руководство по бритью опасной бритвой для начинающих

— Ты не мог бы перестать? Дело даже не в том, что возня ангела его раздражает — его раздражает сейчас все, вплоть до звуков, которые издает солнце (и плевать, что его не слышно через разделяющий их вакуум, он знает и этого достаточно); дело в том, что это первые слова, которые он говорит с того момента, как они обсудили План (с большой буквы, но без пометки «великий»), и как с любыми нарывами, лучше раздраженно говорить, чем напряженно молчать. Азирафаэль вздыхает немедленно и как будто бы даже с облегчением, как будто ему тоже нужен был повод; вздыхает и снова делает это, тянется рукой к лицу, но на полпути стыдливо отдергивает ее и складывает ладони на коленках, как самый примерный ученик церковно-приходской школы. — Извини, — говорит он тихо и кротко. — Это все борода. — О, правда? А я думал, ты упал лицом в торт, — ядовито вставляет Кроули. — Хотел бы я! Хотел бы... — он вздыхает и все-таки тянется, чтобы быстро поскрести щеку. — Понимаешь, она чешется. Ты знал, что бороды чешутся? Почему об этом не предупреждают заранее? Кроули знает, конечно. Он носил бороды — и не раз, а также усы, щетину, бакенбарды и все возможные вариации волос на лице, голове и теле, включая памятное десятилетие, когда ирокезы были на пике неформальной моды и он получал огромное удовольствие, рассказывая подрастающему поколению, что ставит свой смесью обойного клея и барсучьего жира, поэтому он выглядит так хорошо и так прочно держится (дети, не доверяйте советам незнакомцев, которые носят солнечные очки в помещении); если бы ангел спросил, он бы рассказал ему с удовольствием про плюсы и минусы того, чтоб отращивать бороду натуральным образом или же щелкнуть пальцами и создать ее сразу во всем великолепии, про лучшие модные варианты стрижек и укладок, про шампуни и уход и даже сеточки для сна — он попробовал их все. Он — попробовал. Потому что это было нормально для него; если он слишком долго не менял ничего в своей внешности, его змеиная сущность начинала буквально зудеть там, внутри, требуя сбросить старую кожу и найти новый стиль, что до Азирафаэля — этот ангел был настолько стабилен в своих выборах, что одна и та стрижка успевала выйти из моды и снова вернуться несколько раз, прежде чем он задавался вопросом, не зачесать ли в этом тысячелетии челку на другой бок. Азирафаэль, меняющий внешность так кардинально, был знаком не менее тревожным, чем таяние ледников и солнечная погода в Лондоне осенью. Что-то в мире непоправимо сломалось, говорит эта борода, что-то никогда не будет как прежде, и Кроули чувствует небывалое душевное родство с человеческими младенцами, которые устраивают истерику при виде любимого взрослого в новой шапке или очках. Ему не нравится, ему страшно, ему хочется своего Азирафаэля назад. — Нужно было читать мелкий шрифт перед тем, как подписывать, — говорит он коротко (потому что загнанные в угол, испуганные змеи имеют привычку кусаться, даже если сами себя в этот угол и загнали). Азирафаэль не спорит, только дергает уголками губ в гримасе, которую можно назвать виноватой или усталой, и остаток пути пытается не двигать руками так старательно, что это отвлекает только сильнее. Азирафаэлю не нужно спать; им обоим не нужно, но Кроули отказывается ехать без перерыва двадцать часов, и ближе к вечеру они сворачивают к мотелю. Они снимают один номер, с одной кроватью — девушка с ресепшена широко улыбается, уведомив, что им повезло и свободен номер с кроватью кинг сайз, и Азирафаэль благодарит ее сердечно, хотя они оба знают, что спать будет только Кроули, а он... ну, видимо, будет всю ночь читать библию из прикроватной тумбочки или вроде того. В номере Кроули первым делом направляется к мини-бару (его изобретение, и поэтому он считает, что имеет право за него не платить), сгребает десяток бутылочек, не читая этикеток, и намешивает из них гремучий коктейль, который должен вырубить его часов эдак на десять. Азирафаэль пропадает в ванной; но дверь не закрывает, и Кроули, притянутый к нему неудержимой гравитацией, останавливается в проеме. Ванная омерзительно белая и холодно-кафельная, залитая хирургическим светом ламп дневного света. Ангел разглядывает себя в зеркале; он разглядывает ангела — и в какой-то момент их взгляды в зеркале встречаются, насколько это возможно, когда один из вас в темных очках. Азирафаэль слабо улыбается. С бородой это выглядит странно и почему-то искусственно. Не как у крылатого засранца Гавриила, который каждую минуту как будто позировал для стоковой фотосессии «успешный американский бизнесмен», а как у измученного Санты в торговом центре под конец рабочей смены. — Думаешь, я с ней плохо выгляжу? — спрашивает он, и Кроули от неожиданности прокашливается, строго напоминая алкоголю вернуться в нужное горло. — Не знаю. Нет, — он путается в показаниях и морщится. — Нормально выглядишь. Х...