Её огненное величество

      Под куполом цирка происходят всегда весьма интересные события, и зачастую они никак не связаны с чем-то плохим, очень даже наоборот: цирк часто объединяет людей, наливает в сердца любовь, а на арене попеременно вспыхивает страсть. Разные артисты смотрели на эту жизнь с ощущением праздника, с ощущением мандража выполняли трюки и неизменно улыбались публике, которая с нетерпением ждала каждого номера. Все знали, что работать в цирке нелегко: это тебе не гвозди забивать и не постоянно варить еду, это тонкое искусство, которому люди обучаются с детства. Я же, к сожалению, не обладала нужной лёгкостью и складом характера, чтобы работать в подобном месте, да и моя матушка, которая зарабатывала на жизнь разными фокусами, настаивала на том, чтобы я продолжила род, а не «маялась дурью». Даже познакомила с парочкой претендентов на моё скромное, по её мнению, сердце: оба, Чон Чонгук и О Сехун, были вполне себе неплохи, но не для меня созданы. Я видела себя в отражении зеркала только с одним человеком.       С женщиной.       Которая каждое выступление начинала с фразы «Зажжём эту сцену?», а заканчивала номер тем, что гасила пламя одним дуновением собственного ледяного дыхания. Она не боялась огня — она была им самим, беспощадным, страстным и величественным, и должны были в первую очередь бояться её саму. Это была Дженни Ким из семьи файерщиков. Это была моя любовь и моя девушка, которая всегда притаскивала мне билеты и говорила: «Приходите, мисс, я буду с нетерпением вас ждать». И я приходила, потому что знала — меня это зрелище зацепит, сердце моё изрешетит каждый выдох Дженни, а потом я позволю её рукам скользить под юбками моего платья.       Штат Флорида не пощадил никого во время Великой депрессии: поговаривали, что у нас дела хуже, чем в том же самом Нью-Йорке или Вашингтоне, но цирк, разбитый ещё в начале века и дающий по два шоу каждый день в сезон, когда можно щеголять по арене в короткой сценической одежде, держался на плаву. Дети тянули своих родителей за руки и просили купить билеты, и даже бедняки могли себе позволить сидеть высоко-высоко, откуда видно всё, но мало что слышно. Моя семья относилась к крепкому среднему классу, судя по всему, семья Дженни тоже, но у этой девушки было больше свободны, ведь она — потомственная циркачка, которая вольна ходить по барам и кабакам разного рода и не вызывать глумливой усмешки ни у кого. И меня пыталась затащить, только я не имела права влезать в рабочую одежду, мазаться углём и вести себя недостойно. Мама говорила: «Ты леди, хорошо воспитана и образована, а это значит, что должна соблюдать правила». И я повиновалась раз за разом, склоняла голову и произносила: «Хорошо, матушка».       Но Дженни Ким срывала все устои, разбивала парадигмы и глядела на моё платье без капли грязи с лёгким отвращением и смешком, срывающимся со слегка подкрашенных губ. Мне мама не разрешала краситься в обычной жизни: только для знакомства с «выгодными партиями» или же на светских раутах, на которые нас с завидной частотой приглашали. Всё дело в моей маме: она прекрасно связывалась с духами по доске Уиджа и всегда устраивала представления для неподготовленных зрителей. Конечно же, в мистику мы не верили, но матушка любила таким образом зарабатывать себе на жизнь и говорила, что, если что, мы и без отца проживём в этом мире только на её доход. Я же улыбалась и кивала; работая гувернанткой, в нынешнее время мало заработаешь, тем более когда американцы, люди с большого континента, которые бежали из Европы и все являются в первую очередь переселенцами-завоевателями, а уже во вторую коренными жителями, смотрели на меня, уроженку Сиама, косо. И только Дженни Ким меня не осуждала и искренне забавлялась над моей мамой, когда она говорила, что в видении увидела троюродную бабушку подруги, а потом протягивала ей доллар и говорила:       — А давайте мы призовём мою троюродную бабушку? Мама говорила, что она была той ещё ведьмой.       