Обоюдный фол

      Лестер уже и не помнит, кто именно предложил игру. Они долгое время сидели небольшой компанией, лениво перебрасываясь словами и прикончив не одну упаковку пива. Основная тусовка уже разбрелась: победа в матче, конечно, штука важная, но не за горами промежуточные тесты. Вот и остались только самые близкие ― со стороны, впрочем, непонятно как связанные.              Просто в один момент Грег, в чьём доме они праздновали то, как разгромно нагнули лучшую команду соседнего штата в баскетбол, пришёл с пустой бутылкой из-под абсента. И идея сыграть в семь минут в раю ― совершенно тупейшее название, между прочим ― пришла всем в головы одновременно.              Так что теперь Лестер пересаживается с дивана на пол, поближе к бутылке, вертит в руках недопитую банку пива и чувствует, как разгорается азарт, сравнимый с тем, что он каждый раз испытывает на площадке. Рядом, прижимаясь бедром, устраивается Кира. У неё блестят глаза: то ли от выпитого, то ли от предвкушения. Все в комнате знают, с кем она мечтает попасть в шкаф. Кроме, пожалуй, самого этого человека.              С начала года Кира сохнет по брату её соседки Анны ― Дмитрию. Он сильно старше их всех, был военным, потом вернулся на гражданку и решил, что стоит получить образование. Лестер это всё знает, потому что иногда сплетничает с Анной: она рассказывает последние новости с девчачьей стороны, а он ― секреты баскетболистов. Обычно это банальные слухи о том, кто с кем спит.              Пока они все пытаются устроиться на полу в круг, пихаясь локтями и коленями, стараясь не разлить ничего из своих банок и стаканов, Лестер быстро оглядывает собравшихся. Один раз его сердце ― сто процентов, это даже не фигура речи ― пропускает удар, когда взгляд цепляет тёмную макушку и оправу очков. Больше смотреть на Ноа он себе не разрешает; есть шанс, что залипнет и начнёт капать слюной. Ладно, совсем немного… Если что, скажет, что у него контузия от удара мячом.              Ноа, сидящий почти напротив, нервно трёт запястья и негромко говорит со склонившейся к нему Лэйн. Опять горбит спину. На нём тёмная рубашка-поло и строгие брюки ― словно прямиком с лекции сюда пришёл. Узкую талию затягивает ремень, и Лестер позволяет себе ненадолго улететь в фантазии, мечтательно вздыхая.              Он, вообще-то, открыт для всего. Как с парнями, так и с девчонками ― зачем ограничивать себя? Но Ноа ― что-то из разряда недостижимого, светлой американской мечты. На него приятно смотреть, приятно невзначай ― или специально, подначивая ― трогать.              Больше всего Лестеру, конечно, нравятся их перепалки. У Ноа сарказм ― родной язык, и с каждым разом всё труднее придумать, что ему ответить. Особенно когда мозг так и норовит провалиться в розовый туман.              ― Эй, ― севший по левую руку Пилеон пихает его локтем в ребра. ― В порядке всё?              Лестер косит взглядом на собственные колени: слюны, к счастью, нет. Значит, не сильно уж и замечтался.              ― Ага. Вспоминал, как клёво мы их в последней четверти обвели.              ― Как всегда, спасибо Яну, ― Пилеон ерошит свои кудри и крутит головой. ― А где наш пятый, кстати говоря?              Ян обнаруживается на крыльце ― тактично слинял и курил, ― но Лестер на возню с его поисками не обращает внимания: потому что в какой-то момент Ноа поднимает голову и смотрит на него в ответ, чуть прищурив глаза за стеклами очков, словно мысленно представляет, как будет препарировать Лестера, если тот снова отпустит какую-нибудь глупую шутку в его сторону. Впрочем, зря. У Лестера язык прилипает к нёбу и в голове стремительно пустеет. Последний раз такое было, когда он в средней школе влюбился в девчонку с первой парты и всё никак не мог с ней заговорить.              А тут… стыдно даже сказать кому. Он, подающий надежды баскетболист, сердцеед ― по сложившемуся мнению общественности ― и красавчик ― по личному убеждению, ― теряет дар речи перед заучкой-математиком. Какой-то извращённый, вывернутый наизнанку сценарий низкопробного любовного романа.              