✧

      В поместье сэра Райли нынешнее субботнее утро уходящего июля – светлое и лекговетренное – с сомнением можно было назвать спокойным. Конечно, ежедневно – с раннего утра до захода солнца и дальше – служащие честно и упорно трудились в уходе за старым домом, полюбившимся им как кормилец и дитя, однако сегодня стены и округа особняка наполнились особенно расторопным и шумным движением. Ещё до рассвета к владельцу прибыл его нежно любимый, глубоко уважаемый дядюшка, – хотя, подобное наречение на первый взгляд мало подходит представительному, выправленному офицеру с проявленной грязновато-ржавой сединой в густой рыжеватой заросли и выцветающими, но живыми глазами на сосредоточенном лице, – частый щедрый гость Джон Прайс и пара также дорогих сердцу Райли людей – супруги Варгас: родом из Мексики, столь же изощрённые, древнекультурные и ясные, как их отчизна, — вечно танцевавшие друг с другом завораживающую сальсу лишь словами и только им понятными широкими жестами, – наконец скрепившие деловой союз союзом душ и тел – венчанием и браком, приехав после медового месяца в Испании в прохладную Англию, к Саймону, теперь пышили спокойным мудрым жаром, как отдыхающая в лучах луны мексиканская земля, готовая и мирно ждущая нового дня. Прибыли рано и внезапно, приятно встрепенув сокрыто тоскующего угрюмого сэра, но не пожелав поднимать всех разом, лишь озаботившись кратким диетическим завтраком и комнатами для сна.       Звонкая суета, приводимая в движение молчаливым радушием господина Райли, разразилась с неуёмной в сути энергией в просторе дома: в хлопотах и заботах о дорогих гостях небольшой штат загудел, как молодой пчелиный рой, готовя особенно пышный и изысканный обед и развеивая остаточную пыль некоторой скуки хозяина.       Когда основная часть работы кончена, а господа умаслены поздним английским завтраком в постель, прислуга смогла немного выдохнуть и сбавить обороты, сберегая силы.       Джон МакТавиш – всего временный служка, нашедший каникулярный заработок со скромным, но более чем удовлетворительным содержанием, впервые попал в такую гущу событий здесь. Дышит легко, позволив себе передохнуть в тени фундуковых кустарников с прекрасным видом на залитый солнцем, пестрящий, словно морем драгоценных камней, цветами, уголок обширного сада, наполняя меха лёгких доносящимся в тень флёром. Будучи крепким здоровым мощагой о двадцати одного года, гибким умом и сложением, осваивающим суровую науку руды и металла, Джон, тем не менее, тонко чувствует игристые переливы жизни, – бесконечный, необоримый дух её с детства питал истиной и свободолюбием его разум и атман, – и любуется не только садом…       В живом океане мешающихся меж собой жёлто-зелёных, изумрудных и сочно-салатовых мазков листьев, с благородным разнотравьем у ног; в мягком ореховом кресле для беседок, с низким кофейным столиком той же фактуры по правую руку, оглядывая свои владения, но особенно – разнообразие клумб: яркие, прохладные и горячие лепестки каждый в отдельности и в целом все пышные, полные сока и аромата головки цветов, сидит хозяин, неспешно теша взгляд усталых глаз любимым садом. В кремовых брюках, лоснящихся дороговизной, молочной рубахе. Он, закинув ногу на ногу и расслабленно откинувшись на спинку креселка, светлый кожей тяжёлых ловких кистей, гладковыбритого лица, отвёрнутого от Джона сейчас, и будто надломленной адамовым яблоком шеи, золотисто-русый ясным днём – кажется в сим буйстве красок запечатлённым на полотне олицетворением впечатляющего палитрой утра, а тени едва движимых, кажется бы, лишь солнечными лучами растений преображают его фигуру в платину – желанную и губительную – или приявший жизнь мрамор, шлифованный руками Великих мастеров каменных вуалей. Сэр Саймон Райли.       