Тысяча зимних дней

— Стойте! Стойте, пожалуйста! Я не протестующая, нет! Дверцы фургона, похожего на автозак, с натиском закрылись, оставляя месиво мечущихся в страхе женщин внутри. София прибилась к стене, обняв колени, дрожала. Свет едва пробивался лишь из щелей в полу. Многие поступили так же как она, кто-то кричал, требуя отпустить и угрожая судом, спрашивая основания, даже когда фургон двинулся с места. София думала о телефоне. Он выпал на дорогу, когда её сбила бегущая толпа. Затем её за руки подняли люди в бронированной форме, она не успела... Яков так и не ответил. ▪︎▪︎▪︎ В детстве София мало знала свою мать. Она понимала только, что та ужасно занята. То организовывает сбор средств на защиту женщин Афганистана, то уедет на месяц с волонтерскими отрядами в Африку, спасать темнокожих девочек от обрезания, то выступает, освещая проблему микропластика. Но когда мама приезжала домой, то привозила им с братом заграничных сладостей и учила играть в покер. Рейс, две пары, рирейс, фолт. А поздними вечерами, уложив детей спать, рассказывала мужу об увиденных ужасах. София как то подслушала, но поняла лишь то, что мама звучало устало-сердито, а папа — тревожно. Воспитанием детей в основном занимался отец, Мартин. Историк, религиовед с тремя высшими. Казалось, единственное, чего он не знал, это то, зачем существуют комары. ▪︎▪︎▪︎ — Фамилия - имя. — София Ильдер. Ей до ужаса хотелось спросить. Спросить, что происходит, и где они все, но за ней была еще колонна женщин. Огромное помещение, похожее то ли на склад, то ли на завод. Жесткий белый свет, у входов и вокруг — те же вооружённые люди в чёрном. Холодно. Жутко. Мужчина за столом перед ней, уткнутый в монитор компьютера, видимо, нашёл её в базе данных, что-то напечатал, поставил в нужных графах галочки. — Руку. — Что? Он схватил её за руку, уже, по-видимому, приноровившись, поставил на тыльной стороне ладони печатью номер. 7534. — Следующая. Далее их толпой завели в следующую комнату, поменьше. Жестяные стены, по тестуре похожие на ребристый пол в автобусах. София попыталась протиснуться сквозь толкучку женщин. — Эй, это антидемократично! — Мы где вообще? — У нас есть право на свободный протест... Слышался гул. Тогда из-за голов она заметила людей в противогазах. Тогда в голове щелкнуло. Это не просто политический арест, не задержание спецслужбами, это... что-то другое. Несколько женщин успели напасть на одного из них, но было уже поздно. Уловился запах больниц, не антисептик, лекарственный, неприятный, который за несколько секунд стал гуще и тяжелее, пробираясь в лёгкие. Фигуры перед ней стали валиться с ног... ▪︎▪︎▪︎ Где они оказались? Проснулась одной из первых, никто из присутствующих не был ей знаком. Видимо, их усыпили и перевезли сюда. Прежнюю одежду забрали. Женщины, словно призраки или психбольные в длинных белых рубашках. Дортуар человек на тридцать, ровно выставленные кровати, белые подушки, утренний свет из окон. Комната напомнила Их похитили? Не может быть... посреди столицы, днем? Теперь вопрос. Почему только женщины? На протестах были и мужчины, но здесь ни одного. Яков, мама, папа... они наверное ужасно беспокоятся. София отошла к противоположной стене. Третий этаж. Она поняла, где находится, по рисунку газона. Это здание Вашингтонского университета, их возили сюда в средней школе на экскурсию. Его закрыли одним из первых после переворота, всего несколько месяцев назад, а теперь зачем-то огородили глухой стеной. — Что... за херня? — У вас тоже? — Что это? Номер? — Дай-ка взгляну... Скопировав поведение очнувшихся, София тронула за ухом и ощутила свежий шов. Боль раны была незаметна на фоне ужаса и растерянности. Там, под кожей, что-то твёрдое. — Эй! Что происходит? Пожалуйста, дайте мне телефон, мне нужно позвонить! — девушка стучала в двери. Дженна Доу. София узнала по голосу однокурсницу, хотя и помнила о ней мало. Только дружелюбность, прилипчивость к парням (странно, блондинка, первая красавица курса, но такая заискивающая. Казалось, в детстве ей не хватало внимания), и то, что родила в семнадцать по-глупости, отдала ребёнка в приёмную семью. Ужас ещё не доходил до них. То есть, непонимание, да, но то, что в современном мире возможно подобное, было несовместимо и немыслимо... — Дженна? — София подошла к