La Débauche et la Mort

Пыльные страницы, сцеплëнные мягкой обложкой, испачканные длинными французскими словами, смягчаются под мокрыми пальцами. Вода чуть теплее льда, который ещё плавает где-то на дне чугунной ванны. Ра'с поправляет очки, зрачками выжигая историю двух сестëр. Бодлер, как всегда, обречённый и пошлый, и от его стихов в голове не рождается ничего светлого. Только тьма, бегущая холодом по венам. На красивой, белоснежной ванне, слегка косые и уродливые прутья, любезно украшенные резьбой. Никакой эстетики — практичность, чтобы не портить царапинами от деревянных столиков бледную гладь. На прутья красиво лëг бы поднос с бокалом тонкого стекла. В бокал бы яд, и неважно: метафорически или натурально, главное, чтобы тяжёлая жидкость обожгла охладившиеся внутренности и залила кровоток. Только в большом доме, похожем скорее на храм, чем на особняк, нет прислуги, которая могла бы, покорно опустив глаза, поставить на поднос бокал сухого полусладкого. В пустых помещениях с толстыми стенами вообще никого нет, кроме Анри и... Об этом юноше так странно думать. Между ними ничего не может быть. Или не должно. У него докторская работа, у Ра'са книги, которые он готов предоставить молодому учёному. У него учёба, у Ра'са несколько военных компаний параллельно, ему некогда интересоваться чужой успеваемостью. У него удивительно мягкие бëдра, и Ра'с уже несколько раз целовал его в шею, языком собирая белый порошок с ключиц. Пуританская мораль — они не спали на одной перине, не трахались до слëз, Дюкард может позволить себе только заботливо оставить клочок бумаги в раскрытой медицинской книге, пока чëрные волосы распадаются вулканической агонией на мягкой подушке. Его зовут Джонатан, и Анри знает, что они просто знакомые, может быть, коллеги, но если подняться с шеи до губ, ничем хорошим это не кончится. Ему двадцать, и портить его просто жалко. Было бы. Любому адекватному человеку, почти шагнувшему к черте «сорок». Но Ра'с привык никого не жалеть. И, в конце концов, вдыхая кокаин в уборной библиотеки, Крэйн знал, на что подписывался. С его пухлых, вечно сухих губ не срываются стоны только от того, что Лиге Теней невыгодно терять умных людей. Самородков, каких почти не бывает. Испортить его всё равно, что сорвать лепестки с единственного цветка на умирающем поле. Голову одолевает неприятный жар, Бодлер, шурша, падает на шершавый пол неуютной ванной комнаты, показывая следы влажных пальцев на раскрытых внутренностях. Ра'с погружает руку под воду, он, наверное, поступает плохо, но мозг так не считает, мозг вспоминает невинность, сексуализирует всё самое чистое, мозг делает из ангела жадного инкуба. Крэйн сидит за столом, неловко кусая дешёвую ручку. Неплохо было бы протолкнуть ему пальцы сквозь мокрый блеск губ, чтобы он наконец избавился от дурной привычки. Крэйн читает, согнув мягкую обложку бесценного труда в некрасивую трубочку, его пальцы сомкнуты полукругом. Эта ладонь лучше бы смотрелась ниже, нервозно и неприлично, эта ладонь должна быть украшена роскошью белых капель. Крэйн обнимает одеяло, пытаясь уснуть, обводит ткань двумя покрасневшими коленями. Дюкард слишком много о нём думает. Разрядка в ледяной ванне напоминает скорее инсульт, чем оргазм. Мир сотрясается, кожа остаётся холодной, реальность всё ещё омрачена моралью. Анри знает, что Джонатан делает так же. Не в воде со льдом, но в кровати, медленно и стыдливо, он выгибает поясницу, опускает пах на твëрдую подушку и гладит своё запястье, на котором ещё горят следы от хватки. Ра'с не помнит, зачем так остервенело держал юношу за тонкость перед ладонями, но точно знает, что Джонатан кусает дерево кровати, чтобы не кричать, и нервно вытирает слëзы каждый раз, когда он заходит к нему с манерным опозданием. Тайна сохраняет святость, хотя Анри знает, что липкий звук соприкосновения стопы и каменного пола может принадлежать только юному грешнику. — Войди. — Ра'с не просит и не приказывает. Он позволяет. Власть — это не заставить, власть — это убедить хрупкие ноги войти в просторную комнату. Войти в холод, от которого мурашками содрогается