Кривое зеркало

Да, Дэнджи знал, что после смерти Аки всё пошло наперекосяк. Он остался наедине с ребёнком. Он остался наедине с самим собой — со всеми своими недостатками и страхами, которые так легко исчезали рядом с Аки, но так неумолимо развращали и искажали его существование сейчас, когда ему нужно было самостоятельно встать на ноги. Вкупе с неуёмной энергии Наюты, не имеющей русло, в которое она могла бы вылиться, его пошатнувшееся душевное состояние создавало ядрёную смесь навалившихся на их быт мелких неурядиц, постепенно становившихся большим снежным комом, грозящим похоронить под собой их семью. О проблемах в домашнем очаге свидетельствовал не только беспорядок в квартире, но и неудовлетворительные заметки в диагностических листках детских психологов и сообщения от учителей, уставших от произвола демоницы в школе. Всё рушилось, и мечты о спокойной жизни, в которой единственной проблемой был бы выбор намазки для утреннего тоста, стали недосягаемы и эфемерны. Дэнджи часто скучал по Аки и его словам, способным успокаивать ребёнка в Наюте и воскрешать его в самом Дэнджи, скучал по его ласковым рукам и его вкусным обедам. Скучал, в конце да концов, по его дурацким моральным ориентирам, занудным, но таким правильным и стройным, что они делали правильной и стройной всю их жизнь. У Аки всегда были расписанные планы на их общие выходные и парочка дней в запасе, чтобы провести их с Наютой, что было совсем не ровней нынешним будням, в которые Дэнджи гулял с приёмной дочкой с переменным успехом, а вызывающийся заменять его Кишибе делал это не так часто, чтобы сполна удовлетворить потребность ребёнка во внимании и заботе. После смерти Хаякавы опустошился не только дом, но и сам Дэнджи. Аки создал для него такую планку, которой не смог достичь ни один из будущих партнёров старшеклассника: ни Резе, нежность и весёлость которой остались лишь воспоминанием, а резкий уход из семьи — очередным изломом на душе для Наюты; ни все те горе-сиделки, посланные псами Службы Общественной Безопасности для надзора над Демоном Завоевания, но выгнанные ею же и предварительно получившие жёсткие издевки, запечатлившиеся в бумагах госслужащих как "неприятные инциденты". И когда в семью, трещащую по швам, ворвался раздражающий Ёсида собственной персоной, выклянчивший у Общебеза право присматривать за Человеком-Бензопилой, когда дом начал встречать Дэнджи не привычным ощущением тяжести в животе и холодком в неохотном "в школе всё было нормально" от Наюты, а запахом еды — горячей, восхитительно пахнущей, должно быть, только-только приготовленной и аппетитно дымящейся, — Дэнджи... — Какого чёрта ты здесь делаешь? — зашипел скинувший с себя рюкзак Дэнджи, ворвавшийся в комнату. — Я выиграла! Выиграла! — Наюта откинула джойстик в сторону, встав в победную позу перед снисходительно посмеивающимся Хирофуми. — Значит, я получу дополнительную порцию десерта... нет, две дополнительных порции! Выкуси! Ёсида, сидящий на полу у приставки, повернулся к вошедшему подростку, улыбаясь так спокойно, будто бы его пребывание в чужом доме было чем-то самим собой разумеющимся: — Мы просто немного веселимся, Дэнджи-кун. Я слышал, что в последнее время у вас возникают некоторые проблемы, поэтому... — Никаких "поэтому", — зарычал Человек-Бензопила, хватая его за грудки до болезненного напряжения в собственных пальцах. Его раздражало, как невозмутим был Ёсида и как по-предательски была радостна Наюта, променявшая его компанию на компанию этого бессовестного нахала, раздражало, как соблазнительно пах накрытый на столе ужин и каким тёплым казался собственный дом, оказавшийся в чужих руках. — Убирайся отсюда нахрен. Я говорил тебе не лезть в мою жизнь и жизнь моей семьи. Хирофуми выпрямился, улыбчивый и бесстрастный. Его тёмные глаза — словна два глубоких омута, под гладью которых для Дэнджи скрывалось всё то непредсказуемое и хаотичное, что он так отчаянно пытался вытолкнуть из собственного бытия, — уставились