Кладбищенская тусовка

Данила открывает глаза и снова разочарованно стонет – сон этой ночью не идёт совсем. Он протирает уставшие глаза и судорожно успокаивает сердце после очередного кошмара, который, словно специально, вылез из самых недр сознания. Собственное тело будто издевалось над хозяином – медленно сводило его с ума. Часы в удушающей темноте не проглядывались, на телефонном циферблате светилось искусственным цветом 6:50 – до будильника оставались жалкие минуты. Даня сел на диване, сильно хрустнув спиной, и потянулся – голова болела нещадно, а тело подавало незаметные сигналы недостатка сна. Кашин дошёл до ванной, цепляя каждый угол и опираясь о стену, с явным трудом. Свет ослепил его, заставил поморщиться. Тогда из носа нещадно скорым потоком полилась кровь, она солоноватой струёй устремилась к губам, окрашивая их в гранатово-алый цвет. Данила запрокинул голову и принялся судорожно искать хоть что-то, способное решить его срочную проблему. В мозгах пульсировало только «за что, бля», страшно хотелось упасть и отрубиться, но Даня теперь боялся кошмаров и бледнел от одного неосторожного мерцания в зеркале, которое автоматически списывалось на игры местных теней и полтергейстов. До дрожи было тревожно. - Не думай, – и правда, совсем не хотелось обременять себя ещё и лишними мыслями, которые и без приказа то и дело насилуют его хрупкое сознание. Данила доволок себя до кухни и великими усилиями уронил на стул. Болело от чего-то всё тело, а сон стоял перед глазами мерзкой поволокой. Откуда у его головы такие мысли? Почему они посещают Даню ночами? Печально, но ответов не найти, хотя хочется, разумеется, ужасно. Данила словно спит и не может проснуться никак, сколько не кричит на своё отражение. «Проснись, проснись, придурок». Лицо пластилином вязнет в пальцах – нужно стянуть и кинуть на пол, чтобы оно бесхозным хламом валялось здесь в ванной. Он не может вспомнить, как дошёл до сюда. Отсутствие таких необходимых кадров в голове вызывает тошноту: комок тревоги давит на гортань. «Дыши, дыши». Мама говорит, что он в самом деле кричал. Данила смеётся и уходит в комнату, чтобы свернуться грустным клубочком в глубине дивана. На мгновение появляется обида вселенская на мир, который не подослал ему никого в такой момент, но она быстро проходит, оставляя жалкого человека с послевкусием жалкого отчаяния и непонимания: что происходит и почему? Всё ещё хочется спать, глаза, однако, не смыкаются. Данила поднимает себя с дивана и собирается, чтобы прогуляться перед уроками. В голове такая страшная каша, непроглядными хлопьями на вялых извилинах оседающая. Улица встречает нового гостя почти радостно, даже снежком не припорашивает, только душит холодом стылым, недвижимым. Сигарету приходится отложить – в край замёрзнут руки. Небо теперь светлеет чуть раньше, но именно в эти семь утра оно чёрное и пустое, пугающее каким-то неестественным видом и намёком, на подкорке лежащим. Даня идёт мимо слепых вывесок и пустых остановок и ловит себя на мысли: насколько же окружающее пространство кажется неправильным, будто даже нереалистичным. Его пугают яркость света и собственные мысли. Дым от сигареты оседает сизым облаком в атмосфере, и почему-то за такое бессмысленное пачкание становится стыдно. Кашин думает, что можно и за Русланом зайти, только показывать своё полупараноидальное состояние никак нельзя. И он тащит себя обратно, ноги застревают в зыбучих сугробах по щиколотки, утяжеляя ходьбу. Сигарета падает тленным бычком из ослабевших пальцев и тухнет, а помятое в драке тело начинает сопротивляться буквально всему. С ним приходится работать, как с исключительно маленьким ребёнком, – обманывать и утаивать. Так Даня убеждает себя в том, что больше такого не повторится, что холодно и нужно терпеть, что дальше последует вознаграждение. Для собственного тела он проецируется добрым дедом Морозом. Знакомый подъезд маячит на горизонте, и душа торопится завернуться в тёплый плед из живой, дышащей ткани, чтобы Руслану в самом деле нравился этот духовный обмен, чтобы и ему было чуточку теплее. Двадцать минут спустя дверь открывает особенно ранний рабочий, закуривающий первую сигарету