спина и нервно сжимается горло. Войти в личное пространство, разрывая страдальческую жилу, связавшую аль Гула и мрачные стихи. Войти в него. Джонатан, удивленно оглядывая неестественную роскошь, вынуждает думать о том, как великолепно было бы войти в него. На нём халат, непременно женский, один из тех, что корыстные друзья с Востока дарили для потенциальных наложниц. Ра'с аль Гул — это титул, такому человеку положено иметь дам. Но до Джонатана одеяния никому не были нужны, а ему идёт алый шëлк, струящийся по бëдрам. Намеренно пошло красный, закрывающий синяки, которые Анри хотел бы оставить сам, но которые за него уже оставили все острые углы опасного дома. Никакой росписи, никаких перьев — скучно, но красиво, как классическая живопись. На Джонатане нет очков, потому что он снова под кайфом. Снова так привлекательно потерян, что Дюкард не сразу замечает поднос в покрасневших от холода руках. — Разве ты не должен учиться? — Ра'с поднимает искусственно недовольный взгляд. Он ничего не чувствует, кроме желания заломать тонкие запястья над подвижной поясницей. Но он должен быть порядочным, пока Крэйн искушает его тремя дорожками на исцарапанном зеркале. Он должен быть милосердным кюре перед юным дьяволом, тянущим полы с аккуратным швом к своим рельефным коленям. Он должен быть голосом разума там, где Джонатан улыбается безумно широкими зрачками. Он думает, что непременно должен взять его на холодном кафеле ванной. — Я устал учиться. — Его фамилия, кажется, Крэйн, и его белки такие же красные, как глаза некоторых серых журавлей. И Анри знает, что это не от чтения. Хотя мальчику непременно нравится учиться. Невозможно к двадцати годам прийти к написанию докторской, если тебя не привлекают знания. Ну, или если тебя не привлекает ремень на подтянутой талии научного руководителя, который можно представить и на ягодицах, и вокруг собственной шеи, и в который так отчаянно хочется вгрызаться ослабевшими зубами. Джонатан сказал об этом невзначай около месяца назад, снова путая ноздри, приложившись к своей пятой дорожке. Ра'с не помнит, что именно сделал дальше, но, кажется, староватый профессор перестал преподавать юному дарованию. Джонатан уже и не помнит. Он цепляет поднос за ручки, улыбается широко, наклоняет спину, совсем не нарочно оголяет худые бёдра и с аппетитом смотрит на белый порошок. Или, может быть, пытается разглядеть что-то сквозь воду. Наверное, свои честь и достоинство. — Подними голову. — Холодные пальцы сжимают дрожащий подбородок. Ра'с умоляет себя не скользить рукой в пересохшую от постоянного насморка глотку. — Ты ведь отлично понимаешь ценность образования. Докторская степень — это очень важно. Ты должен закончить работу, и тогда мы с тобой сможем полноценно сотрудничать. Я могу тебе помочь, только скажи как. Разве что помочь осознать своё место, сжимая челюсть сзади, и выбивая с диафрагмы крики. Они уже сотрудничают так, что никаких деловых отношений не может быть и никогда не будет. Анри это просто игнорирует. Анри поправляет очки и усмехается, когда Джонатан наступает на Бодлера. Угол книги впивается в хрупкую плоть, вместо визга вызывая бесшумный выдох и дрожь уставшей челюсти. Ра'с хочет, чтобы Джонатан прилежно занимался наукой, Ра'с хочет, чтобы пухлые губы молодого учёного были заняты им. Он хочет всё это одновременно, Джонатан смотрит с жадностью на кокаин. Зависть двигает прогресс. Анри как хороший наставник непременно должен выгнать Джонатана из ванной комнаты, убедить его заняться работой, пропасть с отражения в его болезненных глазах, перестать спонсировать его зависимость и забрать из холодильника весь алкоголь. Он должен оплатить анонимность в реабилитационном центре, отрекомендовать Крэйна в Европу, купить ему квартиру и убедить жениться на амбициозной девушке идиотской профессии. Но чувство долга только сковывает грудную клетку. Чувство долга только заносит сердце острым песком ненависти. И Ра'с вдыхает пустой кислород, наблюдая, как кокаин ползëт по железной трубочке с косым концом вверх. И Ра'с думает, как жаль, что их тела разделяют поднос и