А потом Дженни заходилась в искреннем восторге, ибо никто так «сочно и со вкусом» не мог описать характер выдуманной женщины, как моя мама. Да, у неё талант, и я не скрывала этого. И да, мне тоже перешла способность красиво говорить по наследству, но я оставалась всегда в представлениях мамы невинной душой, в которую вселяется злой призрак, а чтобы этот призрак вышел — надо заплатить. Как только доллары летят в протянутую шапочку — призрак покидает моё бренное тело. Конечно же, этот весь процесс утрирован, он всё же растягивается на долгие часы, но совсем скоро я жива, здорова и плачу от «облегчения», потому что «тот призрак мучил меня, терзал грудь и не давал дышать». Дженни, когда увидела мои потуги в актёрское искусство, расхохоталась.       А потом дала мне десять долларов и сказала:       — Умеешь ты публику зажечь. Тебе бы к нам, а не с мамой дурью маяться.       Поэтому я и столь осторожно трачу свалившиеся на мою голову ценности: покупаю билеты на представления, посылаю Дженни воздушные поцелуи, а она ловит ручных голубей и отправляет их в мою сторону. Конечно же, птицы меня очень хорошо знают, летят прямо в руки, курлыкают и чуть клюют пальцы в поисках хлеба или зёрнышек, но я с благодарностью принимаю такие знаки внимания, с лёгкостью отправляю голубей обратно, перед этим оставив поцелуй на их белоснежных крыльях. А Дженни ловила их и подносила к губам. Голубь — символ свободы. Такие поцелуи — свобода, помноженная на любовь. Многие думали, что мы сёстры, потому что «все азиаты одинаковые», потому что нельзя любить людей того же пола, что и ты сам, и мы, не стесняясь, обнимались, стоило представлению закончиться. Стоило нам скрыться в её вагончике, который она ни с кем не делила, и мы позволяли себе многое: не только объятия, прикосновения, но и поцелуи, жаркие и страстные, и избавление от одежды, и то, что в основном творят люди после замужества.       Наш первый раз был в тот момент, когда мне стукнуло девятнадцать лет, ей же было уже двадцать два. Она не нравилась моей маме, она говорила, что эта циркачка меня испортит, уведёт к Дьяволу и заставит кочевать, как будто в ней была хоть одна капля цыганской крови. Нет, эта девушка делала кое-что получше: показывала тренировки, зажигала на руках огонь и сажала за туалетный столик, где расчёсывала мои непослушные тонкие волосы и наносила на шею капельку масляных духов. В них был лёгкий аромат корицы и свободы, и я восхищённо откидывала голову назад, а в это время Дженни целовала мои плечи, щёки, но ни разу не в губы. Только когда я сама попросила, она прижалась ко мне, словно я могла дать ей лишнюю каплю кислорода, и именно тогда я поняла, что мужчинами не буду интересоваться никогда, если рядом стоит такая женщина, как Дженни Ким. Или лежит. Или что-то делает.       Или просто слушает, как я жалуюсь на что-то, кивает, сочувствует и говорит, что совсем скоро всё наладится. И налаживалось ведь. Всегда. Каждый раз. Дженни волшебница намного больше, чем моя мать, и я хотела спросить у неё, как это так. Эта девушка точно и тонко действовала на мою голову, нервы и сердце — понятное дело, что теперь и отныне ей это всё принадлежало, а я в нужные моменты лишь подпрыгивала на ноги и аплодировала громче всех, чтобы она знала: я ей горжусь. Каждую минуту, каждую секунду.       И вот я снова сидела в первом ряду, зная, что буду видеть отчётливо лишь свою красавицу с огнём в руках и без страха в глазах. Она мастерски вращала шестами, крутилась сама, проводила рядом с испуганными лицами, усмехалась всеобщему испугу и предлагала тоже под рёв барабанов отважному смельчаку взяться за огонь, приласкать его, приручить, показать, кто тут настоящий хозяин. Она не стеснялась брать детей, в особенности девочек, показывать им фокусы и забирать весь детский восторг себе в кармашек, дабы потом доставать его в особые моменты грусти. Так же она однажды поступила и со мной: просто вытянула на арену за запястье, обняла так, что у меня пересохло в горле, а потом заставила повторять за собой, в конечном итоге завизжав от того, как твёрдо я держала горящий веер, что опалил огненным дыханием всех, включая меня.       Она лишь сказала: «Мисс Манобан, вы восхитительны», а после представления поцеловала меня.       