Ноа приподнимает бровь: мол, чего тебе надо? Лестер пытается обворожительно улыбнуться, но, судя по выражению лиц Ноа и Лэйн, тоже обратившей на него внимание, улыбка больше похожа на последствия инсульта.              А потом, к счастью, Яна всё-таки находят, все умудряются устроиться на полу и игра начинается.              Грег, на правах хозяина дома, первый раскручивает бутылку. Лестер сжимает вспотевшие ладони в кулаки и хлопает Пилеона по плечу, когда на него указывает горлышко бутылки. Чёрт, главное, чтобы теперь не Ноа выпал. Хотя эти двое, скорее всего, все семь минут просто будут жаться по разным углам шкафа и говорить о чём-то отвлечённом.              Пилеон зарывается пальцами в волосы, чуть склоняется, неотрывно следя за тем, как вращается бутылка, пролетая мимо каждого. И, наконец… останавливается, целясь в Анхею. Она тут же закатывает глаза и игнорирует подбадривающий свист. Потом, наконец, поднимается, оправляя светлую теннисную юбку.              Анхея ― та ещё стерва, пусть и красотка. С Пилеоном у них вечно тлеющий и, похоже, не собирающийся прекращаться роман. Они сходятся, громко и со вкусом ругаются, расходятся, сходятся снова… Анна каждый раз рассказывает во всех подробностях.              Грег выводит их в коридор, открывает дверь в комнату напротив ― там ждёт просторный шкаф. Возвращается с улыбкой от уха до уха.              ― Надо выпить за нашу первую парочку! ― провозглашает он тост, садясь обратно в круг. Лестер устраивается удобнее, занимая опустевшее место Пилеона, и опрокидывает свою банку.              Пока ждут, чтобы прошли положенные семь минут, Лестер поворачивается к Каину. Если не глазеть на Ноа, остаётся только поговорить с кем-нибудь про баскетбол.              — Покажешь мне на трене ту передачу? — просит он Каина.              — Окей. Напомни только, я ещё Грегу обещал.              Каин — странный чувак. Ходит, вечно обвешавшись крестами, но говорит такое, словно проповедует сатанизм. Ещё и глаза у него ледяные, неприятные. Зато лучшие скрытые передачи и двухочковые.              Лестер успевает ополовинить новую банку, когда звучит сигнал телефона — время вышло. Каин с ухмылкой поднимается, выходит в коридор и дёргает дверь комнаты. Но смутить Анхею и Пилеона у него не выходит — они просто протискиваются мимо него в спальню Грега.              У Анхеи перекрутилась юбка, Пилеон пытается пригладить торчащие в стороны кудри. А ещё у него размазанный след от помады на шее.              — Вижу, вы время зря не теряли, — смеётся Лестер, с неохотой подбирая под себя ноги, чтобы Пилеон мог снова сесть. Тот усмехается и неопределенно пожимает плечами.              Анхея с царственным видом опускается на свое место и что-то шепчет Анне на ухо.              — Как думаешь, она меня простила или это разовая акция? — задумчиво интересуется Пилеон. Теперь его очередь раскручивать бутылку.              Пока Лестер пытается подобрать слова — он слышит этот вопрос как минимум раз в месяц, — горлышко указывает на Анну.              — Забей, ты же знаешь Анхею, сейчас морозит, потом вернётся.              Второй поворот бутылки выбирает Дмитрия, и все разочарованно вздыхают.              — Давайте перекрутим, — говорит Кира. — Они же брат с сестрой. Выберем кого-нибудь вместо Анны.              — Ну уж нет, — моментально вспыхивает та. — Нам тоже есть что обсудить в тишине!              Дмитрий молчаливо, совершенно не изменившись в лице, подаёт Анне руку, и они уходят.              Странно, должно быть, во время романтической игры сидеть в шкафу с родной сестрой и о чем-то неловко разговаривать. Хотя… возможно, это шанс сказать то, что не решаешься в обычное время. У того же Дмитрия явные проблемы с доверием и наверняка есть ПТСР, оставшееся после военных действий, в которых он участвовал. Анна тоже держит в себе всё, что касается её собственных переживаний. Сразу видно — семья.              