хорошо. Просто. Странно. — Странно, — повторяет Азирафаэль одними губами и сам себе кивает. Кроули это... не нравится. Азирафаэль, по его скромному мнению, не может выглядеть плохо — это просто объективный факт, никак не связанный с тем, в каких они отношениях (или их отсутствии); он всегда светлый, лучезарный, мягкий, утешающий и даже в самых устаревших, самых нелепых своих одеждах — чертовски горячий тем особым способом, который доступен только людям, которые совершенно не старались выглядеть сексуально (Кроули, в противоположность ему, всегда выглядит так, как будто старался немножко слишком сильно, и просто пытается сделать вид, что так и задумано). Борода выглядит непривычно. Делает его лицо... шире. Челюсть тяжелее. Он кажется более... серьезным. Строгим. Внушающим. Он похож не на чудаковатого профессора британской литературы, а сразу на декана университета, который одним словом заставляет утихомириться и расшалившихся студентов, и коллег. Кроули мог бы к этому привыкнуть, как привык к бакенбардам, небесно-голубому тартану и галстукам-бабочкам. Как Азирафаэль привыкал к каждому его новому образу, имени, местоимению, хобби, музыкальному вкусу... — Главное, чтобы тебе нравилось, — он сразу понимает, что это были неправильные слова, потому что Азирафаэль неуловимо меняется в лице. Твою ж небесную Мать. — Тебе же нравится? Азирафаэль отвечает взглядом. Отчаянным, несчастным взглядом ангела, который отдал бы все на свете, чтобы на его лице не было этой белой, пушистой, кудрявой, совершенно чудовищной растительности. — Если тебе не нравится, зачем ты ее отрастил? — на мгновение ему становится истерически смешно, когда он представляет ангела перед зеркалом в ванной, с ножницами в руках: когда хотел бы ебнуть каре, а не из чего, и что остается делать? (Может быть, он судит по личному опыту. И что. У него красивая форма черепа, ему шел этот ежик). — В ней... есть свои преимущества, — дипломатично отвечает Азирафаэль. Кроули ненавидит эту дипломатичность, и выражает это громким неприличным звуком, от которого Азирафаэль поджимает губы. — Это какие? Она согревает тебя холодными ночами в архангельском офисе? — Между прочим, да, — на лице Азирафаэля на мгновение отражается проблеск искреннего веселья, но так же быстро гаснет. Он снова возвращается к зеркалу, щупает свое лицо, как чужое. Вздыхает. — У меня ответственная должность, Кроули. Нужно было соответствовать. — Что-то я не помню, чтобы предыдущий верховный архангел отращивал бороду. — Ему и не нужно было, — морщится Азирафаэль. — А вот мне... с таким слабым подбородком... — Прости, что? — переспрашивает Кроули в неожиданно потяжелевшей тишине, которую не решаются нарушать гудением даже проклятые лампы. — Слабый подбородок, — повторяет ангел послушно. — Совершенно немужественный — ну, что я тебе рассказываю, ты видел меня без... — он обводит бороду широким жестом. — Конечно, речи быть не могло о том, чтобы пользоваться каким-то уважением, пока я выгляжу так... и еще, знаешь, когда я расстроен, у меня начинают дрожать губы... и челюсть... ах, ты видел (он видел. Он хотел бы не видеть этого больше никогда)… в общем, с такими данными… — Это Метатрон сказал? — интересуется Кроули с деланным спокойствием. — Нет. Не совсем. Когда я только начинал... все проходило не очень хорошо... — ангел закусывает губу, и Кроули узнает эту манеру, хотя не встречал ее давно, тысячелетия как минимум; это осторожное я-не-уверен-сколько-я-могу-тебе-рассказать-без-того-чтобы-выставить-свою-сторону-в-плохом-свете-потому-что-ты-начнешь-спорить-и-мне-придется-их-защищать-и-боже-мой-как-же-я-не-хочу-их-защищать, и когда-то у него ушло много времени, чтобы научиться не спорить, а у Азирафаэля еще больше — чтобы начать рассказывать хотя бы по чуть-чуть, так что он может быть не рад видеть это лицо снова, но зато он точно знает, что с правильной долей терпения они пройдут этот путь столько раз, сколько понадобится, просто, ну, еб твою небесную Мать. — В общем, мы искали причины такого... отсутствия субординации, и Метатрон предположил, что дело может быть в том, что я не выгляжу как руководитель, и остальное... это был долгий процесс обсуждения. Я сам придумал про бороду, между прочим. И горжусь тем, какая она получилась! Кроули поощрительно кивает. Он не жестокое существо — по меркам демонов; любой садизм привлекает его в той степени, когда не переходит в откровенное человековредительство, но он посещал достаточно семинаров по пыткам, чтобы знать, как причинять живому существу боль и делать это медленно и с удовольствием, и как только он наложит свои руки на закаленный в адском пламени набор цепей и инструментов, старику лучше бы начинать ходить по раю, оглядываясь через плечо. Это будет даже не ради Азирафаэля — Азирафаэль, дьявол побери его доброе сердце, существо в общем-то не мстительное; нет, Кроули просто хочет наглядно объяснить, что бывает с теми, кто портит его проекты, и здоровая самооценка ангела — его проект, пожалуй, самый долгосрочный после запуска звезд. Не надо. Лезть. — Получилось и правда внушительно, — соглашается он (как же Мета-мрази должно сейчас икаться). — Только тут ты кому собрался внушать? Азирафаэль хмурит светлые брови. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что мы сейчас не среди ангелов, — он широко указывает на унылый номер, на типичную американскую парковку за окном и дальше, подразумевая весь подлунный мир. — Мы среди людей. И нам нужно с ними сотрудничать. Помнишь, как ты всегда гордился, что из нас двоих ты выглядишь так дружелюбно, что к тебе обращаются за помощью старушки, дети и маленькие птички? — Кроули тоже выразительно играет бровями [1]. — Сейчас нам это было бы кстати. Так что, может, в целях нашего Плана (с большой буквы) было бы лучше эту бороду... того? — не придумав ничего лучше, он изображает рукой жест, который обычно обозначает отрубание головы. Он не знает, зачем затеял этот разговор. Что-то в нем, какая-то его часть, бессмертная, как те бактерии, которым и в ледниках, и в жерле вулкана одинаково уютно, среагировала на ангела мгновенно и безошибочно: ему что-то не нравилось, он чего-то хотел, и Кроули мог его к этому подтолкнуть, мог зародить в нем хотя бы крошечку сомнения, то самое «а может, и правда», с которого все начинается. Бороться с этим порывом так же сложно, как с желанием прокалывать шины у дорогих машин и царапать случайные номера телефонов в кабинках общественных туалетов; и эта голодная бактерия хочет посмотреть, что из этого получится, и довести дело до конца, и засчитать один-ноль в свою пользу — выкуси, рай! Но, эй. Они вроде как еще в ссоре. Поэтому Кроули не давит, но вяло салютует бокалом со своей адской алкогольной смесью и оставляет ангела в ванной — его еще ждет кровать, простыни на которой только что пересмотрели свои жизненные выборы и стали хорошим египетским хлопком и к тому же черного цвета. Он просыпается глубокой ночью, и дезориентированный змеиный мозг не сразу понимает, от чего, только посылает тревожные сигналы; наконец, он открывает глаза и едва не скатывается с кровати, потому что в полной темноте над ним завис неясный бледно-белый блин, осовело моргающий голубыми глазищами. — Ты проснулся? — спрашивает явление шепотом. — Мне не видно, когда ты в очках. Его дыхание отдает таким количеством алкоголя, что глаза слезятся. Кроули растерянно смаргивает. — Ты что, пил? — Мини-бар — лучшее изобретение человечества, — влюбленно вздыхает Азирафаэль. — Так… ты проснулся? — Нет. Я разговариваю во сне. — Кроули немного переползает наверх по подушке, пользуясь гибкостью позвоночника. — Ангел, три часа ночи, какого хера? — Мне нужно сбрить бороду, — шепчет ангел. — Ага, — говорит Кроули заторможенно, и еще с минуту они молчат, прежде чем он снова смаргивает и переспрашивает: — Что, сейчас? — Ага. Хочется снять очки, просто чтобы протереть их и надеть снова, демонстрируя тонкость ниточки, на которой держится его терпение (жест, изобретенный Азирафаэлем и подхваченный у него поколениями бабушек, дедушек и разочарованных школьных учителей). — Ну так… сделай это? — Я не могу! — Азирафаэль всплескивает руками и пошатывается, так что приходится поспешно принять около-вертикальное положение и придержать его за плечи. — Я не знаю, как! — В смысле… — Кроули медленно поднимает пальцы и складывает их в начальную позицию для щелчка (не то чтобы это был первый раз, когда кто-то из них упивается до того состояния, когда уже не помнит, как творить чудеса — иначе бы они не были знакомы с таким примером Божественного замысла, как похмелье); но Азирафаэль встревоженно машет руками. — Нет-нет! Только не это! Так не… не пойдет! Мне нужно сбрить бороду. Понимаешь? Сбри-и-и-ить, — он тянет гласную в слове, одновременно изображая руками что-то, что, видимо, должно обозначать гладкое скольжение бритвы по коже. — Иначе я все равно буду знать, что она есть, просто… временно учудесована. Понимаешь? К сожалению, Кроули понимает, и в этом действительно есть своя логика. С негромким стоном отчаяния он массирует переносицу двумя пальцами и вздыхает. — И как ты можешь не знать, как сбрить бороду? Тебе шесть тысяч лет, ангел. — Ну… я всегда пользовался… чужими услугами, — бормочет он с выражением полнейшей, ангельской, лупоглазой невинности, сплетая пальцы в замок и тревожно поигрывая большими пальцами. — С тех пор, как появились первые цирюльники… Кажется, эдак три тысячи лет назад, в Древнем Египте. Их тогда развело на пять-шесть сотен лет, и в первую встречу под сенью пирамид Азирафаэль поспешил перечислить Кроули все человеческие радости, открытые им за это время: письменность, алкоголь, настольные игры, золотые украшения, о, и знал ли он, что есть такие специальные люди, которым можно заплатить, чтобы они привели в порядок твои волосы? Тебе должно понравиться, дорогой мальчик, ты же любишь все эти… эксперименты. Кроули не нуждался в парикмахерах — он-то укладывал волосы по щелчку пальцев; но Азирафаэль взял себе в привычку позволять волосам отрастать по чуть-чуть (волосы Кроули без его прямого приказа себе бы такого не позволили), просто чтоб был повод посещать время от времени мастеров. — Я не найду тебе цирюльника в три часа ночи в какой-то Богиней забытой американской глуши, — бормочет он. — Да… — соглашается Азирафаэль тихо, продолжая перебирать большими пальцами. Он даже не смотрит… точнее, не смотрит прямо, только бросает на Кроули короткие взгляды