прямо так, по пути к остановке. Данила провожает его взглядом и впитывает эту типично обречённую атмосферу зимы – он ей дышит. В подъезде холодно и сонно, пахнет кошками и пеплом, тлеющим в бутылках на подоконниках, облупленная краска на стенах проецирует напрямую в голову вид типичной бабули, которая держит весь дом в своей пресловутой узде. Наверное, под окнами у неё есть небольшой садик с цветами и относительно угрюмым настроением. Даня всегда таких понимал и старался не злиться – не каждый ведь день получается почувствовать то же, что эти несчастные бабушки, живущие в гордом и плачевном одиночестве в самом тухлом периоде старости. Говорят, однажды это понимание занесёт его в волонтёрский отряд. Руслан должен выйти только через полчаса, а тревожить его родственников раньше положенного не хотелось. Данила вообще внезапно понял, что тонет в вязкой и бесконечной волне ненависти, которая взрастилась в нём этим утром совершенно случайно. Себя хотелось заткнуть и задушить, по возможности, чтобы не доставляло такое чудовище проблем. Ничего, нужно подождать совсем чуть-чуть. Он надевает наушники и тяжело приваливается к перилам. В плеере включается папка с металлом и на душе становится немного светлее, потому что он бьёт по ушам и не жалеет, зато позволяет орать самой душой от боли, скопившейся буквально везде. Данила помнит своё первое знакомство с такой музыкой. Тогда он встретился с компанией панков, и они потащили друга на репетицию чьей-то группы. За барабанами сидел металлист, который включал свои треки через один, дул пиво и размахивал хайером так активно, что вызывал лишь восхищение. Слава, как выяснилось позднее, звал Даню на концерты стабильно раз в два месяца, и они напивались до потери пульса в его душной гримёрке. В феврале тоже приглашает сходить, и Кашин прибежит при первой же возможности, поверьте. Барабан стучит, как очередь автомата, и это отдаёт в каждую мышцу, даже сердечную влюблённо цепляет. Данила кивает головой в такт и чувствует собственную разрушенность и утомлённость во всей первозданной красе. Ему холодно, грустно и только предвкушение встречи сияет путеводной звездой, этот подъезд, пусть и пытается, не греет даже своей неповторимой атмосферой. В окно завывает ветер, и слышится хлопок дверью. - Дань? – Руслан выглядит помято, словно проснулся спешно и неожиданно, а потом прытко собрался и выбежал из квартиры. Данила такому ему был несказанно рад. - Русь, – он не торопится вставать – расселся вальяжно на ступеньках с наушниками вкладышами в ушах и улыбнулся хитро, красиво. - Ты чего так рано здесь? - А ты? – Руслан поражение принимает, но объяснять не торопится – садится рядом и в плечо чужое вяло утыкается. - Хочу успеть флэш купить перед пробником, – и, казалось бы, должен торопиться, только тепло чужое безмерно влечёт, просит прикоснуться и разделить эту сладость момента. – Боюсь биологию завалить. - Не завалишь, ты же умный. Готовишься ещё постоянно, читаешь заумное что-то. Таким лучшее будущее предписано, – Руслан коротко хихикает и начинает вставать. - Пошли, – чем чаще они видятся, тем сильнее крепнет это желание прилипнуть навсегда. Данила не ребёнок, чтобы расстраиваться и слюняво плакать, но очень хочет захныкать, когда даже руку обхватить ему не позволяют. Что же с ним в этих отношениях творится. Они заходят в продуктовый и стоят у полок совсем недолго: Руслан почти сразу тянется за любимым флэшем и едва ли не облизывается. Даня сканирует его улыбку, упивается ей, он чувствует, как вязкие ощущения былых кошмаров отходят на второй план, пусть их коварные ошмётки до сих пор стекают в районе глаз, застилая всё вокруг. Но он искренне за лёгкое тепло благодарен. Когда годами проживаешь зиму именно такой, какой она ощущаться не должна, привыкаешь холод и мрак любить, они становятся почти лучшими тебе друзьями и товарищами, исподтишка пожирая твоё нутро. Данила за такие подарки и весну иногда не любил. Для людей она была прекрасным воплощением всего живого, самой жизни и красоты, только Кашину её облик представал уродливым и грубым, как гололёд и непонятная погода. Весна не любила его вполне взаимно и постоянно строила