В уме Лестер пытается вычислить вероятность того, что в следующий раз выбор падёт на него, но быстро сдаётся — у бутылки нет эффекта памяти, она может выбрать любого, даже того, кто уже был. Так что шанс всегда остаётся прежним. Единица к количеству присутствующих. И единица к количеству присутствующих минус один, что вторым выбором станет Ноа. Умножить вероятности друг на друга — и получить совершенно разочаровывающую цифру. Очень маленький шанс. Меньше процента.              Интересно, а Ноа тоже рассчитывает вероятность? Только какую? Что его не выберет бутылка? Или всё же хочет оказаться наедине с кем-то конкретным?              Лестер оглядывает компанию и понимает, что даже приревновать не к кому. Вряд ли Ноа запал на Лэйн, Грега или… прости Господи, Ника. Этот тщедушный пацан всегда его настораживал.              Мысль, что Ноа просто могут не нравиться парни, Лестер отметает. Невозможно. Он чётко помнит тот взгляд в раздевалке спортзала.              У них тогда уже закончилась тренировка, и команда заняла душевые, Лестер же забыл шампунь и вернулся в раздевалку. А там — Ноа с пачкой тетрадей в руках. Он так растерялся, что даже не сказал ничего колкого, только уставился на грудь Лестера, на стекающие по ней струи воды с мокрых волос, на полотенце, едва держащееся на бёдрах. А через пару секунд отвернулся.              Но Лестер видел, как покраснела шея Ноа, как он задышал немного глубже. Оказалось, что он зашёл отдать Яну какие-то конспекты — в тот день у них не было совместных занятий. А тут Лестер… почти голый и бесстыдно мокрый.              Так что да. Ноа определённо нравятся парни.              Дмитрий с Анной возвращаются ровно через семь минут; оба улыбаются. Видеть улыбку на вечно хмуром лице Дмитрия так же непривычно, как и получать похвалу от тренера, который обычно только материт их в красках.              Новый раунд выбирает Киру и Ника — пожалуй, самую странную пару, которую только можно представить. Грег подбадривающе хлопает друга по спине, но тот смотрит с таким ужасом, словно в первый раз увидел женщину. Кира, впрочем, тоже не восторге — только бросает быстрый взгляд на Дмитрия, но он даже не смотрит на неё, слишком увлечённый перетасовкой колоды.              Пока они ждут, включают музыку и раздают карты. Под ритмичную, бодрую мелодию становится заметно веселее. Лестер разбирается в музыке довольно поверхностно: его тренировки обычно проходят под фонк, отлично задающий темп. В остальное время он ничего не слушает. Зато готов поставить на кон свой шанс попасть в НБА, что Ноа — чёртов зануда в плане музыки. Он явно знает множество исполнителей и имеет категоричное мнение по каждому из жанров.              Лестер в целом обожает его слушать: что бы тот ни нёс. И про квантовую физику, и про то, как ломит спину после трёх лекций подряд. Говорит он всё это, разумеется, не Лестеру — тот только подслушивает их разговоры с Лэйн, Яном или Анной.              В картах полный швах. Лестер складывает их веером и пристально разглядывает всех играющих. Анна когда-то на свою беду научила их всех играть в русского «дурака», а теперь постоянно проигрывает, особенно когда Лэйн входит в раж, швыряя козырь за козырем. Вот и сейчас она максимально отодвинулась от подруги.              Ему довольно долго не везёт, пока остальные друг за другом выкидывают последние карты и выходят из игры. И вот ― по закону Мёрфи, конечно же, ― он остаётся один на один с Ноа, нервно поправляющим очки. У него три карты, у Лестера ― две. Если бы он напрягся, то мог бы вспомнить, какие карты уже ушли из игры, а какие могли остаться, но он не хочет. Намного интереснее наблюдать за тем, как хмурится Ноа, как вздыхает и обречённо смотрит на свои карты. Блефует или наоборот, искренне не может сдержать разочарование.              Ход за Лестером. Варианта два: если Ноа не сможет отбиться, то он влегкую побеждает. Но если отобьётся и атакует не той мастью, что у Лестера, то это провал. Каков шанс?              