краешком глаза из-под пушистых ресниц, взгляды светлые и несчастные. Потерянные, как утенок, отставший от мамы-утки при переходе шестиполосного шоссе. Захватывает сюрреалистичное чувство: как если бы десяток почти одинаковых картинок наслоился друг на друга, создавая одно объемное изображение, от первого «о, Кравли, у меня такие неприятности» до… этого, что бы это ни было. — Ты… хочешь, чтобы я тебе помог? — спрашивает Кроули медленно, машинально следуя сценарию, отработанному тысячелетиями. И, словно была нажата кнопка, включающая рождественскую гирлянду, Азирафаэля немедленно окружает сияние, от улыбки до лучистых глаз с вкраплениями будто бы настоящих звезд (Кроули может поручиться, в звездах он когда-то был экспертом). — О, Кроули! Если тебе не трудно, — он прижимает крепко стиснутые кулаки к груди. — Конечно, — Кроули отрывисто кивает. — Почему нет. Я же всегда ношу с собой бритвенный набор, как раз на такой случай. — О! Ты такой предусмотрительный, — счастливо вздыхает Азирафаэль — Кроули давно уяснил, что сарказм он понимает только когда это ему выгодно, но все равно слабо качает головой в удивлении от такой искренней незамутненности. — Принеси его? Я подготовлю полотенца! Двигаясь медленно, словно все еще во сне, Кроули действительно выходит из номера, спускается на парковку и заглядывает в бардачок Бентли, прекрасно зная, что ранее этим вечером в нем не было ничего более примечательного, чем пара сиди-дисков с лучшими хитами Квин в исполнении Ланы Дель Рей и Сабрины Карпентер. К его абсолютнейшему отсутствию удивления, теперь в бардачке лежит еще и кожаный кейс. Кто знает, чья магия отвечала за его появление — его собственная, ангела или даже самой Бентли, которая была инвестирована в их личную жизнь достаточно для того, чтобы немного прогнуть законы вселенной. С учетом того, что кейс черной кожи с красным шитьем, он склонен грешить на свой неосознанный порыв, но инструменты внутри прямо-таки дышат стариной и достоинством — он сам призвал бы что-то более современное и желательно с гравировкой модного бренда. Кроули рассеянно трогает ногтем лезвие бритвы, тихонько похлопывает Бентли по капоту, как взволнованную собаку, смаргивает и спрашивает в пустоту: — Какого все-таки хрена? Пустота не отвечает. Кроули смаргивает еще раз, достает из кармана смартфон и торопливо набирает в поиске ютуба «как бриться опасной бритвой для начинающих». Пару минут спустя он чувствует себя увереннее. Ангел встречает его негромким мычанием из-под мокрого полотенца. Кроули пользуется минуткой, чтобы разложить инструмент на столе, потирает ладони, согревая руки, и снимает полотенце, остывшее до комнатной температуры, обнажая все такое же округлое, сиятельное лицо, теперь равномерно-розовое от жара. Когда Кроули касается его щеки, Азирафаэль вздрагивает и слегка склоняет голову ему навстречу, прижимаясь размякшей теплой кожей к подушечкам пальцев. Почти неуловимо, но Кроули все равно сухо сглатывает. — Ты случайно не хочешь протрезветь? — интересуется он (его собственное приятное опьянение покинуло его ровно в ту секунду, когда он осознал, что теперь у него есть Миссия). Азирафаэль негромко хмыкает. — Дорогой, я могу быть или трезвым, или смелым, но не все сразу, — бормочет он, не торопясь открывать глаза. — Но ты шевелишься, — резонно, как ему кажется, указывает Кроули. — А я буду орудовать рядом с твоей шеей опасной бритвой. — О, все в порядке, я полностью тебе доверяю, — заверяет Азирафаэль с уверенностью, которая была бы совершенно очаровательной, если бы речь не шла про потенциальную дискорпорацию с Богиня знает каким исходом, учитывая политическую обстановку в раю. Кроули проговаривает все, что думает по этому поводу, внутри своей головы, и переключает внимание на инструмент. Не то чтобы он не имел представления о том, как выглядит процесс. Как он и сказал Азирафаэлю, ему шесть тысяч лет, и основной принцип бритья не слишком изменился с тех пор, когда оно совершалось заостренными обломками костей; да, Кроули не питал такой же слабости, как Азирафаэль, к тому, чтобы незнакомые люди трогали его лицо, мазали на него всякую пахучую дрянь и подносили к его коже острые предметы, но барбершопы не такое уж долгое время назад были таким же источником свежих сплетен, как опиумные притоны, и он посещал те и другие в равной степени. Он знает, что нужно делать, он может назвать все шаги, он просто предпочел бы подстраховать свою руку хотя бы крошечным чудом — но он знает ангела достаточно хорошо, чтобы не пытаться, потому что тот почувствует даже самое тонкое демоническое вмешательство, и никакие уговоры о том, что это для его собственной безопасности, не смогут помочь, если он будет уверен, что это испортило ему ритуал прощания с ненавистной бородой. И Кроули очень хочет лишить его этой бороды. И совершенно не хочет иметь дело с расстроенным, пьяным ангелом (а он уверен, что Азирафаэль откажется трезветь), если что-то пойдет не так. Его нервы и так на пределе, и одной дрожащей губы будет вполне достаточно, чтобы заставить его извиняться за все, начиная с того, что он вообще отпустил