Он легко сдвинулся, заставив Джона вернуться в чувства, одёрнуть вдумчивый, немигающий взгляд – ненамеренно смутил его перед самим собой. Потянулся за тонкостенной, голубоватой от малослойности и белизны фарфоровой чашкой чая с молоком – излюбленным им питьём ранних трапез – и, придерживая блюдце только кончиками сильных пальцев, пригубил. Найдя достаточно остывшим, прикрыв глаза, сделал крупный звучный глоток. Джон улыбнулся, найдя это умильным в контексте сухих эмоций Райли – представляя, что он неслышно причмокивает губами и собирает с них остатки вкуса. Джонни нескромно наблюдает за ним некоторую неделю… падая всё глубже в первую, уже мужскую, влюблённость, основанную на уважении к труду и поступкам, но всё же щедро сдобренную страстью к телу и словам. «Саймон... Неужели.» – думает он, тихо вынимая из кармана сложенный вчетверо, потемневший тёртый лист бумаги и строганный грифельный стержень. Совершенно не верится, что тот суровый тёмный человек с крытыми руками и лицом, спрятанным чёрным, как уголь, шёлковым шарфом, сливающимся с костюмом, – словно бы весь человек от носа до ступней является сплошным антрацитным самородком; что тот – хмурый, колюче и придирчиво осматривающий складки одежд, порой мерящий лишний дюйм шага, но принявший на службу при всём невыраженном недовольстве.. и этот – полный покоя и сладковатой сливочной энергии человек… один и тот же. МакТавиш прячет свои богатства, не испачкав лист ни линией – момент понимания и рефлексии, трепета эстетического подъёма глубоко ценен и слишком могуч, не дав объять себя скорым наброском.       Очень вовремя.       Джон, кажется, потерял бдительность и стал явен, высунувшись через листву, чтобы поглазеть. – Джонни, – громко зовёт его Райли, не оборачиваясь от своего чая, словно всегда знал, что парень там сидит. Господин Саймон нечасто, благосклонно называет его дружеским и покровительственным уменьшительно-ласкательным как самого молодого подчинённого, чем нередко волнует пылкие чувства. Тон ровный и настойчивый: Джон вскакивает на ноги, обуренный стыдом и страхом, застигнутый и априори уличённый. Наскоро отряхивает от травы и листьев, одёргивает костюм, шагает к начальству, на ходу поправляя воротничный бант. Он на секунду оглядывается к своему убежищу: нет, куст слишком ветвист и густ – его, запрятавшегося там, с этого ракурса никак не увидеть! Похоже, сам сад нашептал своему создателю о незваном госте… – Сэр, – кланяется МакТавиш, неосторожно едва не тюкнув носом его в макушку — всегда в порыве подскакивает слишком близко, стараясь схватить поглубже «сердце духов», и редко успевает себя смирить. Но Саймон пахнет утром: мылом после умывания и бритья и чистой тканью свежего костюма. По чести, Джону только в радость вызвать эмоцию и взгляд к себе – он хитёр, порой тонко искромётно оправдываясь с правотой в голосе или подмечая неявным комплиментом то, что Райли и так известно. Угомонить его не способно даже строгое «Дистанция, МакТавиш.» – потому как Саймон в этот момент совсем не сердит, к тому же, терпеливо повторяет раз за разом. Сейчас, конечно, Джон стеснён – боится прорыва незнамой тонкости ответа, который придётся держать, вторгнувшись куда не приглашали. Саймон.. нет-нет, для него исключительно господин Райли поднимает к нему лицо, чуть щурясь на солнце: блестя выцветшими ресницами и смеющимися в самой глубине глазами, вздёрнув нос, без зазрений откровенничая персиковым мятым ожогом от середины губ далеко по щеке к скуле, легшим искорёженным, лепестком лилии по очертанию шрамом — и одна сторона его намеренно равнодушного лица будто вечно невесело улыбается. Джонни влюблён в него всего так молодо и сильно, что уродство с первого впечатления пробуждает внутри только сладостное желание ласкать и обожать. МакТавиш стоически не смущается этой мысли, отдалённо вскользь догадываясь, что читаем в своём чувстве просто, как книжка с иллюстрациями. – Возьми инструмент, – властно гудит Райли, удовлетворённо полуопустив ресницы, и возвращает лик к цветам. – И нарежь сеньоре Валерии роз. Поторопись. Так просто?! Джон не успевает сдержать облегчения в голосе: – Сию секунду, господин Райли. А отойдя из поля зрения, срывается и по траве несётся подальше, превозмогая слабость сбежать куда глаза глядят. Ведь видят: только прелесть его – живых, озарённых утром; и губы, к которым тяготеет ещё острее бывшего; и шрам – метку уродства человечьего, залеченного красотой небесной. А это «Джонни»? «Джонни. Джонни! Джонни…Чёрт, ты убиваешь меня, сэр!» Сердце, будто птица, колотится о прутья рёбер: не то от бега, не то от сладких грёз.       