зеркало. Зеркало, отражающие узкий шрам на шее, лëгкую щетину, собственное безразличие и чужое безрассудство. — О, помоги мне. — Джонатан погружает пальцы в белый блеск, смеётся, глядя на узор собственной кожи под слоем кокаина. — Прекрати притворяться, что не видишь, как я хочу тебя. И это, наверное, пат. Анри открывает рот, ещё до просьбы, ещё до того, как Крэйн подумает о том, что ему нужны отëкшие губы. Он, может, и хотел бы слышать треск слюны на собственных руках, но иногда, чтобы вести, нужно втиснуться в поводок. Его поводок — замаранные кокаином фаланги, опускающиеся на язык. Его власть в дрожи, которая вынуждает молодые ногти соскребать старый налёт. Язык оставляет пальцы на челюсти, прижимается к нëбу, Ра'с смотрит выжидающе, Джонатан испуганно отдëргивает пальцы, оставляя пасть неметь от горечи кокаина. — Я перед тобой не притворяюсь. — Дюкард слегка поднимается в ванной. Слегка выше, чем должен, доводит до того, что его лоб готов соприкоснуться со лбом Джонатана. Со лбом, по которому уже бежит девственно чистый пот. — Ты просто веришь в мифологему, что если вести себя как блядь, то каждый захочет тебя в ближайшей заплëванной уборной. Крэйн пытается отстраниться. С такой напускной обидой, что начинают гореть пальцы. Это всё неправильно, если за чертой смерти есть справедливость, он пребудет в вечности в страшных муках. Но сейчас... Ра'с хватает красную ткань, и всё как с быками — его не волнует цвет, это мог быть чëрный, как растрëпанные волосы, голубой, как бездонные глаза, бледный, как истощëнная кожа, это всё неважно, его будоражит движение ткани по хрупким ключицам и дрожь под дорогим шëлком. Ра'с вынуждает Джонатана оставаться около собственного лица. — Но я хочу тебя. — Правда холодной водой бьëт по неподготовленному организму. Аль Гул не знает, это его пробирает от собственной беззаботности или от чужого сладкого страха. — Не потому что ты под кайфом, в отвратительно развратном халате, и решил наконец сказать о том, что я тебя привлекаю. Я просто хочу тебя. Наверное, за незаурядный ум, точно не за легкодоступность. За постоянное стремление к лучшему, а не за возможность пускать по кровотоку крэк вместо хорошего кокаина. Целомудрие, но точно не греховный разврат глубоких вырезов полупрозрачных блузок. За мужественность, и точно не за блеск, который Джонатан расстроенно стирает с губ субботней ночью, после отсутствия пятничным вечером. Он хочет его больное тело, это аксиома, которой не нужны оправдания. Губы в поцелуе даже не ощущаются — всё немеет до истомы, до состояния бешенства при судорогах, до желания узреть кровь, лишь бы ощутить жизнь. Джонатан молчит, но так полно, что хочется его придушить ради звучания. Ради неприличных стонов от того, как неприятное вязкое ощущение на языке, как тяжело дышать, проглатывая чужую слюну, как это всё настолько пошло, что тяжелеет голова. Джонатан отстраняется и кусает губы, делая вид, что никогда раньше такого не ощущал. Немота ему точно знакома, но, может быть, чувство, рвущее сердце на пульсирующие губки разношëрстных эмоций — ново. Ра'с целует Джонатана снова, мягко и быстро, держит пальцы на покрасневших ушах, держит губы рядом с острыми зубками, слизывает восторженные всхлипы с самого прекрасного инструмента личности — языка, образующего кашу отвратительных мыслей в соблазнительные слова. Дорогая тонкая оправа даже не мешает — Анри плохо видит вблизи, но слишком хорошо чувствует, когда под его холодным прикосновением замирают дрожащие ребра. — Мне нравятся твои очки. — На впалых щеках видны сети тонких сосудов, видно самое красивое последствие поцелуя: красноту. Джонатан поднимает голову, шикарно выглядит в красном халате, прикрывает свои красные глаза и улыбается красными губами. Поднос покидает красивую резьбу. Зеркало сохраняет свою форму и функцию, кокаин распадается нелепым одуванчиком по всей окружности. Джонатан мысленно уже трахается, его не интересует уродливость бытия, очередная дорожка или порядок. Строчки из Бодлера лижут ему ноги, зеркало отражает самую неприличную тайну — наготу под лëгким халатом. Ра'с ухмыляется, не