ангела в это адское (ха) место, а у него есть принципы, черт возьми. Какие-то. В каком-то количестве. Так что он вполне профессионально стряхивает излишки воды с кисти об запястье и принимается взбивать в мисочке крем. Нежная масса едва заметно пахнет кокосом и над этим свежим мужским парфюмом; Кроули легонько щелкает языком в воздухе, пробуя запах на вкус, и его догоняет запоздалое ощущение неправильности. Не запаха, а его отсутствия — все это время Азирафаэль не пах ничем. Вообще не пах. Не было тонкого ванильного запаха книжной пыли и чая, который он привык ассоциировать с ангелом; не было запаха свежести от одежды, цветочного шампуня от волос, любимого одеколона от шеи и запястий; в дыхании не слышалось едва уловимого следа какао с шоколадом или послеобеденной мятной пастилки, и под всем этим не было запаха тела, всех этих совершенно излишних человеческих секретов, которые они оба могли бы игнорировать, но не делали этого, чтобы лучше смешиваться с людьми. Азирафаэль не пах даже стерильностью, потому что стерильность тоже имела свой понятный ароматический профиль, сложенный из тепла, сухости и прокварцованных трупиков бактерий. Азирафаэль не пах, и это сводило с ума. Вот это мы и исправим, думает Кроули азартно, и едва успевает шлепнуть ангела по подкрадывающейся к щеке руке. — Прости… чешется, — виновато вздыхает Азирафаэль. — Сейчас станет легче, — обещает Кроули. Следующая часть ему нравится, она безопасная и в чем-то даже невинная, он чувствует себя художником, аккуратными взбивающими движениями покрывая челюсть и щеки Азирафаэля густым слоем вспененного крема. Учитывая цвет и крема, и волос, похоже на то, что он рисует ему бороду поверх бороды, и крошечная доля демонического внушения — просто чтобы убедить нежную массу слушаться и держать какую-то форму, — позволяет ему нарисовать над верхней губой пышные гусарские усы. Первое мгновение он думает, что ему повезло, и что отсутствие зеркал спасет его от того, чтобы ангел заметил его маленькую шалость, но потом он не столько видит, сколько чувствует, как под его рукой вздрагивают мышцы, складываясь в скрытую за пеной улыбку. — Не дергайся, — напоминает он, надеясь донести до ангела это требование до того, как в ход пойдет лезвие. — Помнишь, — бормочет Азирафаэль, полностью игнорируя предосторожности, — как ты купал Варлока? — он еле шевелит губами, чтобы не наглотаться крема, от чего части слов проглатываются еще сильнее, чем если бы он был просто пьян. — Ты делал ему рога и короны из пены на голове… — В то время я думал, что он Принц Тьмы, Конец Приносящий, — фыркает Кроули с наигранным раздражением. — Рога из пены полностью соответствовали этому статусу, — соглашается ангел с такой же наигранной серьезностью. — А ты наряжал его в святых на Хэллоуин. Все честно, — напоминает Кроули [2]. Бритва в пальцах выглядит странно. И страшно. Кроули доводилось махать саблей, шпагой, кинжалом и пару раз даже кухонным ножом, инстинкты требуют сжать покрепче деревянную рукоятку, но он понимает, что в лучшем случае будет выглядеть как более рыжий и стильный Джек-Потрошитель; он берет бритву, как показывал мастер в видео, тремя пальцами за лезвие, и всерьез подумывает, не отключить ли в своем теле всю нервную деятельность, чтобы не случилось какого-нибудь тремора, судороги или неизвестного науке припадка, который заставит его вскрыть ангелу глотку. Брадобреи, которых он помнит с викторианских времен, бритвами размахивали как крестьяне косами, с замахом; он не рискует. Придерживает пальцами кожу на пухлой щеке Азирафаэля кончиками пальцев, и немедленно отшатывается. — Ты можешь не дергаться?! — Я не шевелился, — Азирафаэль приоткрывает один глаз и смотрит оценивающе. — Дорогой мой, если ты слишком нервничаешь… — Я не нервничаю, — шипит Кроули (реверсивная психология всегда была его слабостью). — Просто… просто. Сиди смирно. — Я приложу все усилия, — кротко обещает Азирафаэль. И он действительно недвижим почти как те мраморные ангелы, которыми украшали могилы католиков в девятнадцатом веке. Ему это хорошо дается, выправка у него рыцарская, терпение как у святого; поэтому Кроули не на что списать легкую дрожь лезвия, когда он в первый раз подносит его к лицу. Кажется, так сильно его руки его не слушались только один раз за всю вечность, и тогда они держали заряженную одной пулей винтовку. Оттянуть кожу. Поставить лезвие под углом. Провести по направлению роста волос — насколько это возможно, когда волосы завиваются во всех направлениях. Стряхнуть пену с комочками налипших волос в миску с водой. Кроули таращится на ровную розовую полоску чистой кожи. Постепенно он вливается в ритм. Есть в этом что-то медитативное, как в японских садиках с песком, который нужно разравнивать граблями, короткие рубленые движения мерно ложатся в одном направлении, сопровождаемые тихим шуршанием металла об волос и вздохами Азирафаэля. Кроули наблюдал за своим ангелом тысячи лет и может нарисовать его лицо по памяти, даже имея к рисованию отрицательную склонность, но никогда еще он не имел возможности изучать его лицо так, подушечками пальцев вдоль