Я бы сказала, что наши отношения с ней невозможны, что наша с ней любовь порочна, нехороша, некрасива и не подобает обществу, но не всё ли равно, кого ты любишь, если все мы в первую очередь люди, а во вторую уже мужчины и женщины? Господь говорил, что мужчина не возлежит с мужчиной, потому что это грех, но никто не говорил того же самого про женщин. Потому что мы — изначальные грешницы, и одним грехом больше, одним меньше — всё равно не отмолим до конца жизни в церкви, к которой принадлежим. Я уже поняла, что мы грешницы. Дженни знала это и до меня.       — Я грешна с момента своего рождения, — улыбаясь, говорила девушка, когда я лежала на её коленях и принимала такую приятную ласку: она поглаживала меня по плечам, волосам, и я очень хотела, чтобы всё это продолжалось как можно дольше. — Родители зачали меня до брака, и маму ждал бы позор, если бы папа на ней не женился. И знаешь… я их обоих ненавижу. Мать за то, что она всю свою жизнь была слабой рядом с мужем, пускай и ходила по канату, а отца за то, что он поднимал на неё руку. Я решила быть другой, не как они. Сильной, независимой. И для такой, как я, мужчина не нужен.       — Ты суфражистка? — тихо спросила я. — Не бойся мне в этом признаться. Я никому ничего не скажу, никто ничего не узнает.       — Нет, я не из тех, кто выходит на улицу с плакатами и гордо заявляет, что женщины тоже имеют право на всё то, на что имеют право мужчины. Я веду борьбу из подполья: доказываю всем, кто меня видит, что женщины могут быть сильными, управлять огнём, собственной жизнью и не зависеть от мужчин. Я выбираю свободу. Зависимость от свободы. Ты хочешь такой жизни со мной, Лиса?       — Да, Дженни, — она наклонилась и поцеловала меня в лоб. — Я хочу быть в этом прекрасном мире, где мы буде зависимы не от мужчин, а от свободы, с тобой. Но сможем ли мы построить такой мир из обломков старого?       — Нам не нужно ломать что-то старое, чтобы воздвигнуть новое. Нам просто нужна капелька смелости о себе заявить. И капелька сил, чтобы стерпеть насмешки и унижение. Готова ли ты к этому вместе со мной?       — Готова.       А после этих слов уже всё перестало быть важным: смехотворная работа матери, жизнь в вечном страхе, что меня против воли выдадут замуж, а также то, что я могу не добиться собственных мечтаний, но зато со мной будет мисс Дженни Ким.       Однажды я собиралась устраиваться гувернанткой в одну семью, куда меня порекомендовали, и для этого я надела своё лучшее платье, начистила сапожки и выглядела настолько миниатюрно и мило, что знала — меня гарантированно хорошо встретят, и неважно, что я увижу женатую пару впервые. Дженни с вечера подбадривала меня, говорила, что работа гувернанткой хороша, тем более работа с маленькими детьми, а потом говорила, что покажет специально для меня представление, и я с улыбкой направлялась в большой дом богатой семьи.       И вот я уже стояла, стуча в дверь кулачком. Мне открыли сразу же: это была прекрасная молодая пара, состоящая из американки и азиата, и у их детей, девочки и мальчика, шалунов-двойняшек, были отчётливо видны черты отца, что не перепутаешь — Натали Ким не изменяла мужу. А галантный Ким Нам Джун сразу же представил меня своим детям:       — Это Чеён, или же Рози, — девчушка улыбнулась мне и спряталась за юбку матери, — а это Тэхён. Они оба страшные непоседы, везде бегают и всё узнают, и мы бы хотели, чтобы вы дали им уроки этикета и хороших манер. Давайте приступим к занятиям с завтрашнего дня. Сегодня дети хотели пойти в цирк, и мы бы хотели вас пригласить вместе с нами. Заодно пообщаемся немного.       — Я согласна!       Потому что знала — в округе есть только один цирк, и это тот, где выступает Огненная королева мисс Дженни Ким. Её величество с короной из пламени на голове и огромными веерами, которые не охлаждают, а, наоборот, распаляют.       Мой огненный демон, моя огненная королева, властительница моего сердца.       Повозка, принадлежащая семье Ким, была с тремя лошадьми, которые везли нас в сумерках настолько бодро, что я хотела высунуться в окошко и храбро закричать навстречу ветру. Но, к сожалению, я должна была подавать пример своим воспитанникам и потому сидела чинно и спокойно, сложив руки на коленях. Чеён копировала мою позу, в то время как Тэхён, любимчик матери, лежал на её коленях, закрыв глаза. Она перебирала его волосы, и на краткое мгновение в груди образовалось тепло, потому что именно с такой же любовью Дженни трогала мои пряди. У меня не было детей, и я подозревала, что никогда не рожу, потому что от женщин не рожают, но мне было чрезвычайно сладко наблюдать такую картину, что захотелось лечь своей циркачке на крепкие бёдра и заснуть.       — Я подозреваю, у такой милой юной леди нет отбоя от ухажёров, — сделал мне комплимент джентльмен, и я ощутила, как покраснели щёки — я до сих пор не умела их принимать. — Что ж, может, пока мы сидим и смотрим представление, с вами захотят познакомиться. А если же нет, — в глазах мистера Кима блеснуло нечто, и миссис Ким смущённо улыбнулась, — то я сам найду для вас мужа. Вы хорошая девушка, и это видно.       Хорошие девушки, как говорила моя мама, не любят других девушек — за такое горят в аду откровенно долго, целую вечность. Я кивнула мистеру Киму и выпрямила плечи — Чеён в точности повторила мой жест, а потом схватила отца за руку, принявшись что-то горячо ему шептать. Отец лишь кивнул ей, а потом вновь взглянул на меня, но уже без интереса, а с каким-то прагматичным выражением, будто бы он подсчитывал, сколько денег получит, если продаст меня в рабство. Я передёрнулась: не слышала, чтобы в наших краях водились подобные люди или же индейцы со своими бравыми лошадьми и томагавками, но мне не хотелось пасть жертвой очередного беглеца за хорошей жизнью. Правда, мистер Ким выглядел как мужчина, который ни за что и никогда никому не причинит вреда, но мне стало страшно и я подумала, не станет ли он во время представления что-то со мной делать.       Не станет, он ведь примерный семьянин с двумя детьми: если бы его руки были по локоть в крови, то ни сын, ни дочка не стали бы льнуть к нему, целуя в щёки и говоря, что он лучший папа на свете.       На арену мы прибыли вовремя: как раз самое время перед тем, как заиграет оркестр, а за кулисами уже толпились артисты, с нетерпением ожидая увидеть возлюбленных и родных. Блеск волос Дженни я заметила сразу: она, словно нимфа, кружилась со своим стаффом, репетировала нечто отдалённое, похожее на вальс в одиночестве, а лёгкая юбка, обрамляющая лишь её колени, развевалась во все стороны, открывая остальным поджарые бёдра. Девушки опускали глаза, мужчины смотрели с вожделением, я улыбалась и ощущала, как моё сердце ликовало. Я сидела посередине между детьми семьи Ким, по их бокам — родители, будто чем-то взволнованные и обеспокоенные. Я надеялась, что они не подумают, что на них бросятся дикие звери — Дженни уверяла меня, что всё пройдёт на высшем уровне и опасности никакой не возникнет. Я чувствовала трепетное волнение перед встречей с ней, шептала её имя, и когда грянул оркестр, даже вздрогнула, вжимая голову в плечи. Я слишком сильно отвлеклась, слишком ушла в себя, а не должна была — дети сидели рядом, в случае чего я обязана была их защитить. Защитить и показать, что не только джентльмены без раздумий могут броситься грудью на опасность, но и дамы.       Когда началось выступление Дженни, я затаила дыхание, а пальцы сжали тонкую ткань платья, сминая её. Забылось, как я с трудом отгладила изящный шифон, а потом, как вспомнила, испуганно разжала пальцы и смотрела на танец огненной феи, которая не хохотала, не издавала никаких звуков, но терялась в языках пламени, разгорячённо дышала и смотрела только на меня. Один взмах, второй, третий — огонь поглотил её со всех сторон, и у меня зачесались ноги побежать к ней, прижать к себе и обнять, сказать, чтобы она не поранилась. Я ведь не успела перед выступлением даже слова ей сказать, переживала, но знала, что Дженни — профессионал. Нет больше никого, кто станет так изящно танцевать в облаке стихии, которую все избегают. Есть только она — мисс Дженни Ким. И когда она поклонилась, убегая за кулисы, я ощутила, как разорвалось моё сердце.       — Спасибо вам за сопровождение и то, что успокаивали детей, следили за их поведением, — мистер Ким достал из кармана бумажник и протянул мне несколько чистых, будто отглаженных купюр. Десять долларов. На это можно жить практически целый месяц! — Мы бы хотели нанять вас на постоянную основу. Чеён уже успела к вам привязаться, и будет плохо, если мы скажем, что вы нам не подходите.       — Спасибо вам! — я прижала к себе купюру, чуть не расплакавшись. — Вы — моё спасение!       — Всего хорошего, юная леди, — Ким Нам Джун лукаво улыбнулся. — Я видел, что вас кое-кто ждёт на арене. И я понимаю, что никакой богатый жених вам не нужен именно из-за неё.       Сердце затрепетало, я понадеялась, что мистер Ким никому не расскажет о своём открытии, и опрометью, как их повозка отправилась в поместье, побежала к Дженни. К моей Дженни.       К человеку, который умеет управлять не только огнём настоящим, который может весь мир дотла сжечь, но и тем, что в груди распространяется, подчиняя себе каждый орган.       Дженни ждала меня у арены, всё в том же наряде, с тем же макияжем и блеском в волосах. От неё пахло керосином и какой-то свежестью, что хотелось прижаться губами к её шее, но я лишь передала ей из тревожных пальцев в такие же неверные руки букет набранных у цирка цветов. Каждый из них пах легко, не удушливо, и Дженни поднесла букет к носу, вдыхая аромат, и я почувствовала лёгкое давление в висках. Я впервые дарила ей цветы, впервые со дня нашей первой встречи чувствовала себя настолько смущённой, и так хотелось её поцеловать, что я еле себя прервала, еле выдохнула, а потом обняла её настолько трепетно, насколько могла, чтобы показать, что она мне небезразлична.       — Я уж думала, ты не вернёшься, — её пальцы скользнули к моей пояснице, и я расслабилась в её объятиях. — Что ты как уехала, так и с ними будешь. Они тебя наняли?       — Да.       — Девочка, тогда нам надо это отпраздновать, — и Дженни повела меня за собой, сплетая пальцы и попеременно здороваясь то с одним, то с другим артистом, который заинтересованно смотрел на меня, в ответ кивал и говорил, что рад познакомиться с «той самой Лисой». — Пойдём-пойдём! В моём фургоне нам никто не помешает.       — Он именно твой? — с сомнением спросила я и закусила губу, останавливаясь. Дженни утешила меня поцелуем в щёку. — То есть нам действительно никто не помешает?       — Я скажу больше: никто не посмеет зайти. Потому что там хозяйка я. Я не зря иду так, чтобы все тебя видели: именно из-за того, что я не одна, нас и не потревожат.       — И ты… Получается, много кого помимо меня сюда водила? — с лёгким придыханием спросила я, понимая, что если она скажет «да», я просто развернусь и уйду навсегда.       — У меня есть старшая сестра и родители, так что да, водила. Семью. И веду тебя тоже, потому что и ты моя семья. Быть с тобой вместе в гримёрке — не то же самое, что быть с тобой в фургоне. Там, под куполом, где зеркала и тусклый свет, я всё равно остаюсь артисткой. А там, где я сплю, где я плачу, где я зализываю раны, я могу быть настоящей.       — То есть я — твоя семья?       — Давно ею стала.       И я, переплетая пальцы с Дженни, улыбнулась, наконец подходя к её фургону — не особо уютному, но милому сердцу. Девушка отперла дверь ключом и спешно вошла вместе со мной вовнутрь, начиная сразу же зажигать свечи длинными спичками, хранимыми в столе, а я же закрыла дверь, задвигая засов, а потом на выдохе развернулась к девушке, что закончила зажигать свечи и посмотрела на меня с добром, но устало. Её фургон не был вершиной уюта, но в нём было тепло, горели свечи и чувствовался аромат еды и лёгких духов, которые она наносила за ушами и на запястья, и я поняла внезапно, как же мне нравится такая Дженни. Уставшая, немного жаркая от внимания и огня, мне хотелось прикоснуться к её губам и сделать так, чтобы она точно знала, кому принадлежит. Мне, конечно же. Мне, мне и ещё раз мне. Я хотела кусать её, целовать, ласкать, доводить до исступления и всё делать по новой. Я знала, где были самые нежные её места, знала, что мне ничего не стоит сделать её счастливой, страждущей меня, возбуждённой. Она прекрасна. Прекрасна в своём безумии, в своей открытой душе и страстном образе, сковывающем до самого трепетно бьющегося сердца.       Она поцеловала меня. Сначала почти по-детски, еле касаясь, а потом прижалась с такой силой, что я сдавленно выдохнула и схватилась за её плечи, пытаясь отстраниться. Но она всё равно обняла меня, прижала к себе крепче и, несмотря ни на что, дала мне понять, что я сейчас захлебнусь от любви к ней. Захлебнусь и утону, не выживу, буду считать ракушки и ловить будто специально затопленные послания с кораблей. Дженни была моим кораблём, моим спасательным кругом, всем, кто мог меня спасти, и я вытянулась на поверхность омута, срывая с девушки сценический костюм и упиваясь ароматом её тела. Слегка духи, слегка пот, слегка керосин. Всё — чуть-чуть, совсем слегка, шлейфом и флёром.       — Ты хочешь меня? — шепнула она, плавно скользя пальцами вниз по плечу и слегка задевая локоть. — Хочешь, чтобы я была твоей, а ты моей навсегда?       — Дженни, мы и так вместе, — прошептала я в ответ и ощутила на шее поцелуй. — Мы и так навсегда. Ты так говоришь, будто…       Будто хочешь уехать, бросить меня, растоптать, унизить, посрамить и ещё бог знает сколько слов сказать, чтобы я перестала к тебе приходить, отвечать на поцелуи и радоваться каждому дню, проведённому вместе. Она для меня не «очередная», она для меня «единственная», она для меня «неповторимая» и «навеки любимая».       Но я же не о том думаю, так ведь?       Дженни Ким меня не бросит.       — Будто мне надо уехать, — новый поцелуй словно лавина, словно попытка вдохнуть в потоке воды и сырость болот, окружающих город. Меня укололо это. Задело. Попыталось убить и всё-таки пронзило сердце, но не до конца. Дженни улыбнулась. — Это будет ненадолго. Всего лишь отработать контракт на две недели в другом городе. А потом мы с тобой заживём вместе. Потом мы будем счастливы.       «Потом».       — Ты обещаешь вернуться? — я упала спиной на подушки, ощутила, как пальцы Дженни скользнули в меня, и внезапно ахнула. Почему-то было больно. — Поклянись, Дженни Ким! — последнее сказала с придыханием — девушка коснулась языком клитора и размашистым движением толкнулась внутрь, выбивая на секунду из меня всё: стыд, стоны, любовь и разум.       — Клянусь, моя любовь, — и мы потонули в волнах сладострастия.       На следующий день цирк сорвался с места и уехал, и на том месте, где чернел круг примятой травы, чернело и разбивалось моё сердце на кусочки, как раздавленная карамель. Я жалела, что у меня не хватило смелости спросить: «А можно я с тобой?», я жалела, что не сказала ей, что не отпущу ни за что на свете, никогда бы не отпустила. И слёзы струились по щекам, когда я лежала в своей комнате и пыталась выплакать всю боль, что скопилась.       На две несчастные недели я осталась одна: без Дженни, без её выступлений, без любви и ласки, я осталась наедине со страхом, лёгкой обидой и подавленностью, которую было не перебить ничем. Даже новый флакон духов, что преподнесла мне чета Кимов, не помог заглушить страдания, а сладкое, которым меня угощали их дети, уже стояло комом в горле.       Но Дженни вернулась. Одна. Без цирка. С небольшой холщовой сумкой, растрёпанная, с полным кошельком денег и амбициями. Она обняла меня, как упала с дилижанса на траву, измученная, вся в синяках и с запахом копоти от растрёпанных волос. Это не означало то, что она много тренировалась. Это означало лишь то, что…       — Огонь никому не игрушка, — Дженни улыбнулась так, что я поняла — кто-то поджёг цирк. Кто-то напал на них. — Я единственная смогла уцелеть в этой бойне. Нас специально позвали на контракт в другой город, чтобы присоединить к другому цирку. Директор воспротивился. Все воспротивились — мы вольные артисты. Мы не обязаны никого слушаться и никому подчиняться, кроме людей, которых искренне уважаем.       — Ты жива и вернулась ко мне, — проговорила я, пытаясь удержать слёзы.       — Только мысль о тебе, моя семья, и позволила мне выбежать из нашего горящего шапито, когда меня крепко избили, с небольшим количеством вещей из вагончика и награбленными деньгами, потому что я знала — моя Лиса меня ждёт. Моя Лиса меня любит. А я очень сильно люблю тебя.       Огонь в сердце — не игрушка ни для кого. Огонь в сердце — это знак, что ты дойдёшь до того человека, в ком отчаянно нуждаешься. И я заперла в своём сердце окутанную огнём и копотью Дженни, чтобы в сотый раз повторить вместе с ней: «Тебя никто не обидит, ведь я рядом».       Я рядом. Она рядом. Мы рядом.       И я никогда так не была счастлива моменту, когда она вернулась ко мне. Целая. Невредимая. С любовью. А ведь если бы не смогла выбраться — я бы винила себя в нашем разрыве, так бы никогда и не узнав, что всех артистов их цирка убили из-за чёртовых денег.