длинная, но он стоит, рассматривая людей вокруг. Кто-то смеётся, кто-то целуется, кто-то спорит. Музыка сменяется на что-то ритмичное, и Йен неосознанно начинает отбивать ботинком в такт. Он не торопится — знает, что у девушек это занимает в два, а то и в три раза больше времени, поэтому может позволить себе немного передохнуть от их болтовни.       И именно тогда, когда подходит его очередь, он слышит знакомый голос.        Резкий, грубый, но до боли родной:       — Ты издеваешься? Ещё раз говорю — ты меня обсчитал!       Йен замирает. Сердце пропускает удар, а голова сама поворачивается к источнику звука, словно тело движется на автопилоте. Взгляд падает на фигуру в тёмной куртке, которая в этот момент злобно сверлит продавца глазами.        Микки.       Его грудь стягивает страхом и волнением, когда он продолжает смотреть. На секунду ему кажется, что его сознание играет с ним злую шутку. Он моргает, надеясь, что Микки исчезнет, растворится в шумной толпе, но тот всё там же, злой и реальный.       — Я что, по-твоему, придурок?! Считать не умею?! Я дал тебе двадцатку!       Йен стоит, не сводя с него глаз; брюнет всё так же спорит с продавцом, возмущённо жестикулируя. Знакомые черты, резкие движения, голос — всё это настолько настоящее, что в голове начинает шуметь. Он не может просто стоять. Ноги сами несут его вперёд.       Он подходит к Микки сзади и, не раздумывая, приобнимает его за плечи. Милкович напрягается, резко обернувшись. На его лице читаются шок и явное непонимание.       — Что за… — хочет возразить он, но Йен прерывает его с улыбкой.       — Спокойно, всё под контролем. Он тебя обсчитал, да?       Йен поворачивается к продавцу и, сохраняя максимально дружелюбный тон, продолжает:       — Прошу прощения. Я стоял неподалёку и прекрасно видел, что он дал вам двадцать долларов. Думаю, вы и правда ошиблись, поэтому пересчитайте, пожалуйста. Если вы, конечно, не хотите скандала.         Продавец мнётся, быстро пересчитывает деньги и с явной неохотой возвращает несколько купюр.       — Извините.        Йен кивает и поворачивает голову к Микки. Но вместо благодарного взгляда он встречает абсолютно ошеломлённое выражение лица. Микки выворачивается из его хватки и делает шаг назад.       Он недоверчиво смотрит на сдачу, которую вернул ему продавец, а затем переводит взгляд на Йена.       — Эм… спасибо, наверное, — говорит он, нахмурившись. — Но не стоило.       — Да ладно, — с лёгкой улыбкой отвечает Йен. — Можешь переставать дуться.        Микки смеряет его странным взглядом, но молчит. Рыжий же, напротив, чувствует, как внутри нарастает ком эмоций. Воспоминания о вчерашнем вдруг нахлынывают на него огромной волной.        — Знаешь, я… Прости меня, — начинает Йен, нервно потирая шею. — Ты был прав насчёт Рождества, я перегнул. Всё это… моя вина.       Микки скрещивает руки на груди, растерянно глядя на него.       — Что?       Но Йен уже не может остановиться, слова льются потоком:       — Ты не представляешь, как я жалею. То, что я сказал вчера… я не это имел в виду, правда. Просто я был на взводе из-за всей этой суеты, и… Чёрт. Ты же знаешь, я лю…        — Стоп-стоп-стоп, придержи коней, — перебивает его Микки, поднимая руки. — Ты кто вообще?       Йен замирает, его взгляд падает на бледное лицо, которое выражает не гнев или обиду, а искреннее недоумение.       Он фыркает, принимая это за шутку.       — Очень смешно.       Но Микки, кажется, действительно не шутит. Он смотрит на Йена с растерянностью и раздражением, словно на сумасшедшего.       — Чувак, я правда не понимаю, что ты несёшь, — немного грубо отвечает Милкович, с подозрением всматриваясь в Йена. — Ты меня с кем-то путаешь.        Рыжий замирает, улыбка медленно сползает с его лица.       — Пожалуйста, перестань, — он чувствует, как его охватывает паника. — Я понимаю, я переборщил, но я же извинился. Давай, прекращай этот цирк.       Его рука почти касается Микки, но тот сразу же делает резкий шаг назад, отстраняясь.       — Да не трогай ты меня, — резко произносит брюнет, поднимая руку, чтобы остановить.        Йен стоит напротив, сердце бешено колотится. Он чувствует, как почва уходит из-под ног, и не может понять, что происходит. Перед ним тот самый человек, с которым он делит жизнь, каждый день, каждую мелочь. И теперь Микки смотрит на него так, будто видит впервые.       Милкович делает ещё один шаг назад, стараясь держаться мягко, но всё равно явно стремится уйти. Йен хочет что-то сказать, и именно в этот момент раздаётся звонок телефона.       Микки бросает короткий взгляд на экран, хмурится ещё сильнее и поднимает трубку:        — Алло? Да, я на ярмарке, а ты где? — его взгляд скользит по толпе, пока не останавливается где-то в стороне. — А, всё, вижу, — он сбрасывает и, слегка улыбнувшись, машет кому-то рукой.        Избегая взгляда Йена, брюнет коротко кивает.       — Ладно, извини, но мне пора.       — Ми… — рыжий делает шаг за ним, но тот уже торопливо уходит прочь, даже не оборачиваясь.       Йен смотрит ему вслед. Микки подходит к какому-то мужчине, высокому, с широкими плечами, одетому в серое пальто. Лица не видно за нелепой пластиковой маской кролика.        Микки останавливается перед этим человеком и что-то говорит. Йен не слышит слов, но в движениях и жестах виднеется что-то пугающе повседневное, привычное. Затем мужчина протягивает руку к маске и снимает её.       Он замирает, будто его ударяет током. Рыжие волосы, веснушки, высокий рост — всё это отражает его самого, но будто в искривлённом зеркале. Мужчина слишком похож на него, настолько, что это похоже на жестокую насмешку.       Микки что-то говорит сквозь несдерживаемый смех, и мужчина кратко смеётся в ответ, касаясь его плеча. Эта простота, лёгкость их общения… Йен чувствует, как его желудок болезненно сжимается.       — Да ну нахуй, — шепчет он, чувствуя, как его дыхание становится рваным.       Микки тянется к мужчине, а тот легко, без напряжения, целует его. Галлагер сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони так сильно, что это почти отвлекает от чувства, будто он тонет в чём-то холодном и безжалостном. Ему хочется кричать, но горло сдавливает так, что он даже дышит с трудом.        Он хочет закрыть глаза, но не может. Картина перед ним слишком яркая, слишком реальная. Мужчина обнимает Микки за локоть, и они вместе направляются в сторону киосков.       — Нет, это… это неправда. Я просто сплю, — бормочет он, хватаясь за голову, будто это может удержать рвущиеся изнутри эмоции.       Яркие огни, смех, шум толпы — всё сливается в единый гул, который гудит в его ушах, не оставляя места для мыслей. Всё это кажется чуждым, ненастоящим. Настоящее только лишь одно — зияющая пустота внутри, от которой хочется исчезнуть.       Йен продолжает стоять как вкопанный, когда к нему возвращается Мэнди, всё ещё развесёлая после беседы с подругой. Она тут же обращает внимание на лицо рыжего и удивлённо прослеживает за его взглядом.       — Там что, Микки? — спрашивает она, нахмурившись и глядя на удаляющуюся фигуру брата.       Йен медленно кивает, его голос звучит предательски хрипло:       — Ага.        — Вот же хмырь! А мне сказал, что… Погоди, — Мэнди уставляется на него, явно озадаченная. — Неужели ты его помнишь?       Йен отводит взгляд от толпы, его губы изгибаются в слабой усмешке.       — Такого невозможно забыть.       Она приподнимает бровь, разглядывая его с интересом.       — Только не говори, что ты западал на него когда-то!        — Что? Нет, конечно! — быстро возражает Йен, стараясь казаться равнодушным. — Ну, то есть… неважно.       Мэнди чуть склоняет голову, но не настаивает, лишь пожимает плечами.       — А кто это с ним? — интересуется Йен, кивая в сторону рыжего мужчины вдалеке, который теперь держит Микки за талию.       — Это? — переспрашивает Мэнди. — Это Бен, его жених.       Йен давится воздухом, резко закашливаясь, а девушка, недоумевая, хлопает его по спине.       — Да что с тобой? — спрашивает она, хихикая. — Расслабься, будет и на твоей улице праздник.       Но Йен не может расслабиться. Потому что в голове звучит та самая проклятая фраза, словно кто-то шепчет прямо в ухо: «Лучше бы я тебя вообще не встречал». Эти слова отпечатываются в его сознании, в то время как внутри ломается что-то важнее костей.       Тогда он был уверен, что просто выпустил пар, что завтра всё как обычно уладится. Но эти слова, похоже, стали самой жестокой расплатой за его эгоизм.        Йен проводит ладонью по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. Кажется, что его тело разрывается на части. Он продолжает мысленно убеждать себя, что «это просто сон», но доказательства находятся прямо перед ним — его ничего не помнящая семья, не узнающий его Микки и чужой мужчина, с которым тот теперь вместе. Всё это кажется настолько неправильным, что у Йена больше не остаётся сил терпеть.       Он вдыхает максимально глубоко, пытаясь успокоить рвущееся из груди сердце, но это нисколечко не помогает. Это не просто ошибка, не кошмар, из которого он мог бы проснуться. Это — его реальность.       — Йен, — окликает его Мэнди, вырывая из пучины мыслей. — Ярмарка скоро закроется. Нам пора.       Он медленно поворачивается к ней, ощущая, как эмоции захлёстывают его с новой силой. Мэнди смотрит на него с лёгкой улыбкой, держа в руках пакет с сувенирами и подарками, ведь для неё этот вечер был просто ещё одной прогулкой, наполненной смехом и разговорами.       — Да… пора, — хрипло отвечает он, опуская взгляд.       — И, кстати, мы так и не выпили глинтвейна! — напоминает она, уже разворачиваясь в сторону ближайшей палатки.       Йен идёт за ней молча. Они покупают по стакану горячего напитка, и аромат корицы и вина слегка ударяет в нос, но ему всё равно. С каждым шагом осознание становится всё яснее, всё неизбежнее. Это не просто кошмар, не игра его сознания.       Это — другой мир.       Мир, где он и Микки существуют только порознь.       Мир, в котором нет их общей истории — ни драк, ни примирений, ни ночей, проведённых вдвоём. Нет ни первого признания, ни бесчисленных попыток доказать друг другу, что их любовь сильнее всего, что они способны пройти через всё. Нет квартиры в Вест-Сайде, нет совместных завтраков, нет их брака.       Есть только пустота.       И жизнь Микки, в которой для Йена не осталось места.       Йен замедляет шаг, дышать по-прежнему тяжело, но хотя бы возможно. Эта мысль пронзает его насквозь: он действительно больше не принадлежит этому. Всё, что они с Микки вместе построили, что пережили, — это осталось где-то далеко, за границей реальности. Здесь он всего лишь чужак, смотрящий на то, как его жизнь проживает кто-то другой.       И пока огни ярмарки вдалеке медленно гаснут, он осознаёт: этот мир забрал у него всё, что делало его живым.              

⟡ ݁₊ .🎄.₊ ݁⟡

                    Йен возвращается домой, чувствуя себя выжатым, как лимон. На улице уже сгущаются сумерки, и в доме горит тёплый свет, видимый через окна. Из кухни доносится шум посуды, голоса и приглушённый смех. Он медленно открывает дверь, и ему тут же в лицо ударяет множество густых ароматов.        Фиона стоит у плиты, одновременно помешивая соус и проверяя что-то в духовке. Карл, держа в руках разделочную доску, обсуждает с ней, как правильно подать картофель. Лип переносит тарелки с едой из кухни в гостиную, Джимми суетится рядом с индейкой, а Дебби, возмущённо поджав губы, расставляет бокалы и ворчит, что все делают всё не так.       — Смотрите-ка, пропажа объявилась, — сразу же замечает Лип, увидев Йена. — Ты что, на этой ярмарке поселиться решил?       — Йен, где ты был? Мы уже час как должны за стол садиться! — возмущается Фиона, даже не оборачиваясь.       — Как тебе ярмарка? — спрашивает Дебби, вытирая руки о полотенце и присматриваясь к брату.       — Нормально, — бормочет Йен, быстро стягивая куртку.       — Нормально? — хмурится она. — Ты там часа два шлялся, если не три!       — Просто устал, — тихо отвечает он, избегая взглядов.       Фиона, наконец, смотрит на него.       — Ты какой-то странный… Всё в порядке?       Йен чувствует, как его снова начинает душить. Он не хочет ни говорить, ни объяснять, ни тем более делиться тем, что он узнал. Как он может рассказать, что всё перевернулось? Что Микки, человек, которого он любит больше всего на этой планете, теперь с кем-то другим? Это прозвучит как бред.       Джимми, видя напряжение, пытается разрядить обстановку:       — Он просто ещё не выпил. Пара стаканов виски, и будет как новенький.        — Отличный совет, — подхватывает Лип, тут же подходя к уже открытой бутылке. И как они только успевают? — Давай, глуши.        Йен хочет возразить, но передумывает. Вместо этого он берёт предложенный ему стакан и, чокнувшись с братом, выпивает залпом.        — Хорошо заходит, правда? Я выбирал, — хвастается Лип, корча важное лицо.        Рыжий молча кивает.        Спустя несколько минут все наконец собираются. На столе громоздятся самые разные блюда: запечённая индейка, картофельное пюре, пироги, овощи, соусы, а рядом стоят бутылки со слабым и крепким алкоголем. Все галдят, перебивая друг друга, и только Йен молча сидит в углу, пытаясь хоть немного прийти в себя.       Царит привычный для Галлагеров шумный хаос. Посуда звенит, голоса накладываются друг на друга, кто-то смеётся, кто-то спорит. Атмосфера живая и домашняя, несмотря на мелкие перепалки.       — А кто соус наливал? — Джимми прищуривается, глядя на свою тарелку. — Его больше на скатерти, чем у меня в тарелке.       — Это Карл, — тут же отвечает Лип, кивая на парня. — У него так половник дрожал, умора.        — Эй! — возмущается Карл, хватая кусок хлеба. — Хотел бы я посмотреть, как ты справишься, когда над душой стоит Дебби и плещет советами, как будто это её кухня.       — Ну, вообще-то, это моя кухня, — вмешивается Фиона, поправляя свечу в центре стола. — И если бы вы все слушали меня, а не пытались устроить кулинарное шоу, мы бы сэкономили пару часов.       — Ага, ещё бы Джимми не сжёг половину овощей, — добавляет Дебби, бросив взгляд на мужчину.       — Да, конечно, валите всё на меня, — Джимми откидывается на спинку стула. — Напоминаю, что я хотя бы попытался что-то сделать, в отличие от некоторых.       — Я просто сказал, что морковь слишком чёрная, чтобы её есть! Это не значит, что я ничего не делал, — огрызается Карл, размахивая вилкой.       — Ну ладно вам, перестаньте уже, — Лип поднимает стакан. — Еда на столе, дом цел, никто не умер. Это уже победа.       — Если никто не умер, это точно не наша семья, — хмыкает Фиона, но всё равно поднимает бокал.       — Карл, ты собираешься есть или только перекладывать еду с места на место? — спрашивает Дебби, вскидывая бровь.       — Я выбираю куски получше, — Карл щурится, придвигая к себе тарелку с индейкой.       — Всё равно выберешь самый сухой, а потом будешь жаловаться, — бурчит Дебби. — Это уже твоя традиция.       — Лучше сухая индейка, чем твой картофельный салат.       — О, начинается, — закатывает глаза Дебби, размахивая веточкой укропа. — Просто скажи, что тебе не нравится мой салат, и я в следующем году его не сделаю!       — Да прекратите вы уже! — вмешивается Джимми.        Разговоры за столом продолжаются — шутки, перепалки, всплески смеха, иногда слишком громкого, чтобы заглушить неловкие паузы. Но для Йена это всё фон, едва различимый шумом, будто он сидит за стеклянной стеной, отделённый от остального мира.       Каждое слово, каждый смех, каждое чоканье бокалов раздаётся где-то далеко. Йен молча смотрит в одну точку — в центр стола, где стоит свеча, мерцая тёплым светом. Её пламя колыхается от движений воздуха, и он уставляется на него, словно это может дать ему ответы на все вопросы.       Но ответов нет. Есть только пустота, заполненная мыслями о Микки.       