знакомой, шатаясь, организм плохо отступал от наркоза. — О, это ты! — ее тонкий голос двоился у Софии в ушах. — У тебя тоже ничего? Ни мобильника, ни applewatch? — Нет. Ты участвовала в протесте? — Конечно! Кому понравится то, что происходит в последнее время? Белый дом взорвали! Ты знала? — Что?.. — Так вот и не знала, независимые СМИ убрали! На кого мы учились тогда, спрашивается? По телеку какая-то гипер-религиозная чушь, с инетом перебои жуткие, но последней каплей стало то, что меня уволили без причин! София слышала о пропаже людей, но только в сети, и это казалось ей очередной тик-токовской глупостью, что-то вроде прогнозов третьей мировой. Отключения интернета бесили, но Яков утешал. Они вместе думали, новые политики с экранов успокаивающе говорили, что это временная мера, говорили об обновлении оборудования, операционных систем, о прогнившем прежнем режиме. Но она считала, что не могла уехать. Ей нужно было учиться, они только-только купили свою первую квартиру на пятнадцатой северо-восточной. А потом границы закрыли. ▪︎▪︎▪︎ — Нам предстоит провести много времени вместе. Меня вы можете называть Тётя Ирма. Они сидели в бывшей аудитории, одетые в одинаковые, странно-красные платья по щиколотку. Широкоплечая, худая женщина лет сорока в буро-коричневой одежде вышла из-за кафедры, осматривая новых "студенток" этого места, которое впоследствии все они будут называть Красным Центром. Оттого, что из красного кирпича. Оттого, что женщин здесь облачают в красное с нашивками номеров. Они молчали. За недавнее время женщины в такой же одежде увели уже трех. Две из них пытались выбить окно, у одной случилась истерика. Две лежат в дортуаре, явно накачанные чем-то. Одну не вернули. — ... В прежнем развращенном мире женщины забыли свое предназначение. Забыли путь истинный, подобно заблудшим овцам из Евангелия. В них нет совести. Веры... — Нет веры?! Я вообще католичка! Прекратите чушь молоть! Надзирательница замолчала, взглянув на мексиканку со следами пирсинга за вторым столом аудитории. — Человек, который, будучи обличаем, ожесточает выю свою, внезапно сокрушится, и не будет ему исцеления. Она нажала кнопку на преподавательском столе. Противно запищало. Мексиканку вывели. Почему "Тетя"? Еще бы нянькой назвалась. Оказалось, что этот титул применим ко всем надсмотрщицам. Время не обозначали. Был только отбой, подъем, "занятия", еда и прогулки во дворе, на которых разговаривать было нельзя. Сквер перед зданием бывшего университета почти не изменился. Темная листва мимоз. Убрали памятник Вашингтона, символ независимости и демократии. Дорога, ведущая от входа и разделяющаяся посреди сквера на семь лучей, была такой же, как в детстве. Имена выпускников, выгравированные на каждом кирпиче. Помелла Андрус(J.D), 2004. Марк Уэсс (B.A), 2008. Дэниал Эйни (B.S), 2003. Дженифер Фурнер (B.A), 2006. София читала, когда их водили вокруг здания, гуляя. До того, как имена закрасили. Она знала, что таких групп, как её, держали в здании университета не две и не три. Окна их дортуара выходили на другой корпус, через прозрачную стену которого София как-то увидела таких же, как они сами, женщин в красном, парами проходящих по лестнице. Тётки называли их Служанками. И пока было непонятно, кому они должны будут служить. Ночами она рыдала, закусив подушку. Так делали почти все, у кого были любимые близкие. Волнуешься прежде всего за них. На вторую неделю их отвели туда, где раньше гимнастический зал. У зеркальной стены была перекладина, за которую обычно держались танцовщицы с тугими пучками. Первая позиция. Третья. Четвёртая. Обручи, или вьющиеся по воздуху ленты. Там их выстроили в шеренгу и продемонстрировали, видимо, последствия непослушания. Выкручивали какой-то девушке суставы на руках и ногах, снова вправляли, били током, она так дергалась... кричала, пытаясь вырваться, искала в лицах наблюдательниц помощи или поддержки. Красивые чёрные глаза. Ильдер разглядела нашивку её номера. 