скрывает, что видит, гордится остротой своего взгляда, красуется перед Джонатаном величественным видом. Мысленно он трахнул нежность в подшитом шëлке уже в момент, когда тонкие пальцы ставили поднос, сотрясая холодную воду. — Тогда сними их с меня. — Дьявольский шëпот, который должен приблизить Крэйна к Богу. Анри требует, приказывает, как будто перед ним человек, владеющий волшебным словом. — Я хочу, чтобы ты жалел обо всём, что будет дальше. Джонатан уже не жалеет. Или ещё не жалеет. Он не снимает шëлк, знает, что вода ледяная, думает, что его спасёт тонкая ткань. Прикрывает грудь, пытаясь скрыть возбуждённый розовый цвет от голодных глаз. Он ступает на ледяной чугун, не дрогнув лицом. Мурашки бегут по его лодыжке, задевают чувствительный пах, заставляют спину изогнуться, а челюсть сжаться. Он, поражëнный гримасой боли от собственного безрассудства — самое красивое, что Ра'с видел в Готэме. — Я не смогу пожалеть о том, что ты видел как мне плохо. Я не смогу пожалеть о том, что ты видел меня с точностью до ниток и помятых ресниц. — Крэйн садится медленно, тянет момент как последний глоток дорогого шампанского на благотворительном вечере. Тянет время, словно имеет над ним власть. Словно он единственный, кто когда-либо чувствовал или страдал. — Я не прощу себя, если ты будешь без них. Анри хочет содрать оправу с себя. Чистая практичность превращается в фетиш, дискредитирует его в самых красивых глазах планеты, а он не хочет вызывать в низу юного живота отвратительную боль предвкушения. Он не хочет быть для Крэйна проклятием, тянущим на дно, но почему-то делает всё для этого. Хватает бëдра яростным жестом собственничества, ощущает напряжённие в пальцах, удивление Джонатана, бегущее по сосудам кровью с примесями. Мокрый халат ощущается в пальцах чём-то неприятно грязным. Но ничто уже не испачкает сильнее прикосновений. — А я не прощу тебя за то, что ты не ушёл. — Ра'с оставляет обещание на сухой шее клеймом влажного поцелуя. Джонатан внутри ощущается теплом. Только пальцы — с водой, в которой уже примешана грязь самых пошлых мечт о нём же. С пухлых губ срываются вздохи, мышцы не подчиняются мозгу, Ра'с смеётся в напряжëнную шею, толкаясь на фалангу глубже, задевая внутри что-то посерьëзнее сердца. Можно обладать только двумя органами — тем, что отвечает за сексуальное удовольствие и тем, что это удовольствие запоминает. Аккуратная ласка под страдающими тканями живота и горячка головы — такого Крэйна можно любить бесконечно во всех смыслах. Можно писать ему стихи, ничем не лучше «Падали», воспевая смертные черты бессмертного ума, запертого в прекрасном теле. Можно иметь его при приглушëнном свете, убедив разместиться на простой подушке, украшенной особой наволочкой. Можно просто промолчать о чувствах, заставляя дрожащие ресницы обливаться слезами. Любовь не может поместиться в столь примитивном сосуде как тело, а тело не может выдержать ничего кроме похоти. Ра'с оставляет отпечаток плеча во впадине собственной скулы, оставляет первый раз со столь необычайным юношей в далёком углу воспоминаний, настолько неважных, что приходится прокручивать их каждый раз перед сном, умоляя сознание успокоится. — Мне холодно. — Красный шëлк не спасает. Джонатан задыхается от стресса, кокаина и холода, с пожара внутри и безразличия на желанных губах. Левой рукой, замаранной мутной прохладой воды, Ра'с сжимает Джонатану челюсть. Проводит по красным пазухам носа, улыбкой сопровождая каждое шелушение. Из нездоровой сухости точно периодически льëтся кровь, Джонатан уже точно не может нормально дышать, но почему-то продолжает усугублять ситуацию. Толстые зрачки смотрят в сторону, стыдливо пытаясь скрыть собственное присутствие. Пальцы толкаются внутрь слишком глубоко, заставляя страдальческий кончик носа подняться вверх. Анри собирает языком остатки ошибок молодости, почти не чувствуя, как колется белый порошок на слизистой. — Я должен войти в тебя, чтобы было ещё и плохо? — Аль Гул дразнит. Ещё веселее знать, что Джонатану нравится боль от любимых рук. — Ещё и мерзко, противно, ужасающе стыдно... Но он такой