на него с выражением, с которым смотрят на обиженного ребёнка или зарвавшуюся школьницу. — Я слышал, что у вас были некоторые проблемы, — продолжил он, говоря вежливо и медленно, с раздражающей расстановкой, словно объясняя что-то беспросветному тупице. — И я подумал, что было бы неплохо заглянуть и помочь. — Ты подумал или тебя опять подослал Общебез? — Дэнджи отпустил его, раздражённо отряхивая руку. Он чувствовал на себе замеревший, почти раненный его неожиданной вспышкой гнева взгляд Наюты, и возникшее в груди ощущение стыда заставило его прочистить горло. — В любом случае, уходи отсюда. Ценю, что ты хавчик приготовил и всё такое, но нам твоя помощь не нужна. — Эй, не прогоняй его! Он клёвый, Дэнджи! — маленькая демоница быстрым защитным движением встала перед поднявшимся Хирофуми, ополчившись против приёмного отца. — Почему он не может жить с нами, м-м? Дэнджи не поверил своим глазам. Это была та самая Наюта, хладнокровно измывающаяся над всеми подсылаемыми Общебезом няньками, Наюта, никого и никогда не впускавшая в семью после Аки и предпочитающая их с подростком маленький дуэт всему другому? Старшеклассник издал беспомощный гортанный стон: все обстоятельства были против него, и он чувствовал себя полным дураком. Ему определённо не нравились ситуации, требующие работы его мозгов. — Он не клёвый, Наюта, он — чёртов придурок и лжец, и я в сотню... нет, в тысячу раз умнее и отцовнее его, ясно? Поэтому тебе лучше послушать, что я тебе скажу. Ты — есть и спать, а ты, полудурок — на выход, — больше не слушая ни Ёсиду, ни протестующе затопавшую ногами Наюту, Дэнджи оттащил Хирофуми к выходу. Его нежеланный гость не сопротивлялся: он только снисходительно и спокойно улыбнулся одними уголками губ. — Тебе стоило бы научиться принимать помощь, Дэнджи-кун. Проблемы с доверием — дело нешуточное. — Не учи меня жизни, — рыкнул подросток, и в его потемневшем взгляде промелькнула опасная искра. — Я, чёрт тебя дери, и без тебя тут прекрасно справляюсь, и все твои слова о каких-то там наших проблемах — брехня полнейшая. Жалкая провокация и чушь. Он прикусил губу, стараясь совладать с нахлынувшим на него разочарованием. Они виделись с Ёсидой и раньше: по бешеной работе обоих пересекались то там, то тут, когда вокруг них разворачивалось действие суматошной сцены сумасшедшего мира — но Хирофуми активизировался только в последнее время, наиболее уязвимое и нелёгкое для старшеклассника. И хотя охотник активно продвигал себя как нового члена их семьи, а Наюта с какой-то стати привязалась к нему, как к родному, Дэнджи противился переменам, раздражаясь тем, как Хирофуми нацеплял на себя масочку примерного семьянина, превосходящего его, Дэнджи, во всех аспектах и смыслах. Ёсида был сдержан и ласков, обладал способностью вводить ребёнка в состояние щенячьего восторга своими маленькими штучками и фокусами, не брезговал сорить деньгами и, чёрт возьми, вкусно готовил. И это бесило. Всё в нем бесило. — Уходи уже, а? — Дэнджи с каким-то отчаянным бессилием посмотрел на застывшего на пороге Ёсиду. Кружащиеся в вечернем воздухе хлопья снега оседали на тёмных волосах Хирофуми, создавая странно привлекательный контраст, как это делали снегопады на родине Аки, когда-то давно щедро осыпавшие тёмные волосы Хаякавы и Наюты белыми пригоршнями. Но вспоминать об этом сейчас, когда стабильность его семьи (Дэнджи отчаянно отказывался признавать, что стабильности в ней больше не было и в помине) собирался подорвать какой-то идиот, было глупо. — Я зайду к вам позже, — на прощание улыбнувшись Наюте, Ёсида, невзирая на пылающий негодованием взгляд Дэнджи, потрепал его по голове, как какую-то псину — подросток мгновенно брезгливо отскочил от него, — и шагнул за порог. — Если будет нужно помочь с деньгами — пиши . — Да пошел ты! — Пока-а, Фуми-сан! — перекрикнув восклицание Дэнджи, оживлённо замахала ладошкой Наюта. Звук закрывающейся двери оповестил окончание очередного безумного дня.