козни, заставляла рушиться изнутри. Уж сколько бедный от этих двоих натерпелся, только летом душа кричала о чём-то бесконечно счастливом. Это было настоящее время для приключений. Данила с теплом вспоминает каждый случай, в котором замешана его бесхребетная храбрость – глупость. Но он привык умертвляться до лета, промерзать до косточек и плакать навзрыд, он привык чувствовать своё отчаяние целиком и впитывать его полностью. А Руслан что-то в этом механизме сдвигает и помогает, пусть и не слишком сильно. Просто то, что происходит между ними, заставляет Данилу улыбаться искренне, даже если в груди что-то вязко перекатывается и трещит от боли. - После пробника я соберу своих друзей, пусть к школе и твои подойдут. Там будем решать вопрос, – Руслан курит широко, красиво, его губы, наверное, сладковатые от смеси энергетика и фильтра. Даня кивает и переваривает, смотря на них в упор. – Дань, будь осторожнее, окей? Я не то чтобы недооцениваю тебя, просто их много, ну, понимаешь. К этим губам хочется прикоснуться, а обвинить, конечно, чёртов пубертат. Данила понимает всю важность их разговора и тянется за телефоном, чтобы кинуть сообщение друзьям. Только вот лишнее действие не занимает все его мысли. Что ж такое? Они приближаются к злополучному повороту, только сейчас Даня готов за него благодарить. Он предусмотрительно оглядывается, радуясь утренней тьме, и тормозит Руслана за углом дома. - Я тебя понял, – самое, наверное, важное – давать человеку понять, что ты его реально слышишь. Даня смотрит внимательно и, вроде как, даже с намёком, но сталкивается с голым непониманием. - Чего ты? – Руслан договорить не успевает – слышит недовольный цок и чувствует покусанные губы своими. Он отвечает на поцелуй – сам об этом думал – и ощущает чужую улыбку. Сердце колотится от смеси флэша с Даней, непонятно только, что разгоняет кровь сильнее. Обрывает поцелуй Руслан тоже самостоятельно и довольно обнимает напоследок. На пробник всё-таки опаздывать не хочется.

***

В классе нервозность возрастает до предела, хочется обчесаться и покурить, но так много ему не дозволено. Данила хмуро поглядывает на одноклассников из-под капюшона и бровей, неуютно сглатывая, когда взгляд натыкается на Вадима. Снова никому из напавших не влетело, и он, самый главный, между прочим, обидчик, гордо восседает здесь, под носом у, так называемой, жертвы. Хочется хоть капельку справедливости. Даня отводит взгляд и втягивает Максима в разговор, который не имеет под собой ровным счётом никаких оснований и тем, только желание отвлечься и успокоиться. С последним всё чаще возникают проблемы. Данила собирает вещи после звонка и вспоминает, как прошлой ночью едва не затушил сигарету об руку. Что-то жуткое руководило им, оно же благородно сбило с мысли, сняло с наваждения. Страх вдруг сковал похлеще паники, объяснить его, конечно, было возможно, только раньше такой проблемы не возникало даже в самых ужасных ситуациях. Может, так повлияло именно предательство друга, того, кому многое получалось с лёгкостью доверить. Он знает о Дане кучу подробностей и нападает так на человека, почти перед ним беззащитного. Ну ничего. Одноклассники косятся недовольно и надменно, но в столовой не пасут, а Кашин понимает, что совсем не хочет есть. Более того, один вид супа, который Максим уплетает за обе щёки, вызывает тошнотворное отвращение. Неужели в этот раз зима играется с ним в полную силу. Данила читает сообщения в телефоне и выдыхает, когда видит короткий ответ от друзей. Мести быть. Но мстить не хочется. Даня стучит ногой по ножке стола и неопределённо играет языком, покусывая его зубами. Кажется, хочется, чтобы всё это просто закончилось. В нём нет даже той злобы, которая обычно движет мстителями. Всё растворилось, оставив жалкое мокрое пятно. Руслан пишет и просит Даню вытащить свору любимых одноклассников на улицу, но ради этого не хочется даже шевелиться. Он выходит из столовой под удивлённые взгляды друзей и вспоминает расписание – ничего важного нет. Путь лежит к Вадиму, который теперь стоит в компании и чуть ли не является в ней авторитетом. Они пересекаются взглядами, и Данила концентрирует оставшуюся в нём злобу в