4011. После "представления" её перевели в их группу. Счёт времени сбился на третьей неделе. Нигде нет часов. Разве что у Тёток на руках. Ни календарей. Сплошной вакуум, как в психиатрических больницах. Она думала об отце, который пропал как раз накануне. О его седеющих волосах. Все бы ничего, неделя для него — не так критично, бывало, уходил подайвить, спускал на это уйму денег. Но всегда предупреждал... Всегда. Всё это смахивало на секту. Одинаковая одежда, армейский режим, запрет на эмоции, вживление чипов и бесконечный внутренний ужас перед неизвестностью. Они не знали, что происходит за пределами Центра. А внутри... Внутри странные занятия. Им читали писание. Тётка Ирма, Тётка Диана. Толстое, новое издание Библии в малиновой обложке. Ветхий завет, определённые главы. Что-то из исхода, что-то из второзакония, из чисел... Сперва спрашивали, как они поняли какие-то строки, дабы надавить в нужном направлении, потом перестали. Больше нет необходимости думать. София не понимала, почему спала. Видимо, ужас происходящего загнал организм в настолько сильный стресс, что он нашел во сне спасение. Голова правда по пробуждению была чугунной и туманной, на потолке дортуара рисовались странные узоры, потолок плыл. Может, их накачивали чем-то? Вскоре пришло осознание — это надолго. Ей хотелось, чтобы ночью кто-нибудь из соседок свинтил с ума и задушил её во сне синтепоновой подушкой. — Чего не ешь? — спросила та черноглазая незнакомка шепотом, сев рядом с Софией в столовой в один из безликих дней. — Сегодня мясо. Его нечасто дают. Ещё и апельсины. Хоть можно поесть без привкуса сухой губки для посуды. — Мясо... — пробормотала София, краем глаза напряженно отслеживая Тёток. — Они сказали тебе следить за мной? Я все ещё помню как ту, длиннорукую, увели с концами. Тоже с "подружками" болтала. Заметила, как сжимаются её пальцы незнакомки. Суставы, обтянутые смуглой кожей, припухшие, ещё болезненные, трудно сгибать. — Жуй апельсин. Там витаминки. Эту девушку звали Кэтрин. ▪︎▪︎▪︎ Её слова натолкнули Ильдер на важную мысль. Спустя долгое время дезориентации она догадалась отсчитывать время. В конце каждой недели, который измерялся мясом и апельсинами, она делала меленькую засечку ногтем на штукарурке у кровати. Еще через несколько дней им втроем поручили мыть пол в общей спальне. За бронированными окнами дрожали облетевшие ветки деревьев, лист за листом оголялась мимоза. Солнце за тучами ещё высоко. — Если не хотите, чтобы с вами обошлись как со мной или хуже, подыгрывайте им и молчите, — пробормотала Кэтрин, натирая пол в проходе. Странно, подумала София, что она обращалась не на "Благословен плод". Этот причудливый сленг Тёток уже вжился в обиход, он стал почти... привычным. Все они отвечали "Хвала", "Да разверзнет Господь", и не задавали вопросов. Лишь бы с ними ничего не сделали. — Слушайте, может это всё же какой-то... социальный эксперимент? Может научный? — сказала Дженна. — Бред, милая. Дерьмо такая наука, раз согласия не спрашивают. Говори тише. Мы тут всегда не одни. — Если эксперимент, хорошо-бы. Можно было б в суд подать, — шепнула София. — Тот факт, что до сих пор в этот концлагерь не ворвались бронированные солдаты и не повязали всех тут к чертям, значит, выходки нового правительства. — Я так и не разобралась, что значит "Галаад", — Дженна выжала грязную тряпку в ведро. — Библейская шняга. А-ля "Земля обетованная", в которую вёл евреев дядька-Моисей. Я из Миссисипи. У нас там каждый первый по воскресеньям на службе в церкви, — ответила Кэтрин. Молчание. В тишине скрип красных туфель о деревянный пол, плеск воды, и едва уловимый запах варёной рыбы с кухни этажом ниже. — Всё будет в порядке. — Дженна заправила запястьем выбившуюся прядь. И улыбнулась. — ООН это так не оставит. Уверена, они уже трубят на весь мир и готовят масштабные операции по спасению нас. Так что не ссым. Потом им наконец объяснили, зачем они тут и для чего нужны. Галаад не намерен создавать живых инкубаторов для сильных мира сего, вовсе нет. Это миссия. Это благословение для них. Потому что только они способны возродить нацию, и поэтому должны трахаться с чужими мужьями, как приказал Старый Завет. Но вместе с этим, здесь и их вина. Блудницы, Господь наказал страну за разврат. Теперь долг — восстановить рождаемость. Любой ценой. Панические атаки скрывать все трудней. Особенно когда охота кричать от внезапного страха смерти. София не могла думать о будущем, думать получалось все сложнее. Землю покрыла снежная пелена. Им выдали красные шарфы и шерстяные чулки, связанные на холодных станках. На утренних молитвах, когда рой Служанок на коленях говорил один тот же