Ему так же волнительно, как и на площадке. Там мяч отбивает ритм, здесь ― собственное сердце. Лестер склоняется над своими картами, смотрит на Ноа исподлобья: пристально, словно пытаясь просканировать его масти и козыри.              Они ведь даже на кон ничего не ставили, откуда такой азарт? Только из-за оппонента, возможности показать Ноа, что он чего-то да стоит?              Лестер выкладывает валета червей. Ноа дёргает уголком губ, морщится, потом всё же отбивается козырем. Чёрт. Не дама. Не подкинешь.              Карты уходят в биту, Лестер скрещивает пальцы за спиной.              И… это не пики. Не в масть.              Как бы это ни было унизительно ― особенно в компании, где половина нормально играть не умеет, ― Лестер проигрывает. Он отшвыривает карты, встаёт на ноги и одним глотком допивает свою банку, пытаясь унять раздражение. А смог бы он почувствовать триумф, если бы обыграл Ноа? Смог бы насладиться победой, смотря на разочарованное лицо человека, который ему охренеть как нравится?              Лестер не успевает ответить самому себе, потому что после сигнала телефона наконец вызволяют Киру и Ника. Кажется, они даже нашли, что обсудить. По крайней мере, Кира больше не выглядит так, словно её сейчас стошнит от общества Ника.              Игра в эти семь минут, как и вся вечеринка, вдруг очень наскучивает Лестеру. Он дожидается, пока выберут следующую пару: это снова Дмитрий и… Ян, а потом отходит к окну, прижимается лбом к прохладному стеклу с закрытыми глазами и молча слушает, как грохочет музыка, как весело переговариваются его товарищи. И внезапно чувствует себя самым одиноким человеком на Земле.              ― Жаль, что мы не на раздевание играли, ― раздаётся рядом знакомый до боли голос. Лестер осторожно открывает один глаз и косит в сторону: да, уставший разум его не обманул ― это Ноа. Стоит рядом и, кажется, даже улыбается.              А потом до Лестера доходит. Что он сказал? Жаль, что они играли не на раздевание? Ноа что, хотелось, чтобы Лестер стянул футболку? Да он прямо сейчас… Потом ему запоздало приходит в голову ещё одна мысль: может, он просто хотел посмотреть на его унижения? Собственное эго так подпитать?              Он тут же поникает. Вполне вероятно.              ― В таком случае радуйся, что не ты проиграл. Кому охота на такого дрыща смотреть.              Пресвятая дева Мария, что он несёт? Лестер кусает себя за губу, чтобы не сморозить ещё что-нибудь. Кому охота? Ему, конечно! Он бы смотрел на Ноа в любом варианте. Без одежды, конечно, предпочтительнее.              Ноа вздрагивает, словно его ударили.              ― Ну ты и мудак, ― и уходит обратно.              Дерьмо. Странно ли будет, если Лестер кинется за ним и станет вымаливать прощение на коленях? У него слишком часто слова идут вперёд мыслей.              Он оборачивается через плечо, чтобы увидеть, как возвращается Дмитрий. Ян идёт чуть позади, поправляя эластичные бинты, съехавшие с рук, ― растянул мышцы на игре. На запястье у него алеет красный след, словно сильно сжимали пальцами.              Ну и ну. Что у них произошло? Дрались, что ли, в тесном шкафу? Лестер фыркает, представляя картину. Как бы он ни пытался, так и не смог понять, что между этими двумя — было и есть. Они, очевидно, давно знакомы. И что-то серьёзное, неприятное их связывает.              ― Давайте последний раунд, ― говорит Грег. ― У меня завтра с утра контрольная, хотелось бы немного поспать, а мне ещё дом прибирать после вас, придурков.              Лестер неохотно садится в круг. Какой смысл? Он хочет только вернуться домой и провалиться в беспамятство сна, а на следующий день пойти на тренировку и забросить пару данков.              Размышляя о тактике игры, он бездумно смотрит, как вращается бутылка. Пролетает его раз, другой… И останавливается. Прямо напротив. Смотрит своим горлышком, как дулом пистолета.              Твою ж мать. Ему выпали семь минут в раю.              Он игнорирует чужой свист и только молча смотрит, как Ян снова раскручивает бутылку.              