Он снова и снова прокручивает в голове момент на ярмарке. Его злой голос, манеры, знакомая жестикуляция, даже выражение лица, когда он спорил с продавцом. Всё это было таким родным, и в то же время чужим. А этот рыжий мужчина, с которым он ушёл…       Йен не может понять. Не может принять. Единственная мысль, которая пульсирует у него в голове — о том, как жестоко всё перевернулось. Микки был рядом, но это уже не его Микки. Это был другой человек, живущий другой жизнью. Без него.       — Йен? — чей-то голос пытается пробиться к его сознанию, но он даже не замечает, кто это говорит.       Он продолжает смотреть в одну точку, ощущая, как мир вокруг теряет очертания. Всё становится ненастоящим. Просто образы, голоса, пустая болтовня. А он застревает в этом моменте, где ничего не имеет смысла, кроме той мучительной пустоты, что оставил после себя Микки.       — Йен, ты как? — вновь окликает его Фиона, пододвигая к нему тарелку с картошкой. — Ты сегодня сам не свой.       Йен отрывается от стакана с виски и изображает слабую улыбку. Он понимает, что правда — это не то, что сейчас хотят слышать.       — Да нормально всё, — отвечает он, пожав плечами, но добавляет, чтобы избежать дальнейших вопросов: — Просто, наверное, продуло на ярмарке. Ветер такой был, аж до костей пробирало.       — Вот так всегда с мужиками, — вступает Дебби. — Говоришь «Надень шапку», а им хоть бы хны.        — Фактически, он её надел, — вмешивается Лип, усмехаясь, в то время как на лице Йена вспыхивает недоумение. — Да, я видел сторис Мэнди, так что даже не пытайся отмазаться.        — Ну конечно, — фыркает Дебби. — Кто бы ещё рискнул его уговорить.       Йен закатывает глаза, пытаясь сменить тему:       — Главное, что я её снял, прежде чем сюда зайти.       Но Фиона, очевидно, неготова оставить вопрос.       — Ты уверен, что всё в порядке? Может, таблетку принять или чаю горячего?       Йен мотает головой, отмахиваясь:       — Да ладно, просто немного устал. Ничего страшного.       Разговор возвращается к общим шуткам, но Йен чувствует, как Фиона всё равно время от времени бросает на него настороженные взгляды. Он делает ещё глоток, надеясь, что это поможет заглушить тяжесть внутри, но на самом деле чувствует себя всё хуже.                     Гул голосов за столом постепенно сменяется восторженными восклицаниями, когда приходит время подарков. Лип, шутя, вручает всем что-то завёрнутое в корявую упаковочную бумагу, Карл с гордостью показывает свои подарки, явно выбранные в последнюю минуту, а Фиона вручает каждому что-то, что явно намекает на её практичность.       Йен машинально принимает свои подарки, рассеянно развязывая ленточки и снимая обёртки. Носки. Книга. Парфюм. Вещи хорошие, но ничего, что могло бы вытащить его из той бездны, в которой он сейчас находится. Всё это кажется бессмысленным, как будто подарки предназначались кому-то другому, не ему.       Когда очередь доходит до Дебби, она с улыбкой вручает Йену небольшой квадратный свёрток.       — Мне кажется, тебе понравится, — говорит она, подмигнув.       Йен разворачивает подарок и замирает. Внутри снежный шар — в нём белоснежный домик стоит среди леса, а вокруг кружатся мелкие блёстки, создавая иллюзию падающего снега. Глядя на этот шар, в голове рыжего вспыхивает воспоминание.       Он помнит, как холодные снежинки ложились на его лицо, как их дыхание сливалось в облаке пара. Помнит, как неуверенно наклонился к Микки, чувствуя, как его сердце колотится в груди. Первый поцелуй был неловким, почти робким, но он навсегда остался у него в памяти. Это был момент, когда весь мир вокруг исчез, оставив только их двоих.       Йен резко выдыхает, вернувшись в реальность. Он крепко зажмуривается, сжимая снежный шар в руках, словно может удержать это воспоминание и вернуть его обратно.       — Пожалуйста, пусть всё станет, как было. Пожалуйста, — мысленно умоляет он.       