округлостей щек и подбородка, по нежной кожице возле губ и носа. Картинка в его воображении получает новый вес, глубину, объем. Последний раз он касался его лица, когда они целовались за считанные минуты до расставания. Кроули встряхивается, отгоняя воспоминания — и вовремя вспомнив, что дрожь не должна дойти до пальцев, сжимающих лезвие. Непривычное к такому положению запястье ноет, но, к счастью, демоническая сущность предполагает склонность к леворукости, и он сможет переложить бритву в другую руку. Пальцами свободной он медленно проводит по гладкой, мокрой от крема щеке. Гладкая она только на вид — под пальцами чувствуются заостренные кривые волоски, слишком кроткие и светлые, чтобы их можно было заметить с первого взгляда; нужно сполоснуть бритву и повторить весь процесс заново, двигаясь лезвием в другом направлении, и он заставляет себя отступить к столу с инструментом. Смочить кисть. Стряхнуть воду. Взбить пену. Азирафаэль выглядит почти как раньше теперь, лишенный большей части броды. Кроули смазывает его челюсть толстым слоем крема, слегка направляя лицо пальцами; приспустив на кончик носа очки, по-змеиному избавившись от век, чтоб не моргать, смотрит и впитывает: мягкие складки морщин, полукружье пушистых ресниц, розовую мякоть языка за приоткрытыми губами. Азирафаэль дышит ровно, не мешая ему даже резким выдохом. Его руки на коленях сжаты в крепкие кулаки. Он пахнет кокосовым маслом и парфюмом, и свежим потом, и волнением. Кроули прикусывает язык, чтобы не выписывать в воздухе жадные восьмерки. — Еще разок, — говорит он, игнорируя, что голос сел на пару тонов. Азирафаэль еле заметно кивает. Лезвие движется поперек направления роста волос. Шуршание становится чуть громче — волоски у самого корня толще и упрямее. Особое внимание он уделяет местечку, где округлость челюсти переходит в округлость подбородка, этому небольшому выступу и впадинке, которая отделяет его от пухлой нижней губы. Мета-говнюк назвал его немужественным, и Кроули даже не чувствует по этому поводу ненависти (не больше, чем всегда), скорее, снисходительную жалость; человек (эфирная сущность), который так считает, не знает Азирафаэля, не видел Азирафаэля, когда он готов к сражению, с ангелами, демонами, Сатаной, человеческими армиями и даже с самим собой — как напрягается челюсть и дергается кадык, и подбородок задирается выше, потому что делать последний шаг навстречу неминуемому нужно с прямой спиной и высоко поднятой головой. Когда ты думаешь, что злобный демон сейчас заберет тебя в ад. Когда приходит время казнить себя в адском пламени. Когда небесный лифт вот-вот унесет тебя навстречу повышению. Это очень смелый, даже гордый подбородок. Кроули его большой фанат. Его, и мягкой складки под ним, потому что лучшего одного подбородка может быть только два, и никаких скрывающих это лохматых бород. Оттянуть кожу. Поставить лезвие под углом. Провести лезвием, стряхнуть пену в миску с водой. Повторить. — Выглядит намного лучше, — комментирует он коротко. — Я всецело доверяю твоему опытному взгляду, мой дорогой, — бормочет Азирафаэль,— но обычно… — Я знаю, знаю. Полагается сделать три захода, — ворчит Кроули, просто потому что должен ворчать. Люди и их любовь к цифре три. В третий раз нанесение пены откровенно похоже на ласку, и Кроули не знает, как на это реагировать. Как на это реагирует ангел, он прекрасно видит — тот не шевелится, но он достаточно времени провел с растениями, чтобы замечать движения, обычному глазу не видимые, и ангел отчетливо расцветает, когда он касается его не кистью, а пальцами, и делает все возможное, чтобы подставиться под прикосновение. Кроули плохо помнит, как устроено все в раю, но вряд ли они там резко полюбили обниматься, и он думает, какова вероятность, что за все это время там, в холодном офисе, ангела никто не трогал вообще — его тактильного ангела, которому нужно держать себя на коротком поводке, чтобы не бросаться на людей с объятьями на радостях. Кроули не так сильно нуждается в телесном контакте. У него слабость другая — выполнять желания ангела, и он тоже не мог ее удовлетворить все это время. Сложно продолжать сдерживаться. Оттянуть кожу. Поставить лезвие под углом. Это финальный заход, и теперь лезвие направлено против роста волос; основания волосков сопротивляются, лезвие громко шуршит, влажная, розовая кожа скрипит под пальцами, самое страшное — это место вокруг контура губ. Губ, которые он знает на вкус, но это сейчас не релевантная информация и к тому же после всего этого времени на небесах Азирафаэль не будет на вкус как чай с молоком и зубная паста — только как рай и дешевый алкоголь из мини-бара. Может, это не так плохо. Он мог бы целовать его, пока земной и небесный вкусы не смешаются. Или нет. Глупая идея. Губы у Азирафаэля ярко-розовые, обычно мягкие, но сейчас Кроули отчетливо видит на них нежные места, где кожица была сжевана в мясо. При нем ангел губы не кусал, он бы заметил, даже с бородой. До их встречи? Неужели волновался? Или он сжевал их, пока Кроули спал, а он — опустошал мини-бар? Лезвие проходится по контуру самыми мелкими из