смачном: «пидорас». Вадим сверкает глазами недобро и кивает на улицу, а Кашин вдруг чувствует себя последней крысой, пусть эти и напали на него со спины в прошлый раз. Они спускаются вниз замедленно, зато очень громко и зло пыхтят. Там, за дверями школы, его, по всем канонам, должна была ждать едва ли не расправа от бывшего друга. Так и почему же он чувствует такую тоску и неприязнь к самому себе, когда выбирается на знойную улицу и попадает в гущу взглядов знакомых ему людей… Что-то гложет изнутри. Вадим тяжело бьёт и совсем об этом не задумывается, остальные так и норовят «этому пидору» побольше навалять. Тогда случается это, и со стороны дворов выбегает пёстрая компания. Данила видит их нежное мерцание и едва ли не улыбается, просто его очень неприятно дубасят кулаками. Эмо врываются в избиение отчаянно и уверенно, пусть по их виду такое и не читается. Вадим злится ещё сильнее и сначала, правда, определиться не может. Его кулаки летают сразу всюду, а Даня проклинает себя за бездействие, хотя за вечер его рёбра не успели зажить. Лицо теперь болит, но он продолжает стёсывать кожу костяшек о чьи-то лица, ориентируется по розовому, это, должно быть, работает гениально. Когда присоединяются панки, Данила ощущает второе дыхание. Друзья вступаются за него так самоотверженно и люто, что драка сворачивается пять минут спустя. Вадим харкает ему в ноги и ползёт за директором, который недовольно пищит что-то остальным. Остальные смотрят менее воинственно, даже уважают за нетерпение. Но лица их мельтешат и мешают. Даня чувствует голос паники, который воет и кричит внутри. Руслан. Здесь его нет. - А где… где Руслан? – Толя что-то ему отвечает и дружески хлопает по плечу, они, довольные хорошей дракой, засобирались на пьянку. Мир сжимается мокрой ватой вокруг. Данила едва не падает на колени, теряясь в пространстве. Ему просто нужен Руслан. Кажется, Даша помогает встать и дружелюбно улыбается. Он силится выдавить подобное в ответ, но просто кивает, благодарит и шатко идёт куда-то. Становится вдруг плохо настолько, что мир выцветает на глазах, он будто засасывает Данилу в чёрную дыру своей пустоты. Кашин скрывается ото всех и блюёт под кустом, позорно и громко, почти срывается на слёзы, но он не понимает, почему плачет. На душе так паршиво, сердце так болезненно выкручивается, а лёгкие словно рвутся изнутри. Руслан. Он цепляет знакомый силуэт уголком глаза и выдыхает, тяжесть ссыпается на ледяную землю поганой перхотью. - Дань? – он беспокоится, это плохо. Данила порывается обняться, но не может позволить себе, запачканному и вонючему, трогать его. Нужно умыться. Срывается на бег. Минутами позже вбегает в квартиру, страшно запыхавшись. Удивительно, как чётко ноги работают в такие моменты – совсем не скользят. Хватается за щётку и трёт почти до крови, а дверь щёлкает замком. – Данила, ты даже не закрылся. Что случилось-то, блять? Руслан разыскивает его по всей квартире, врывается в ванную и шокировано раскрывает глаза. Что-то не так? - Ты побежал чистить зубы? – что за глупый вопрос. Данила сплёвывает пену и полощет рот. - Да, извини, я просто хотел тебя обнять очень, – Тушенцов мягко отшатывается и разглядывает в упор, он упорно не понимает ни одной из нитей взаимосвязей. Но сдаётся и обнимает, ощущая чужое напряжение. - Что случилось? – шепчет в ухо так аккуратно, чтобы не потревожить совсем. - Плохо, – старается собраться с мыслями, но голова не сдаётся и набатом отдаёт сигналы паники во всех направлениях. – Мне стало плохо. - Когда? – чтобы взглянуть в чужие глаза, приходится отдаляться. Руслан ловит в зрачках болезненность и ведёт их к дивану, по дороге снимая куртку. – Дань. - Просто стало, – Тушенцов нервозно теребит край пледа и старается не отводить взгляд. - Когда, Дань? - В конце ноября где-то, до сих пор не отпустило. - Ты идиот, я испугался пиздец, – Руслан снова его обнимает и чувствует резкость и порывистость в ответном обхвате руками. Данила будто хватается за него одного. Только самого от стресса пережитого кривит, мышцы неестественно дёргаются и изменяют лицо, делают больно. Руслан укладывает два их тела на диван и закрывает глаза – так спокойнее.