Микки — его смысл, его центр тяжести. Все эти годы они проходили через такое, что любой другой уже бы сдался, но не они. Микки — тот, ради кого Йен поднимается утром, тот, с кем он хочет построить жизнь. Тот, с кем он мечтает о будущем. О большом доме где-нибудь на окраине города или даже за его переделами, с просторной кухней, где они готовили бы вместе, и с уютной гостиной, где могли бы проводить вечера в обнимку, зная, что, несмотря ни на что, они есть друг друга.       Йен не раз представлял, как они заводят собаку, представлял собственный сад с клумбами, где росли бы цветы, и грядками с овощами, которые они могли бы выращивать вместе. Может, там была бы даже качеля или гамак под большим деревом. И, конечно, дети. Йен знал, что когда-нибудь у них с Микки будет ребёнок — один или, может, даже два. Он представлял, как они бегают по этому саду, смеясь, а потом выпрашивают немного шоколада до ужина.       Какими бы ни были эти бесчисленные мечты, в них всегда было одно неизменное: Микки. Он в самом центре всех этих картин. И совершенно неважно, где они были, Микки был рядом, и это делало каждую деталь неизмеримо значимой.       Йен сжимает снежный шар сильнее, как будто хочет силой вернуть то, что у него отняли. Он молча умоляет — о втором шансе, о возвращении. Потому что не может представить свою жизнь без него. Не может и не хочет. И сейчас, держась за этот снежный шар, он понимает, насколько всё пошло наперекосяк. Всё, чего он хочет, — это вернуться, ведь больше ничего не имеет смысла.       Ничего не имеет смысла без Микки.                     Йен открывает глаза и застывает в недоумении. Перед ним знакомый потолок — потрескавшийся на стыках, но всё равно родной. Он резко садится, сердце колотится как бешеное. Рыжий оглядывается по сторонам, пытаясь понять, что происходит. На полу валяется футболка Микки, на стуле — его собственные джинсы, аккуратно сложенные. Всё это слишком реально, слишком привычно.       За окном светит яркое декабрьское солнце. Он переводит взгляд на часы на стене — девять утра.       Повернув голову влево, он видит то, что окончательно развеивает его сомнения. Микки лежит рядом, на спине, и тихо сопит, приоткрыв рот. Йен чувствует, как его сердце разрывается от радости и облегчения.       Он придвигается ближе, протягивает руку и осторожно касается бледного лица. Проводит пальцем по линии его скулы, по небольшой складке у рта, которая появляется только во сне. И тут его взгляд падает на его собственную руку.       Татуировка.       Та самая, на предплечье, снова на своём месте. Йен замирает, боясь даже дышать. Он перечитывает координаты, принадлежащие месту, где впервые услышал то заветное «Я люблю тебя», а после прижимает руку к груди и чувствует, как на него обрушивается волна облегчения.       Йен ложится, положив голову на грудь Микки, и обхватывает его так крепко, как только может, боясь потерять его снова.       Микки резко вздрагивает, проснувшись от такого объятия.       — Чё за… Йен, ты чего? — спрашивает он хриплым сонным голосом, морщась от неожиданного пробуждения.       Йен отвечает не сразу. Он только сильнее прижимается к брюнету, уткнувшись лицом в его шею, а затем выдыхает:       — Ничего, просто… Просто рад, что ты здесь.              Йен вздыхает, всё ещё крепко обнимая Микки. Его голос дрожит, когда он говорит:       — Мне приснился кошмар. Такой… какого у меня никогда не было.       Микки хмурится, его сонливость улетучивается, но лишь наполовину.       — Что за кошмар? — спрашивает он, приподнимаясь на локте, чтобы лучше видеть рыжего.       — Неважно, — Йен поспешно отмахивается, опуская взгляд.       Микки скептически прищуривается, но не настаивает. Вместо этого он притягивает Йена ближе, нежно целует его в висок и говорит:       — Тогда давай ещё поспим.       Но тот упрямо качает головой.       — Я не могу.       Он замолкает на мгновение, собираясь с мыслями, затем говорит снова, слова срываются с его губ быстро, как будто он может не успеть их сказать:       — Мик, я… я вёл себя как конченный эгоист. Конечно, для тебя это не праздник и никогда им не было, и я должен был это учесть, но как обычно всё испортил.       