горделивый, худой, в красном халате, Ра'с не видит перед собой учëного — это изящное тело, испорченное тяжестью мыслей. Шея краснеет, даже там где нет следов слюны, Джонатан держится в реальности только собственным прикосновением к напряжëнным мышцам сильной спины. Он странно молчит, когда пальцы покидают его тело и ведут через шëлк мокрой дорожкой по позвоночнику. — Ты должен войти в меня, потому что сам этого хочешь. — Пауза. Напряжение от проникновения, радость на губах, как один из признаков инсульта и ледяное непонимание в губах, как первый призрак проснувшейся совести. Джонатан смотрит на оправу и даёт разрешение. — Уничтожь меня к чертям. И вместо того, чтобы закричать, он просто открывает рот. Дрожит пальцами, не скрывает ужас и страх, не пытается высушить слëзы с глазных яблок, обратившись взглядом к мигающей лампочке, он просто принимает, с той фаталистской логикой, которая просит не жаловаться на судьбу. И если ему плохо, Анри, как Ли Андерсон, готов пообещать, что никогда не сделает больно. Или соврать. Неправильность происходящего затуманивает разум, то ли от того, как всё грязно, то ли от того, как юное тело сжимается, доводя до исступления. Ра'с тянет Крэйна к себе, за мокрые волосы, за рельефный череп, кусает губы без нежности, только с жадностью и силой, которую тонкая кожа не может выдержать. Кровь остаётся на зубах, капает алыми пятнами в воду, остаëтся рыжими размытыми следами у Анри на груди. Джонатан не как другие учëные — от него не пахнет кофе, химикатами и стиральным порошком, от него несёт железным запахом крови, скрипящим ужасом кокаина и потом, который завивает его чëрный локоны. Движения вызывают шторм в ограниченном пространстве ванны. Вода качается угловато, как от одного рога дьявола к другому. Красный халат становится бордовым, бледная кожа становится белой. Ра'с держит туго перемотанную талию, пытается не замечать, как злость разогревает плоскость ниже ключиц. Пытается не замечать, как под ногтями, вцепившимися в его плечи, собирается желание навредить. Впрочем, уничтожение всегда затрагивает обе стороны. Железо оправы падает Джонатану в руки, он издаёт несколько радостных выдохов, он кипит внутри так, словно его привлекают только очки, словно он готов заниматься сексом с тонкими стëклами и кричать только от того, как осколки впиваются в линию жизни. Очки падают, но не разбиваются, в сторону противоположную от испорченного Бодлера. — А ты умеешь плавать? — Кровь с губы остаётся солнечным следом на тонких передних зубах. Джонатан спрашивает это так, словно веселится на пляже, попивая коктейль с ужасающим количеством красного красителя. Так, словно жара, солëный ветер и тысяча лет впереди. Анри пытается поймать его радостный взгляд своим расфокусированным, без очков тяжело видеть близь, такую эстетически приятную близость боли на осунувшемся лице. Джонатан не ждёт ответа с сухих губ, он вынуждает сползти поясницей ниже по скользкой ванне, он, за горбатый нос, одной только ладонью, погружает чужую голову в воду. А Дюкард, конечно, умеет плавать. Но это что-то новое. В маленьких ваннах не плавают, в них отдыхают, не напрягая лëгкие ужасом борьбы за выживание. Не то чтобы Ра'с готов бороться, скорее наоборот — только открывает глаза, чтобы видеть светлый силуэт над бушующей водой. Только вбивается сильнее, меняя угол проникновения и угол, под которым вода косит реальность. Вбивается сильнее, только чтобы чувствовать дрожь не только под пальцами, спустившимися на бëдра, а ещё и там, наверху, где кровоточащие губы и кричащие слëзы. Вынырнуть Анри решает только тогда, когда стоны начинают резать заплывшие грязной водой уши. Когда Джонатана уже трясëт от предопределëнности то ли оргазма, то ли инфаркта. Когда реальность приобретает искусственные краски от пенетрации веществ в кровь. — Если хочешь меня убить, можешь просто попросить трахнуть тебя ещё. — Капли падают в неспокойную воду, очищают лицо от соли и металлического привкуса крови, от всего, что нежные губы оставляли на щеках. Ра'с выдыхает в напряжëнную челюсть, хватает тонкие запястья, уводя непослушные