набор слов о спасении страны и о... просьбе зачать, пока Тетка Ирма ходила между рядами и била палкой по спинам, Софии с Кэтрин хватало одной полуулыбки Дженны чтобы поверить в иллюзию будущего. Кэтрин была из тех, кому был привычен армейский распорядок. Не было понятно, воспитывалась ли она в приюте, служила ли в армии, но засыпала в одно и то же время и просыпалась ровно за пять минут до утреннего звонка Тётки Ванессы. Она схватывала на лету, и напоминала Ильдер маму, которая сидела ночью допоздна за чашкой чая, в темноте, тишине и одиночестве. Так они сплотились втроем. Во происходящем аду это было критически важно, и одновременно сложно. Дружбы Тётки не терпят. София раньше часто слышала фразу, что женский союз — клубок змей. Как же. В природе самцы змей скручиваются вокруг самки в брачный период, борясь за продолжение своего генофонда. Двадцать — тридцать на одну самку. Они держались друг друга. Улавливая для разговоров секунды, держась за руки под столом, хаяли надсмотрщиц, пусть шепотом, пусть оглядываясь, но это была свобода посреди безумия и слов о том, что они больше не принадлежат себе. Безмолвные и бесправные, как коровы, вся жизнь которых — оплодотворение, беременность, рождение телёнка, которого тут же заберут, и выкачивание из них молока под механический шум доильного аппарата. Снова и снова. А как зачахнут, дорога им на скотобойню. Потом Кэтрин ушла. Не сбежала, бог с вами. Её вместе с партией Служанок, к которой она причислена, распределили в дома хозяев жизни. Они зовутся Командорами. София видела её во дворе университета. Кэтрин, и ещё женщинам тридцати пяти вручали белые головные уборы, похожие на шляпки дам викторианской эпохи. Похожие на самолётики из тестовых листов в школе. Белые-белые на фоне красноты платьев. Своеобразный выпускной. Это было ранней весной, затянутое сероватой белизной небо, холодный ветер, того и гляди простынешь. София смотрела на неё из окна в внутренним ощущением, что видит в последний раз. Время стало ещё дольше. Даже хуже чем в первое время глушки интернета. Интересно, есть ли он сейчас? ▪︎▪︎▪︎ — Проходи, дорогая. Чем эта комната была раньше? Кабинет профессора? Библиотека? Архив? Нет следов от стеллажей на полу. София опустила взгляд с полок, с пластикового стола. На нем пузырилась клеенка. Странные зеленоватые обои. Узор напоминает гипертрофированных бабочек. Она села перед рабочим столом. — На книжки не засматривайся. Вам нельзя. Ты помнишь? — Помню. — Ты хорошая девочка, милая, — Тётка Ирма обошла её стул. Они всегда называют "дорогая" или "милая". Намного реже по номеру. Иллюзия доброты. — Действительно. Ноль приводов по дисциплине. Хорошее поведение. С сестрами-Служанками неплохо общаешься, и успеваешь на уроках писания и Свидетельствах. "Конечно, успеваю, карга вонючая" — думалось Софии. Успех был прост, поддакивать, словно влюблённый ребёнок. Но ещё ей повезло немого знать оба завета. — Ты бы хотела помогать мне? — В каком смысле? — Сейчас трудное время. Любая мелочь может сбить с пути истинного. Бывает, что девочки заблуждается. Мне искренне их жаль, в перестраивающемся мире это распространено, но очень опасно. В головы закрадываются блудные мысли. Если увидишь такую — скажи мне, и мы вместе за неё помолимся. Господь не оставит её. И мы не должны. Телится. От взгляда Ирмы сердце начинало неровно стучать. Можно было вспомнить о принципах альтруизма. Но на деле Софии было плевать на всех них. Кроме Дженны, разумеется. София не знала даже имён. В обсуждениях с Дженной звучали "Горбатая сказала, что... " или "Милашку опять накачали. Пыталась вырвать чип." Подумать-бы... — Что мне за это будет? Ильдер искоса глянула на Тётку. Та ложно улыбнулась. — Можно придумать. Например, Центр закроет глаза на твои прошлые прегрешения. — Всё Служанки искупляют грехи, исполняя... долг, разве нет? — Именно. — Тётка сощурилась. — Ты знаешь командора Грина, детка? Благочестиый христианин, влиятельный человек. Жаль только, что его семью постигло горе. Четыре Служанки за полгода... Все упали с лестницы, такие неловкие, да простит их Господь. Представь как тяжело жить в доме с такими лестницами. Но я могу повлиять на твоё место в распределении. Не хочу чтобы тебя постигла похожая участь. София сидела так, будто её зад был приварен к стулу. Пальцы