возможных движений: пухлая нижняя губа и почти остро изогнутая верхняя, идеальный лук купидона (у Кроули нет тому доказательств, но он почти уверен, что эту форму так назвали именно в его честь). Когда сложный участок оказывается позади, он делает короткий перерыв — переложить бритву в другую руку, украдкой стереть холодный тревожный пот. Дальше будет проще. Дальше будет проще, думает он, и нажимает ангелу на лоб, намекая немного поднять голову, и он делает это так охотно, запрокидывает голову так далеко, как только может, подставляет шею, как самый старательный жертвенный ягненок у алтаря. Кроули приставляет лезвие над кадыком и тонкой морщинкой, которая показывает место, где обычно появляется мягкая складка; ведет наверх так нежно, как это физически возможно, как вел бы пальцами или губами. Он не отрывает взгляда от этой шеи (даже не моргает, веки для змей это излишество, эволюцией и Богиней не предусмотренное), и поэтому может видеть каждое микродвижение на каждый его вдох; и если его собственное дыхание подстраивается под этот ритм, то им обоим это только на пользу. Главное не думать о том, что еще они могли бы делать с такой же синхронностью. Вместо этого он думает о том, какие могут существовать трюки с лезвиями и можно ли научиться вращать опасную бритву в пальцах на манер карандаша или барабанной палочки, и затем несколько вещей происходят одновременно. Раз: подбородок под его прикосновением едва ощутимо вздрагивает. Два: он отдергивает руку так стремительно, словно его благословили, и разжимает пальцы. Три: в запястье накрепко впиваются пальцы, не давая руке нырнуть ниже, и не выпускают, пока под ногами не звякает металл. — Никогда не лови падающую бритву, — говорит Азирафаэль ровно. — Слышишь меня? Кроули не слышит. И в голубые глаза ангела смотреть не может — смотрит только на расплывающееся по подбородку красное пятнышко. — У тебя кровь, — говорит он заторможенно. Азирафаэль отпускает его руку и рассеянно трогает подбородок, размазывая влагу сильнее. Лицо у него для существа, истекающего кровью, поразительно невозмутимое. Кроули компенсирует, зеленея за двоих. — Совсем чуть-чуть, — отвечает Азирафаэль спокойно. — Я дернулся… — Ты не дергался. Это моя рука дрогнула, — бормочет Кроули, пытаясь не гипервентилировать. — Сойдемся на том, что лезвие порезало мою кожу, — после короткой паузы дипломатично предлагает Азирафаэль. — Но это ерунда, дорогой мальчик, и даже у профессионалов случаются осечки, так что… если ты будешь так добр и подашь мне салфетку, пока я не закапал костюм… Кроули неотрывно пялится на ярко-красную каплю, медленно просачивающуюся через ранку. — Дорогой, — повторяет Азирафаэль. — Салфетка? Пожалуйста? Голос у него совершенно трезвый, отмечает какая-то часть Кроули. Остальные части двигаются механически, берут со стола салфетку, прижимают к месту пореза — несколько раз, сменяя промокшую часть на следующую, пока еще чистую. Примерно через минуту поток крови останавливается, но порез остается — ярко-красный на нежной розовой коже. — Мы почти закончили, — негромко говорит Азирафаэль. — Если ты не хочешь, я сам воспользуюсь лосьоном после бритья… — Мы можем перестать делать вид, что тебе не больно? — перебивает Кроули. Азирафаэль недовольно дергает губами; кончиками пальцев аккуратно трогает подбородок рядом с порезом. — Я в порядке, но если ты так настаиваешь, есть веками проверенные способы сделать все лучше, — он снова приподнимает к нему лицо, удобно подставляя подбородок. Кроули не всегда отличался сообразительностью, скоростью реакции и блестящим пониманием намеков, но сегодня его удачный день, и Азирафаэлю не приходится повторять дважды — он аккуратно склоняется и прижимается губами к порезу, игнорируя отчетливый привкус крема для бритья (и крови). Это не такой поцелуй, где он может показать чудеса своим раздвоенным языком, он может только приоткрыть губы и тепло выдохнуть на место с ранкой, да это даже поцелуем-то сложно назвать, и со стороны должно выглядеть чертовски смешно; тем не менее, он долго не отрывается, и только накрепко жмурится, почувствовав еле заметное прикосновение пальцев к своим волосам — чтобы не прослезиться ненароком (что-то в его голове накрепко увязало идею поцелуев с пролитыми слезами, и это может стать неловким в будущем, потому что плакать на свадьбе должен кто-то один). Безумно колотящееся сердце понемногу сбавляет заполошный ритм — и разгоняется снова, но выстукивает уже что-то совсем другое. Взволнованное; но не паническое. Щемящее… Когда он отрывается, подбородок Азирафаэля девственно чист и совершенно не поврежден. Как новенький — или, если точнее, как старенький (как раньше). Руки все еще мелко подрагивают, и Кроули хорошо вспоминается тот, другой раз, и как после, на очередном витке спора о том, должны ли были они продолжать выступление и стоило ли оно, Азирафаэль слегка путано от выпитого, но уверенно доказывал, что доверие означает не только уверенность в том, что тот, кому ты доверяешь, тебя не ранит, но и в том, что если тебя все-таки ранят, то это будет сделано без злого умысла; он тогда всё не