молоко

Вот так мелькнуло и всё, и ничего не осталось,

Только яркое пятно, когда закроешь глаза.

В самом начале, все ужаснейшие события проносятся по кругу перед мутными глазами несмотря на то, в какой обстановке Саша находится. Вина гложит каждую секунду, не собираясь выпускать бедного парня из своих цепких лап, больше похожих на капкан, чем на пушистые конечности. Всё что может слышать Саша, это свой голос, внутренний, непохожий на то, как он обычно говорит. Этот слишком наглый и своенравный, не подчиняющийся своему хозяину — "так мне и надо". И тут уже идут сомнения, не соблюдает ли это внутреннее я субординацию и не подчиняется ли всё таки, или всё ещё своевольничает, пытаясь самостоятельно попустить ещё ниже итак жизнью попущенного Сашку. А ещё, иногда Саша сейчас сам не понимает, от чего в гортани так темно от слёз. Глаза сухие, он даже не моргает пару секунд, чтобы досушить уж наверняка, в висках не пульсирует, как обычно, когда ему хочется плакать, но ком в горле встаёт колом, не дает ни глотать слюну, ни говорить, ни даже нормально вдыхать воздух. Да, маленькими порциями хватать необходимый организму кислород получается, но вдохнуть полной грудью, как за пару секунд до – уже нет. А ещё Саша не может, да и не хочет, спать. Кошмары круговертью охватили все моменты, когда мозг Алиновского, видимо слишком ударившийся о стенки черепной коробки в тот момент, пытается отключиться и отдохнуть. Когда Сашка закрывает глаза перед глазами сразу всплывают образы, голоса, события и все-все-все, как друзья винни пуха. Они, не тот мишка из детской сказки и его друзья, а его личная паника, вина и всё остальное, как будто в круговой поруке. За одним приходит другое, потому что они отвественны друг за друга, а значит должны держаться вместе, как Сашка с друзьями когда то. с друзьями, которым сломал не только ,итак держущуюся на соплях, психику, но и жизнь, видимо. Надо же было ему повестись на женское обаяние.. Нет, Саша всегда знал, что женщины "коварны", Алиновский так конечно не считал, ведь все люди разные и имеют право быть, ну, почти все, а сгребать всех под одну гребёнку всё таки не правильно. Да и считать Агату виноватой.. тоже так себе затея, это не она виновата в том, что вышла из книги, это не она виновата в том, что глупый Алиновский решил, что лучше дать ей наслаждаться реальным миром, чем просто запереть обратно в книжку. Это всё Саша, Александр, Алиновский, Шура... — "Шура!" — доносится сначала откуда то из глубин квартиры, а потом приближается, и не это не просто фантомный голос из воспоминаний. Это настоящий Артур, живой, по его венам бегут чернила, а чёрное сердце, если оно, кстати, вообще всё-таки есть, бьётся. Это настоящий Артур, обеспокоенный чем-то, о чём Саша.. забыл. забыл, забыл, забыл... вспомнил! Алиновский резко поворачивается лицом к плите, на которой вовсю пригорали остатки молока, продолжающие валить из маленькой алюминиевой кастрюльки. Так же резко, как пуля, он хотел развернутся торсом, чтобы выключить газ, что получилось крайне неудачно. Поза была для этого неудобная, из за этого Сашка чуть не свалился на пол вместе со стулом, с какой-то божьей помощью он смог удержать равновесие. или не божьей, одной рукой Артур придерживал стул за спинку, а другой пытался выключить конфорку. Мысленно цокнув, Саша снова тянется к ручке плиты, прокручивая в правильную сторону, так и не удосужившись убрать для начала руку Соловья. Получилось, кстати. Хоть что-то в этой жизни у Сашки получается, опять же, не без помощи. При том, не чьей нибудь, а самого Артура! Вот так Саша, 1:0 в пользу персонажей, о полезности. — "Шура, ты почему за молоком не уследил?" — разливистый голос прерывает резко участившиеся дыхание, ставшее шумным, со стороны стола. От испуга, конечно. А ответ на вопрос итак очевиден, как дважды два. Саша опять задумался. "Такой жалкий, даже такую простую просьбу выполнить не смог" — говорит то ли опять внутренний плебей, снова выбравшийся наружу, точнее, внутренную наружу, начиная что-то своё тявкать, при том голосом Соловья, то ли сам Соловей это сказал. Нет, он не мог такое сказать, даже такому жалкому Сашке. Но парниша всё равно осторожно смотрит в сторону Артура, пытаясь понять, двигались ли его губы сейчас, пока он это слышал. — "Шурочка, тебе вредно много думать," — ответ на свой вопрос Соловей находит сам, а от взгляда Саши он вопросительно вскидывает бровь. Но, видимо, кое-что поняв про себя, Артур поднимает обе руки и протягивает их к плечам Алиновского, сначала не прикасаясь, а расстоянием спрашивает разрешения. Бедному Соловеюшке пришлось учиться такому понятию, как личное пространство, после всех недавних событий, делал он это не для комфорта окружающих в принципе, а чтобы бедному Сашке ещё больше не навредить, если тот вдруг не захочет, чтоб его касались и у него начнётся какая-нибудь истерика. А Саша.. а что Саша, снова ушёл в космическое пространство своих размышлений. И не такое космическое, которое волшебное и о нём в книжках пишут, детских, а такое, какое оно есть на самом деле. Удушающее, как ком в горле, тёмное, как в глазах, когда уж совсем плохо, неосвещённое, как... — "земля вызывает Шуру Алиновского!" — Соловей, продолжая улыбаться, шутливо щёлкает пальцами перед глазами Саши, пытаясь возвать его к миру сему, а не иному. Вообще, Артур улыбается всегда, вот прям