руки от своего сердца. Если Джонатан хочет его убить, это значит, что они идут в правильном направлении. Лучше проклясть его в последнюю секунду, чем осознать на смертном одре, что печальные глаза всё ещё ждут его возвращения. Лучше вызвать в нём ненависть к себе, лишь бы он никогда не захотел повторить это. Лучше остаться на дне ванны, пока он бесстыдно объезжает опытное тело, держась за неприятные ручки. Поцелуи кажутся сухими, Анри лезет языком куда-то в кудри, зубами в чувствительные уши, лезет всем своим телом Джонатану в душу, лишь бы отравить то прекрасное, что там всё ещё осталось. Он будет таким прекрасным злодеем — привлекательным, умным и беспринципным. Он так красиво шепчет о том, что скоро кончит. — Ты — самое страшное, что со мной происходило. — Ра'с обжигает дыханием горячие стоны освобождения. Заставляет Джонатана посмотреть на себя без любви, но с отравляющей одержимостью. Это комплимент. В мире изобилия драматичной любви, сахарной ваты в пыли меркантильных заводов, в мире, где каждый день с голубых экранов льëтся только ужас. Лучшее можно забыть, а худшее останется дрожью в желваках. Какое дело телу, желающему сохранить жизнь, до первого поцелуя? Первое дно грязной реки, первая кровь ручьем по раскалëнному песку, первый чужой оргазм, оставшийся на спине белыми полосами содранной кожи — вот, что ценно для тела. — Я хочу сзади. — Обмякший, тëплый, самый красивый в этом пыльном городе, Джонатан просит, облизывая порванные губы. Ра'с стягивает с него халат, оставляя мокрый шëлк на бортике. Выходит из мягкого тела со странным чувством разочарования: он остался бы в пошлой узости навсегда, встретил бы конец вселенной скелетом, зажимающим чужие согнутые кости. Странно думать, что он не первый и далеко не единственный. Странно ставить худощавое тело на четвереньки, зная как болезненно бывает упираться коленями в твëрдую поверхность. Правда, красные колени не вызывают жалости, только желание выцеловывать их на мокрых простынях. Зачем они делают это ещё раз? Можно было переместиться на пол, оставляя от секса только боль и ужас холодного кафеля и порванных тканей. Можно было встать и уйти, забрав страдальческого Бодлера. Но Джонатан вынуждает войти в себя, глубоко и бесстыдно, с ледяной водой, лëгким чувством онемения и неприкрытым собственничеством. Ра'с кладёт руки ему на шею, пальцами поднимает подбородок, усмехается, завидев горячие слëзы на замерзшем лице. Это похоже на порнографию с кассет, в которой случайно умолчали огромную драму. Стоны касаются стен звонким биением стекла моральных принципов. Анри толкает пальцы в сухую полость рта, не для чего-то практичного, а для эстетики, для красоты. Для того чтобы на фалангах остались следы зубов, чтобы слюна попала в кровь, чтобы всё было настолько грязно, насколько не может быть с блудницами, отдавшими душу сатане. — Зачем мы это делаем? — Дюкард вздыхает, выводя вязкой слюной улыбку по острым скулам. Хватает волосы так небрежно, что вместо вздоха одобрительного наслаждения слышит раздражëнное шипение. — Ты ведь не кончишь. Я тоже. Тонкие пальцы соскальзывают с края ванны. Джонатан то ли не хочет это признавать, то ли млеет под жестокостью реальности. Он не помнит себя вне головокружительного ощущения эйфории, вне ощущения розоватой ирреальности. Он не помнит, что делал до того, как Ра'с смыл с его носа белый порошок в уборной опустелой Готэмской библиотеки. Может быть, он даже не помнит, чей это был порошок. — Просто пытаюсь тебя испытать. — Бледное тело немеет, губа снова кровоточит. Джонатан улыбается, светло тянет свои потресканные губы вверх, радуясь тому, что можно не контролировать своё тело. Секс не сделает его счастливым, но лишит главного горя, главного бремени. Зависимости собственных движений от импульсов переполненного знаниями мозга. — Но ты же в праве остановиться. В праве делать всё что угодно. И шея сгибается в порыве обратной ярости. Ра'с разбил бы милое личико о край натерпевшейся ванны, если бы вместе с черепом не повредился нежный мозг. Он бы любил Джонатана, если бы это не означало мириться с его умом.