Благо, сырое тёмное помещение для инвентаря вправляет мысли на рабочий лад: Джон скачет взглядом то на ножницы, то на секатор – теряет время. – Дьявол с ним, – злится. Схватив за лезвия ручной секатор, бежит обратно уже без мыслей – долго думал.       Едва вступая в сад, замедляя шаг, сгоняет краску с лица и пот с висков; осмотрев костюм, приходит в норму. Всё так же: Райли в кресле. Надменно смотрит в циферблат часов – а золото обрамья и тонкозвенной цепи, тянущейся от брюк, притягивает взгляд, утончив жёсткость пальцев и запястья. Джон плавно выдыхает. – Ты можешь быстрее, – бросает Саймон, глядя на секатор; захлопнув часы, пускает по вороту и щеке тёплый солнечный зайчик и мягкую дрожь – по телу Джонни. – Пять розовых, что в стороне. Срезай ниже. МакТавиш, глазами выискивая, куда можно ступить, не наломав стеблей и не изорвав брюк о крупные шипы, – розы так коварны, – стягивает пиджак, кидает, неосознанно фривольничая, на ветку дерева и, тяжело вздыхая, засучивает рукава рубашки. Райли рассматривает его сосредоточенную хмурость, молчит о наглости и ещё о чём-то, но только взгляд его становится понятен – преследует глазами крупную лимонную однодневку, порхающую к сахарному пару чая. – Пять, – тихонько напоминает себе Джон и, вооружившись инструментом, шагает в гущу цветных даров, в невидимую стену аромата, мгновенно опьянённый им, как элем в знойный полдень, глотая с упоеньем залпом, прикрыв глаза от наслаждения.       Вот один цветок – чуть ярче, чем другие; раскинув лепестки, зовёт насладиться его красотой. Неудобно склонившись, Джонни тянется к стеблю, ближе к корням. Но ревностно бдят за этим сёстры-розы и жгут шипами листьев, придя в волнение, потревоженные грубым неумелым посягательством.       Щелчок! Один в руке – ещё живой, не тускнущий пока, как мёртвая далёкая звезда. Джон смотрит сверху – радость добытого мгновенно омрачнена: среди красавиц-роз зияет пустота и сиротливо торчит пень, уже безвредный и пожухнет вскоре. МакТавиш смотрит в другое бурное соцветье – не оставлять же в клумбе убогую залысину… Вот этот, приютивший тяжёлую бронзовобокую стрекозу, – в рассвете сил, раскрытый больше остальных и спелый. Щелчок! Вот. Светлее и нежнее, ближе к листьям у земли, не заярчившийся по краям лепестков в тени роз старших – под него Джон подгонит всю горсть. Щелчок! Джон с жалостью упрямо режет. У роз недолог век – так пусть хоть жертвы этих жизней станут утешеньем других, невечных тоже. Бывает, и люди живут поменьше роз и гибнут бестолковей. Щелчок... Джон режет, раня душу и предплечья. Взгляд ищет дальше… И вот она – совсем иных оттенков: бутон едва раскрыв, упруга, строга возвышается поотдаль; матова, как бокал холодного фруктового вина и цвета.. шрама. Последняя розовая, попавшая в букет, уже без сожалений легла в кулак – щелчок не потревожил мысли. Джонни подбирается, склонившись к бледному прелестному цветку, и тянет запах: невыраженный, свежий в какофонии остальных. Секунда размышлений. Может?.. Сквозь лепестки косит на Райли: тот, забыв о блюдце, занят чаем, что-то ложечкой выискивает в нём, покачивая жидкость. Серьёзен и даже раздражён. «Должно быть пять!» – сомневается Джон. Но цвет!.. И металл уже снимает со стебля шипы. Саймон, звякнув серебром о стенку чашки, грубо шепчет в кресле: – Да что ж ты мечешься, дурное? Сомкнулись лезвия.       Щелчок!       Шестой. У Джона скорбный вид и красны руки. Он корчит рожу, а глаза искрят неявно. – Простите, сэр. Райли с торжеством на лице наконец вынимает на ложке бабочку – нырнувшую в вязкость молока наивную лимонную дурочку, позарившуюся на источник манящих испарений. Поднимает голову и снова безразлично ждёт объяснений. Джонни легчает сердцем… Эта роза идеальна – и сомон, и аромат, и сдержанность формы – всё в ней для Саймона. – Я так очаровался ими, что срезал лишнюю, – не скрывая, протягивает одиночку, не встреченную грудой лепестков своих подруг, прижатых к груди. И смотрит на неё почти влюблённо, затем – на Саймона…       Великолепно. Вне всего. В отличие от МакТавиша господин Райли видит существенные различия – с