***

От вязкого сна хочется проснуться, как из пепла восстать. Он затягивает глубоко и надолго, словно издевается, а отпускает с такой плаксивой неохотой, что завидуют самые маленькие дети. Только подобные сны всегда плохие. Они кошмарят долго и мучительно и совсем не желают останавливаться. Фредди Крюгер в сравнении становился детским лепетом. Данила открывает глаза и старается надышаться. Во сне его душили и топили – по кругу, по кругу, по кругу. Лёгкие болят вместе с гортанью, а тело сковывает болезненным ознобом. Руслан, лежащий рядом, ситуацию не спасает нисколько, хотя и делится частицами тепла. Но с ним хорошо и чуть более спокойно, пусть только не исчезает. В голове медленно, неповоротливо прокручиваются события, произошедшие несколькими часами ранее, и Даня со стыдом вспоминает, что Тушенцов упоминал о своём в этом плане отсутствии. Мол, слухи лишний раз лучше не подтверждать. Данила сглатывает вязкий комок слюны и присматривается к чужому расслабленному лицу. Руслан красивый и до того мягкий, что вызывает неистовое желание прикоснуться. Он тихо сопит, брови напрягаются. Кашин старается сдержаться, но всё равно начинает аккуратно массировать его лицо. Тогда раздаётся неуверенный кашель. - Я проснулся, если что, – Руслан смотрит в упор, открыто и мягко, и совсем не злится. – Ты как? - Поспал, – язык вялой ваткой приклеился к нёбу и не желал отдираться. – А ты как? - А я хуею, Дань. Сначала ты убегаешь от друзей, спрашивая, где меня носит, потом – блюёшь в ближайших кустах и убегаешь от меня чистить зубы, даже не закрыв входную дверь. Мне кажется, не только я не понимаю этого, ты тоже, признай, – для Дани признаться просто, только страшно именно в этот раз. Он уверен, что разбираться в своих паничках не будет, но чувство вины атакует как раз после осознания. - Не знаю, может быть, я устал, надо передохнуть, – Руслан останавливает его от поворота на бок и держит крепким хватом. - Сука. Сейчас я уйду, да, Дань, но подумай об этом, чтобы впредь так бездарно меня не прогонять, – обида в нём стучит и переливает за края винтажного бокала. Хочется биться до конца, только не с кем. Руслан поднимает с пола куртку и нетвёрдой походкой уходит. Остаться хочется безумно, тем более что дверь не закрыть. Он чувствует этот привкус отчаяния в чужом взгляде и не понимает, как от него избавиться. Такое хочется прогонять, с корнем выдёргивать, но Даня валяется безвольной куклой и кивает головой. С ним хочется остаться, и ему, может быть, это нужно, только тело отвечает иначе и рот просит уйти замысловато, намёками. Руслан надеется остаться и хоть чем-нибудь помочь, потому решает утихомирить своё беспокойство и остаётся у двери. Данила закрывать её не торопится вовсе, значит, придётся ждать его маму.

***

Светлана решительно настроена спросить с ребёнка, она не злится, но беспокойство исходит от материнского сердца агрессивными волнами. Прояснив ситуацию и отправив Руслана домой, женщина идёт к Дане, чтобы только убедиться и со страхом попытаться спросить. Он отвечает, начинает переворачиваться. - Данюш, сходишь к бабушке, может? – а сама и не ожидает ответа, собирается уходить. Только Данила соглашается и быстро натягивает свитер поверх футболки. Его лицо сомнительно украшают разной окраски синяки, но Светлана привыкла в жизнь сына не лезть, пока не прошено. Она улыбается несмело и уходит на кухню. Кажется, нужно делать вид, что ничего её не удивляет. Такой способ с подростками работал безукоризненно. Через пять минут звонко хлопает дверь, следом замок отзывается старческим кряхтением, и женщина выдыхает, включая телевизор. Данила сквозь снег пробирается туго и тяжело. Ему буквально непросто даются даже обычные вздохи. Хочется слезливым клубком обрушиться на ближайший сугроб и вмёрзнуть в него каждой косточкой, остаться для потомков славным напоминанием об этих годах. Он перекатывает по извилинам взгляд Руслана и чувствует непроглядную, бесконечную пустоту внутри. «Снова ты испортил, идиот». Только его никто не бросал, кроме собственного «я», но с ним легко справиться. Даня открывает ледяную дверь подъезда бабушки и молит об ещё одном шансе, только развалины, образовавшиеся в душе безо всяких объяснений, отстроить выйдет вряд ли. Бабушка обнимает его тепло и уютно, без вопросов отводит на кухню и заваривает чай. Данила слушает про соседок и родственников и пьёт, снова клонит в сон. В комнате раздаётся кряхтение, следом звучат вялые, тяжёлые шаги. С отцом видится не хотелось вовсе. Его пропитое нутро едва ли сына узнавало и не расстраивало – только разочаровывало. Это чувство особенно сильно булькало в нём в детстве, а потом утихло и затухло, как оставленный надолго в закрытой комнатушке фитиль. Отец появился в дверном проёме и посмотрел на него сквозь туманную пелену. Они даже не поздоровались, ни одного лишнего слова не звучало между ними за все эти годы. Данила отхлебнул чай и отвернулся, а мужчина снова скрылся во тьме коридора. Пусто. И от этой пустоты душа дышит и радуется. Бабушка скидывает ему в плошечку печенье и подначивает на разговор. Тогда Даня с трудом размыкает сопротивляющиеся губы.