похолодели от ужаса глубоко внутри. Так вот как выглядит новая элита. Новая власть. И зачем таким людям дети... — Очень... любезно с вашей стороны. — Вот и умничка. — Ирма поцеловала её в лоб. Можно верить слухам. Можно верить шепоткам и вздрагиваниям. София только не понимала, почему Тётка верит на слово. Неужели им настолько плевать? Она слышала, как две девушки целовались в туалетной кабинке. И на беду им, помнила внешности. Плевать, плевать абсолютно, они никто, она с ними никогда бы не встретилась больше. Знакомая ситуация. Их никто больше не видел. Это аукнулось. Другие сожительницы перестали с ней разговаривать, косясь, переговариваясь, утыкались глазами прямо в душу. Начало мая. Когда-то лучшее время, но сейчас жара. Общая спальня на утро воняет нервным потом, отстраненностью, ненавистью. Все происходящее виделось как сон при температуре 40°. Но все же, для сна слишком логично. Затем... Забрали Дженну. На два дня, но когда вернули, был обед. Она только выла. Оно и понятно, все руки в следах от ударов током. Глубокие, синеватые язвы, похожие на гниющие. Видимо, кто-то сдал. Наговор от "сестер" по несчастью. Может, месть. Но когда София попросила Дженну рассказать, все вокруг представилось прелюдией к средневековым пыткам. Ей вырезали язык. Во рту —маленький корень, опухший, на срезе почерневший от запекшейся крови. Может, Дженна и впрямь планировала побег. Может, узнали. Сейчас не имело значения. Она долгое время не могла есть, кормили через трубку насильно. Дженну больше не спрашивали на Свидетельствах, не просили пересказать правила поведения, как к кому обращаться в Дивном новом мире. В прямом смысле лишили голоса. Только слушать, внимать, подчиняться. София знала, что должна быть с ней. Иначе все провалится в пустоту и неизвестность, они будут просто мясом в погребах, сушиться рядом с дорогим вином чтобы в конце-концов протухнуть. Оптимистический блеск, искра веры в лучшее пропали из глаз Дженны. Это было худшим, что София видела за этот год. Раны подруги гноились, на простянях следы сукровицы. Но женщины здесь по иронии считаются ценностью, потому её подлатали. Только спустя три засечки на стене Дженна поела сама, без истязательств над ней. Языка жестов София не знала. Они придумали свой. Лишним будет описать, со сколькими трудностями пришлось столкнуться, как много бояться и избегать, чтобы держаться вместе, разрабатывая собственную лингвическую систему. Благо, многие жесты интуитивно понятны. Идущий человечек, части тела, пистолет, "хорошо", "плохо", "повеситься" жестом обмотать невидимую верёвку вокруг горла. Женщина — три пальца вверх, выходит W. Мужчина — три пальца вниз, M. Мальчик и девочка то же самое, просто уменьшить буквы, подогнув пальцы. Шторы и окна жестом раздергивания и закрытия, и тому подобное. Долго думали над жестом "Бог". В итоге решили сделать из двух, сперва два на два пальца "крест", затем жест благословения. Оранжевое солце плавило все вокруг. День за днем под гнетом страха, публичных унижений, тревоги за родных. Возникало ощущение... как в том старом фильме, где еврей притворился персом и учил немецкого офицера выдуманному персидскому. София не помнила, что стало с героем в конце. Убили, наверное. К тому времени, как засечек на стене стало 44, жестовый запас каждой был разрозненным, но достаточным, как набитая неразобранными вещами стиральная машинка. Удалось придумать даже определения телевизионных программ, "мультики", "новости" и понятия типа "меланхолия", "беспорядок", названия некоторых стран и городов уместить в бессловные движения. Время продолжало нещадно идти даже в закупоренном безвоздушном пространстве. ▪︎▪︎▪︎ — Здесь пять наиболее подходящих, недавнего выпуска. Шуршание папок с досье. В них пресная бумага с прямой информацией об уровне фертильности, группе крови, родословной, задатки характера, которые по-хорошему должны быть устранены. Коэффициенты благонадежности. Превратно тёплый свет ламп. — Может у вас есть предпочтения, командор? — Нет. Главное — чтобы все было складно и без инцидентов. А это? — Неплохой вариант. Довольно послушная, тихая, признаков девиантности не проявляла. — Она дочь... это та самая? — Да. Стук настенных часов. Звук размышлений, взвешивания. — Хорошо. Вы принесли договор пользования? — Конечно. Подпишите здесь.