понимал, какая разница, если кто-то все равно останется с пробитой навылет грудной клеткой, а теперь как будто бы понимает, и разница есть. Азирафаэль выглядит иначе без бороды. Не моложе — Азирафаэль из тех существ, которые с первого дня создания выглядели на комфортные пятьдесят, — но мягче. Круглее — ни единой твердой или острой черты на этом лице. Может быть, действительно женственнее — не в плохом смысле, никогда не в плохом, Азирафаэль культивировал свою женственность так же тщательно, как Кроули свои растения, и находил в ней столько же гордости. Определенно более открыто и доброжелательно, и немного наивно — как человек (эфирная сущность), которому может попытаться продать слона ушлый консультант каждого магазина, на витрину которого он бросит хотя бы один взгляд, у которого можно до бесконечности собирать пожертвования на голодающих детей Африки и спасение вымирающего планктона, который поверит в каждую жалостливую историю, и простит каждую ложь, и поверит потом еще раз, и не извлечет из этого ни единого урока [3]. Устало. Намного более устало. Кроули достаточно хорошо знает это лицо, чтобы видеть каждую новую морщинку, и он праздно задается вопросом, останутся ли они навсегда, как на его ступнях — зажившие ожоги от святой земли, или много-много часов крепкого сна, приятных разговоров и прогулок под умеренно ярким британским солнышком снова их сгладят. В любом случае, он намерен пытаться. Главное, конечно, что Азирафаэль выглядит более собой, чем все время с момента их встречи — как будто вместе с бородой была сорвана какая-то маска. Или, может быть, это он впервые видит в нем Азирафаэля. Того самого, который требует более изощренного ухода, чем самая изысканная орхидея, и никогда ни о чем не попросит прямо, если можно разыграть театральное представление в трех актах, и совершает сумасбродные глупости во имя человечества, и каким-то образом всегда в итоге оказывается прав, как будто Богиня лично подсуживает ему при каждом броске костей. Чувство узнавания настолько захватывает, что — тоже впервые с их встречи, — Кроули хочется сорвать очки, чтобы рассмотреть его как следует, не через затемненные стекла, и долю секунды он борется с собой, прежде чем откладывает это решение. Не сейчас. Скоро, но не прямо сейчас. Ему нужно еще совсем чуть-чуть. Азирафаэль деликатно следит за ним из-под ресниц, и Кроули ловит этот осторожный взгляд и прокашливается, но все равно звучит странно скрипуче, когда открывает рот. — Привет. — Привет, — соглашается Азирафаэль (уголки его губ вздрагивают в улыбке). — Я скучал. — Я на это надеялся, — на это он откровенно, хоть и коротко, улыбается. — Если бы ты не скучал, я был бы очень недоволен. — Недоволен? — Кроули высоко поднимает брови. — Ничего себе? — Расстроен. Уничтожен. Не важно, — Азирафаэль поводит плечами так, как другие на его месте закатили бы глаза, и это еще один проблеск того Азирафаэля. Сучного, а не постоянно виноватого. Поэтому Кроули даже рад, что после этого Азирафаэль не говорит «я тоже», и тем более не говорит «извини за все что было», а надувает губы и деликатно интересуется: — Ты нанесешь лосьон после бритья, или… — Нанесу, не утруждай свои ангельские ручки, — Кроули перебивает его, кривляясь, хотя и готов применить умеренную степень насилия к тому, кто встанет между ним и этой задачей. — У нас есть… можжевельник и лаванда. Или ты доверяешь выбор мне? [1] Вниманию детей, старушек и тд. Азирафаэль радовался только когда это было поводом указать Кроули на возобладание сил рая над силами ада, разумеется. В остальном он предпочитал, чтобы старушки, дети и все остальные оставляли его в покое, пожалуйста; но если уж ты выбрал иметь форму капибары, будь добр иметь дело со всем, что к этому прилагается, считал Кроули с авторитетностью существа, на котором было крупными буквами написано «ядовит и кусается» [2] Костюм святого Дионосия Парижского ангелу особенно удался — одежды были воссозданы с достоверностью, которая заставила бы некоторых историков плакать от зависти, но главный фурор произвела кровавая рана на месте шеи и отрубленная голова, которую «тело» носило в руках. Вот видишь, приговаривала Гарриет мужу, любуясь тем, как другие дети разбегаются от посольского отпрыска с криками ужаса и восторга, разве могли бы его научить такому в США? Как хорошо, что мы воспитываем сына в Старом Свете! Кроули так и не был уверен, она критикует Америку за пуританство или безбожность. [3] Единственной сферой, где он обладал полным и абсолютным иммунитетом к мошенникам, давящим на жалость, была торговля антикварными книгами, к большому расстройству его братьев и сестер по хобби, которые без лишних раздумий были готовы использовать похороны близких родственников и смертельные заболевания, чтобы заполучить некоторые тома из его коллекции. Как объяснил Кроули сам Азирафаэль, это было совершенно взаимно и никто из этих людей не подумал бы подать ему руку, болтайся он на краю пропасти у них на глазах, если бы рядом лежала ценная книга, которую можно будет прикарманить. В общем, это был страшный бизнес и демонам там делать было нечего.