***

— Ты испортил один из самых ценных экземпляров Бодлера. — Вода соприкасается с кафелем, издавая жалобный звук поломки. Поломки пузырьков воздуха в нечистой мокрости. Анри оборачивает вокруг бедер полотенце, которое прикрывает всё, за что его только можно осудить. Джонатан не раскаивается. Ложиться на спину, смывая хватку с волос в холодной воде. Намеренно выставляет ноги из воды, чтобы показать своё безразличие к страданиям высокого искусства. Он свободен и почти счастлив в исступлении судорог бёдер и лодыжек. В нём взято всё, что есть, осталось только чистое и нежное, и он впервые может себя не винить. — Велика потеря! — Его губы смеются, его зрачки становятся чуть меньше. Он чувствует слишком много, чтобы соображать трезво, он не трезв уже настолько, что не хочет соображать. — И вас, красавица, коснётся тленье... Разве ж стоит беречь дерево с хаотичным порядком чернил, если мы все смертны? Узкие ступни, отделанные крупными венами удобно ложаться в ладонь. Анри ведёт большим пальцем по изящной вогнутости, не знает, что делать с этим прекрасным телом. Не знает, поэтому пытается съесть, возводя антропофагию в категорию прелюдии. Оставляет лёгкое покалывание вместо глубоких укусов на дрожащих пальцах. Оставляет холод от влаги, предвкушение паники от нездоровой щекотки. Анри, конечно, нравится, что Крэйн знает уродливый перевод Бодлера на английский. — Ты всё же должен учиться, Джонни. — Ра'с посмеивается, упирается носом в дрожащие ноги. Читает мораль без внимания на ощущение возбуждения, сковавшее низ живота. — Ты же не хочешь вернуться в общежитие с клопами, которые дорожками кусали твои руки? Не хочешь же слышать музыку, перебивающую крики перед зачëтами? Не хочешь делить воздух с отвратительными соседями? — Лучше бы ты попросил у меня маникюрные ножницы. — Джонатан почти балетным жестом поднимает руки. Джонатан закрывает красивые глаза, лишь бы показать, что ему всё равно на угрозы. — И встал у стены. Анри хмурится. Наклоняется над телом, почувствовавшим вседозволенность. Джонатан не такой уж и тяжёлый, его тело лëгкое, а характер — да, но характер выносить только ему. Ра'с улыбается в губы, оказавшиеся в плену у зубов. У Крэйна проснулась совесть, но ещё не уснуло веселье. — Тебе рано смотреть Бертолуччи. — Наставление, как от пуританского родителя. Дюкард знает, что это глупо, знает, что его не послушают, просто пытается сохранить совесть. Поцелуй без предвкушения соития кажется симуляцией. Театральной игрой, которая стекает водой на губы с чëрных волос, которая поглощает черноту души, заставляет забыть о военных кампаниях и всём, что мешает днями напролёт только заниматься сексом, питаясь кокаином и утоляя жажду каплями с молодого тела. Джонатан целуется так прерывисто, что это не один поцелуй — тысяча, которую нужно выбить у него жёсткой хваткой под коленями. Он на руках извивается так, что никто бы так не смог. — А я не смотрел. — Крэйн смеётся. Наверное, мысленно считает, сколько лидеру Лиги Теней было в момент выхода греховной кинокартины. — Я читал Элли. Чуть меньше, чем двадцать. Не так уж и важно. Ра'с сцеловывает кровь с подбородка, прикусывает мягкие подушечки уставших пальцев, слизывает следы чернил на неаккуратной ладони. Значит, он всё-таки занимался. Значит, кроме счастья на безумно красивом лице ещё отражена усталость и возбуждающий след внутренней боли. Джонатан не создан для грязи Готэма, ему нужны нечистоты отставшей Европы, ему нужно сгореть перед лицами, перекошенными философией декаданса. Ему нужно сгореть, а Ра'с, как все до него из Лиги теней, будет просто наблюдать за смертью величайшего разврата.