букетом. Бабочка опадает в траву, без размышлений скинутая с ложки. – Так Вы украли у меня цветок, – цедит он. И смотрит – волком. Джон не сумел спрятать смятение – такого бедствия он не предусмотрел, ведь не думал, что Саймон так глубоко привязан к каждому, и отчего так... Снова взглянув на обожжённые губы, жалеет об Африке и Азии в его невидных за ушами сединах. Но сердце бдит, хватка твердеет. – Простите, сэр. Он… – а рот молчит, под острым взглядом предав. – Он?.. «Он Вам к лицу! Примите! Я, чёрт побери, готов встать на колени, лишь раз взглянув, как вы дополните друг друга. Она – одна из тысяч, воспарит царицею цариц цветов, коль станет Вашим украшеньем!..» – хочет вскричать Джонни, алея маком средь роз. Разрываемый, выворачиваемый наизнанку любовью к прекрасному, любовью к жизни, к человеку перед ним. Но даже подняться в полный рост не смеет, посмотреть прямо; исподлобья рассматривает улыбку шрама, зная злобу глаза над ним. – Он так благоухает. Быть может, Вы могли бы его принять? – пробует. Втайне надеясь на снисхождение к буйному молодецкому порыву – хозяин ведь не глуп и давно видит. – И Вы решили… – спокойно начинает Райли, возвратив чашечку на столик и плавно бросив ложку. Ровно смотрит – прохладой тона приказывает отвечать за всё набредшее на ум. – Преподнести мне мою же розу? – Ведь я её украл – теперь я волен ей распоряжаться, – сверкает глазами, сбросив робость, Джон. Пусть будет так – уж сделано! Углядев, как тухнет гнев, а мороз ещё не разродился, надеется. – Что за моветон, МакТавиш? – вдруг устало вздыхает Саймон. – Дикарь. – Шотландец, сэр, – браво возражает Джон. – Мы взращены красивейшим из мест – оно вложило в нас любовь и силу. Мы не боимся это проявлять. Гордо вскинув подбородок, всё держит твёрдый дарительный жест. – Заносчивый, – тихо, под слоем мрачного неодобрения, кажется, скорбно замечает Саймон. — Знавал вашего брата... МакТавиш сам, ударенный под дых не видимой им, но ранившей войной, вздыхает. Сжимает зубы на секунду, вновь переживая траур и гордость своей земли по павшим на чужой. Молчит, не видя Райли, тихомиря сердце. – Так Вы не примите его? – достойно переносит контраст чувств, не опуская глаз и плеч. – Я краденных цветов не принимаю. – Что ж, – не сдаётся. – Вот я пришёл с повинной и возвращаю его владельцу. – Зачем же он мне мёртвым? – скучающе вопрошает Райли, подперев подбородок костяшками пальцев.       У Джонни сердце – факел, несметный свет дающий его глазам и духу. Ему едва ли удаётся удержать улыбку и лицо – унять елейное, льющееся по жилам довольство происходящим. Они так близко: не то ссорятся, не то играют – чувство столкновения и танца, азарта в музыке стремления к сближенью щекочет нутро и греет кожу жарче плывущего над ними солнца. – И что же прикажете делать с ним, сэр? – Вернуть, где взяли, и оживить, – просто отвечает Саймон, будто это обычное дело. Лицо бесстрастно, но.. Джон видит под ресницами насмешку – над ним. Юношески злится, резковато замечая: – Я, верно, волшебник. Саймон, вскинув брови, жмёт плечом – отнюдь не в той манере, к какой привыкли все слуги. МакТавиш, хоть и понимая, что его шаги едва ли вольны, медленно опускает руку, устав – не смирившись. – Так как мне поступить с Вашим цветком? – Вам поступить? – изображает удивление, дёрнув головой и глядя сквозь напускное смирение и браваду Джона. Тот смотрит так же проницательно: шрам улыбается ему призывно, а стойкость позы Райли – не выдающей ни интереса, ни прощения, — будоражит. Хочется всё разом – остановить минуту и застыть в ней, как насекомое в смоле, безмолвно созерцая. – Ведь он в моей руке, – небрежно отмечает МакТавиш, снова вскинув кулак и хоть так любуясь сочетанием творенья и творца. Саймон это замечает и, пряча случайно проявленную ухмылку зевком, прикрыв рот ладонью, вещает иронично-возвышенно: – Поступите благородно. Близок час сей розы увяданья.       