всегда-всегда, кажется, никто кроме Ангелины Евгеньевны, жившей с Артуром все пять десятков лет, которые Артур существует, не видел Соловья без этой его дурацкой улыбки на лице. При этом, оставаясь, наверное, самым мудрым и действительно качественным наставником. Спасибо Ангелине Евгеньевне за работу, как деду за победу. Ещё один щелчок, Сашка резко заземляется, не как ракета, вернувшая космонавтов на родную землю, домой, а как метеорит, несущийся, сгорающий дотла в атмосфере, который и погубил динозавров, которые между прочим, нарисованы на любимых пластырях Артура. Они самые цветастые, поэтому, наверное, и нравятся ему. — "а, да, да.." — для убедительности Саша даже активно кивает головой, но его взгляд всё ещё невозможно поймать в пространстве, единственном доступном для обычных людей, живущих, к примеру, по соседству. Артур аккуратно кладёт свои ладони на плечи Саши, смотря тому прямо в глаза. — "Шурочка, посмотри мне в глаза" — уже привычная схема, чуть ли не каждочасовый ритуал в их маленькой квартирке. Саша сразу собирает всю волю в кулак, точнее, в голову, и глядит прямо в янтарные зрачки напротив. Сфокусироваться получается ненадолго, но и этого хватает, чтобы повертеть головой и отвлечь свои мысли от уже ставшего привычным русла. Алиновский моргает пару раз, а после оборачивается к плите снова. Застывшая белая пенка оставалась на внешних стенках кастрюли и покоилась на плите неприличной густой лужицей. Эта мини-катастрофа тоже вина Саши, только не того, который Саша, а того, который ласково: Шура. Даже этот Саша провинился, при том, не в первый раз, кажется, после всех своих ошибок он должен Соловью всю вселенную за его отношение к провинившемуся. И Саша эту вселенную ему принесёт, если Артур этого попросит. Правда, для Сашки вселенная это и есть Артур, и Инга, конечно, куда без неё. — "нда.." — полу-шёпотом начинает Шура, на что Артур цыкает. Не хочется проводить ещё один сеанс посадки на землю неугомонный разум Алиновского, которому только и дай, что улететь отсюда подальше, будто он в свои мысли бежит от Соловья. А Шура и не пытался сбежать, по крайней мере, сейчас. — "Шурик, соберись, не думай." — возможно немного резкое, зато достаточно отрезвляющее и эффективное. Но эта трезвость уже не нужна, она будет лишней и литься за край. Сейчас ему бы наоборот, хотелось бы остаться тут, на земле. Вместе с, уже ставшими родными, руками в пластырях, тёплым взглядом, который, кажется, в толпе всегда выискивает только его, с вечно спадающими прядями цвета ржи, право на прикосновение к которым имеет, наверное, только Шура, ну и Ангелина Евгеньевна, с этими глупыми свитерами, шлёпанцами даже среди зимы, нелепой кружки с птицей, и остальными потаканиями человеческому миру. В которую Артур несщадно продолжает не вписываться, как бы тот не старался очеловечиться, особенно в глазах других. Саша слушал о том, как Артуру приходится плохо в этом, обычном мире, для обычных людей. Не напрямую конечно, мимолётными фразами. Саша знал, как Артуру приходилось хуже раньше, он ведь такой почти первый, среди.. таких. А Саше, наверное, и плевать хотелось с высокой колокольни на то, потакал ли Артур самому обычному быту, вроде чистки зубов или сна. Он просто принимает это как данность, вот не надо это Артуру и всё. Захочет – сделает, не захочет – не сделает. Сашке, конечно, стыдно признавать, что вдвоём веселее: пить кофе с утра и случайно обжигаться, а потом смеяться с этого. Тесниться в маленькой ванной, чтобы закончить с утренней рутиной и очень смешно биться локтями, а потом ойкать и извиняться. А еще вот так сидеть на кухне, глядя друг другу в глаза после того, как молоко убежало из за кое-чьего вечного самобичевания, которое, в итоге, приводит только к большим неприятностям. И много всего другого. Очень много, Шура даже и не помнит, что ещё можно привести в пример, на ум приходит большое количество мелких моментов, всплывающих фотокарточками в тленной памяти. И когда это происходит, Саша облегчённо выдыхает и.. улыбается, лишь слегка, уголками губ. Но это уже большой прогресс. В глазах Соловья снова что-то разгорается, что-то виданное ранее, но такое же неизвестное, как и тогда. И в Сашке тоже что-то загорается, внутри, тёплое, как огонёк свечи в окошке, во время суровой зимней ночи, приносящей за собой метель. Она слепит и остаётся один верный вариант, чтоб не погибнуть – идти на свет, к огоньку. И пока тусклая лампочка освещает небольшое помещение кухни, пока руки Артура покоятся на плечах, пока на плите покоится пена от молока, пока жужжит старый советский холодильник, непонятно откуда взявшийся в такой обстановке, пока шторка из блестящих капелек-бусин весит на дверном проёме, вместо межкомнатной двери, пока в шкафу только на одной полке содержится порядок, пока по всему дому валяются побрякушки, для игры с тенюшками. Пока всё остаётся на своих местах, а весь мир сокращается до расстояния 15 квадратных метров, Шуре уже не страшно о том, что он торчит на грани, как битый пиксель в углу их телевизора. Саше уже не страшно, что в этой вселенной ему нет места. "Ну и ладно," – думается ему, – "хрен с ней, с вселенной". И правда, хрен с ней, когда Сашина вселенная покоится во всём Соловье, и совсем немножко, в Инге.

И ничего, что я торчу на грани, как битый пиксель на цветном экране,

И ничего, что мне вовек не стать самим собой.