Микки хмурится ещё сильнее, желая прервать взволнованную речь, но Йен не даёт ему вставить ни слова:       — Мик, ты — лучшее, что случалось со мной в жизни, и я грёбаный идиот, что наговорил тебе такого дерьма. Я бы никогда, слышишь, никогда от нас не отказался. Прости меня.       Микки вздыхает, слегка отодвинувшись.       — Господи Иссусе, ты до сих пор об этом думаешь? Серьёзно? — удивляется он. — Йен, я уже всё забыл.       — А я нет, — перебивает его рыжий, снова опуская взгляд.       Микки закатывает глаза, но в его взгляде видна нежность.       — Слушай, мы оба бываем козлами. Я тоже хорош — упёрся в свои желания и наплевал на твои, я же знаю, как для тебя это важно. Хватит уже себя грызть, ладно? Ничего страшного не произошло.       — То есть, всё хорошо?       — Всё прекрасно.       Йен смотрит на него, чувствуя, как его напряжение медленно спадает. Он слабо улыбается, а их взгляды встречаются.       Микки ухмыляется:       — Или тебе мелодрамы не хватает?       Йен фыркает, и через мгновение их губы соприкасаются. Сначала осторожно, будто проверяя, но затем поцелуй становится глубже. Рыжий чувствует, как язык Микки мягко скользит вдоль его губ, и отвечает, впуская его.       В этом поцелуе есть всё: обещание, прощение, уверенность в том, что, несмотря на все трудности, они есть друг у друга. Йен сжимает руками Микки за шею, притягивая его ближе. Их дыхания смешивается, и Милкович гладит рыжего по щеке, нежно скользя подушечками пальцев по щетине.       Поцелуй длится, пока оба не чувствуют, как вся напряжённость, накопившаяся за последние сутки, уходит, оставив лишь тёплое, чуть ли не щемящее, чувство близости.       Когда Микки наконец отстраняется, его губы всё ещё касаются губ Йена, он шепчет с лёгкой улыбкой:       — Видишь? Мы в порядке. Всегда были, — он вздыхает и, потянувшись, вылезает из кровати. — Ну всё, сбил мне сон, Галлагер. Придётся варить нам кофе.                     Оставшись в комнате один, Йен ещё долго сидит на кровати, размышляя. Он чувствует, как сердце колотится в груди, напоминая о том, через что ему пришлось пройти, чтобы оказаться снова здесь, в их квартире. В их мире.       Он не знает, было ли это кошмарным сном, игрой подсознания или жестоким наказанием за его слова, но, возможно, это уже не имеет значения. Главное, что он снова здесь. Главное, что Микки снова рядом.       Йен ложится обратно на подушку, стараясь успокоить дыхание. Сердце, которое всё ещё колотится, постепенно утихает. Он поворачивает голову вправо, и взгляд останавливается на прикроватной тумбочке. Там стоит снежный шар — тот самый, который подарила ему Дебби.       Рыжий хмурится, не понимая, как он здесь оказался. Он не помнит, чтобы приносил его домой. Ещё несколько секунд он просто смотрит на блестящие внутри снежинки, которые всё также кружатся, осыпая крохотный домик, и чувствует, что эта вещица не просто так оказалась здесь, что в этом есть какой-то смысл.       Йен выдыхает и прикрывает глаза.       Жизнь хрупка, как этот снежный шар, — думает он. — Один неверный шаг — и всё, что тебе дорого, может разбиться на осколки. Но пока я здесь, я буду беречь её. Я буду беречь нас.       Он снова поворачивается на бок, закрывая ладонью глаза, и позволяет себе впервые за долгое время расслабиться. Слышит, как на кухне гремит посуда — Микки наверняка уже возится с кофе. В этом звуке всё, что Йену нужно: привычная рутина, тепло дома, уверенность в том, что он не один.       Он глубоко вдыхает, стараясь отпустить все вопросы. Плевать, что это было. Он знает одно: у него есть второй шанс, и он ни за что его не упустит.       — Ты там заснул, что ли?! Кофе остынет!       Йен открывает глаза и впервые за всё это время широко улыбается. Этот голос — лучший звук на свете.       — Уже иду!       В конце концов, неважно, как выглядит мир вокруг, если рядом тот, кто делает его настоящим.