Джон, бессовестно радостно улыбаясь, ловким движением рук отсекает тонкое древко нечейной розы и, торопливо спрятав в карман секатор, довольно глядя Саймону в глаза, – полные утреннего и внутреннего света, – прилаживает аккуратно её в нагрудный карман на манер бутоньерки. – Наглец. Себе присвоил всё же, – открыто усмехается живыми губами Райли, а Джонни и не видит, как он вцепился в край кресла. – Почему же я? Это благородно с Вашей стороны, сэр, – глубоким голосом и с благодарностью в лице отвечает на условное замечание МакТавиш; осторожно перехватив букет, кланяется, не опуская головы – почти вровень с ожившим лицом, вкусным ртом и совершенно неприкрыто рассматривает его, страдая от того, как иссыхает собственный. – Оставить вору краденное. Он и моргнуть не успевает, когда коротким движением руки, прямым и точным, как бросок змеи, Саймон выхватывает розу из кармана. Ткнув ошарашенного Джона бутоном в нос и в губы, вынудив невольно облизнуться от щекотки, вдруг приникает к ней губами сам. Вдыхает глубоко. И смотрит. Смотрит весело и любопытно, ничуть не улыбаясь. Джонни млеет молча. А хочется кричать. И целоваться. – Вы тоже вор, – осевшим голосом урчит МакТавиш. – Воруя сметану, кошка закрывает глаза, – Саймон наконец расслабляется, раскидывается в кресле истинным господином и победителем. Его взгляд испытующий и густой – и тёмный – выжигает из Джонни внутренности от самого тазового дна до мозгов. – Вы наказания не понесли. Джон выравнивает стан, чтоб оглядеть теперь всего и не податься нагло, прильнуть с волнением, бушующим внутри, как огненный смерч.       Потрясающе… Саймон словно облачён молочной пашминой горделивого блаженства: с глазами барса, с венцом из золотящихся волос, со сверкающей цепочкой на бедре и рядом розой цвета его увечья – в его фактуре теперь два цветка.       Не Джон вознёсся в Рай, а Рай к нему спустился. – Хорошо, – вздыхает он с удовольствием, но осекается, вдруг испугавшись откровенно интимного тона. – Оставлю вору краденное. Райли низко всхохатывает, пронзив звучаньем хриплым и лёгким, подобным усладному вздоху, как стрелой. – Это благородно, — замечает грудным голосом. Роза бежит вдоль перламутровых пуговиц, над животом и грудиной опять к губам. Джон жадно смотрит за этим, пока не внемля ответному внимательному взгляду. Столкнувшись же с похожей жаркой алчностью в глазах, решает смело и опрометчиво, что вот-вот ему позволят больше любований.. Но и их с лихвой. Он должен смутиться ожиданием, когда сможет обнажиться стратью и ублажиться позже, в тайне ночи.. Не смущается в мере приличий, не взирая на понимание, что, кажется, хозяину его намерение очевидно и ясно — он медленно, успокаивая себя, дышит, не терзая отяжелевших век. Джон жаждет его сердце, его руки, сейчас нежащие и балующие розу, когда могли бы... – Нет. Ведь не за что отвечать. Цветок к лицу Вам, – шепчет Джон, выдыхает жарко. Сглатывает, восхищаясь мимолётно силой и болью, с которой горит в грудине воздух, что рдеют щёки. Как никогда до этого. Как никогда до Саймона. – Довольно, – хрипло прерывает Райли, опустив взор, не подозревая, что Джонни будет благоразумно уничтожать всевозможные изрисованные обрывки и клочки, не сумев воплотить всё очарование ресниц, как довелось естественной невзрачной тени на скулах, и раз за разом влюбляясь в это крепче. Прочистив горло, приказывает: – Неси прекрасной даме её прекрасные цветы, Джонни. – Ещё Ваши, – старается отвлечься и вернуться в мир МакТавиш, несмело шутя. – В твоей руке. Исполняй мою волю. Райли спускает ладонь через подлокотник в траву, отворачивает голову, ожог, выискивая жестоко брошенную бабочку. Но та, давно обсохнув, упорхнула. – Вашу — любую, — тихо обещает Джон, быстро запечатлев угловатый профиль и требующую долгого чувственного внимания шею. Ещё блуждая мыслями в тумане и мареве, переживая вновь ярчайшие секунды во вспышках соблазна и оформившегося вожделения, шагает прочь с пылающим на губах негласным, заветным поцелуем через розу. – Любую, – неслышно произносит господин Райли, тяжело вздыхая. Снедаемый собой, задумчиво разглядывает трофей — оглаживает кромкой изящных лепестков кривую шрама, но не чувствует касаний. Тяжко довольствуется лишь воспоминаниями пряного после трудов амбре — не ароматом розы, преодолев желание на правах присвоить себе забытый на ветвях пиджак, сочтя — зная, что Джон сочтёт, — легкомысленной игрой, а не достойным его признанием.