Лучше всего — если не с Ноа, конечно — будет оказаться в шкафу с кем-то из сокомандников. Тогда они просто поболтают про игру, пытаясь хоть как-то удобно уместиться и не вынести плечами заднюю стенку. Ни с кем из девчонок Лестер проводить эти семь минут не хочет. Хотя с Анной, если что, они всегда найдут тему для разговора. Пожалуется на то, какой он дурак и как в штыки воспринял двусмысленную фразу Ноа.              Кажется, весь мир замер, а бутылка всё вращается и вращается. Может, они изобрели вечный двигатель? Вселенная настолько хочет, чтобы Лестер страдал от неустроенности своей личной жизни, что позволила нарушить свои фундаментальные законы термодинамики?              Он уже думает встать и уйти, сказать, что ему надоело, но видит, что на него смотрит дно бутылки. А значит… Горлышко указывает прямо напротив. На Ноа.              Лестер слышит, как оглушительно грохочет его сердце. Чувствует, как под тонкой футболкой проступает испарина. Он спит? Ему снится лучший, невозможный сон?              Чёрт, чёрт! А если Ноа сейчас откажется?              Но Ноа только немного удивлённо смотрит на бутылку, а потом — на него. И что это… торжествующая улыбка? Он поднимается, складывает руки на груди и кивает на выход: мол, ну ты идёшь? Лестер чувствует себя быком на привязи. Или крысой, которая завороженно идёт на губительную мелодию флейты крысолова.              Он переводит взгляд на Анну: та подбадривающе подмигивает.              Ладно. Отставив недопитую банку — какая она уже по счёту? — он вытирает вспотевшие ладони о джинсы, встаёт и выходит из комнаты в коридор, застеленный жёсткой светло-коричневой дорожкой. Да, он разглядывает ковёр, потому что не может поднять голову.              Грег стучит его по плечу.              — Чувак, ты как? Тошнит, что ли?              Если бы. Всё опьянение как рукой сняло, и в мозгах теперь кристально чисто и пусто.              — Нет, — выдавливает он.              — У меня там вещи, станет плохо — выйди из шкафа, окей?              Ноа хмыкает от получившегося каламбура. Лестер из шкафа выходить не собирается — ни в прямом, ни в переносном смысле. Кому надо, и так знают о его предпочтениях. Точнее, об их отсутствии.              — Окей, — ухмыляется он, и все волнение пропадает мгновенно. Смотрит на Ноа: — Ну что, солнце, готов испытать настоящие семь минут в раю?              Ноа закатывает глаза, но его щеки едва заметно краснеют. Значит, даже самые дурацкие подкаты бьют в цель? А Лестер в них мастак, между прочим.              Он галантно приоткрывает дверь шкафа, притаившегося в глубине комнаты, и едва сдерживается, чтобы не подать руку.              — У вас семь минут. Время пошло, — говорит Грег, но его голос раздаётся так далеко, словно из другой галактики.              Ноа залезает первым, жмётся к стенке. Лестер пригибается, чтобы не снести вешалки со шмотьем, и тоже забирается внутрь шкафа. Он довольно просторный, но двум половозрелым мужчинам всё равно тесно. К тому же, Лестер не собирается держать расстояние.              А ещё здесь темно. Из дверной щели пробивается едва заметная, тонкая полоска света — ложится Ноа на переносицу и лоб. Но Лестер знает его лицо в мельчайших подробностях, ему свет вовсе не нужен, чтобы представить, как кривятся губы от перспективы провести с ним столько времени в запертом пространстве.              — Кхм, — откашливается Лестер, чувствуя, как стремительно утекает время. Он так мечтал об этом моменте, а теперь… понятия не имеет, как начать разговор, что сделать. — Надеюсь, я не самая плохая партия для тебя в этой игре.              Они никак не касаются друг друга, что довольно трудно. Даже сдвинутые к противоположной стене, плечики с одеждой заставляют нагибаться. Поддавшись, Лестер упирается ладонью рядом с головой Ноа, чуть склоняется к нему, всё ещё выдерживая дистанцию. Хотя знает Бог, как ему хочется уничтожить последние миллиметры между ними, сплавиться в одно целое…              Так, его заносит. Ноа уже что-то ответил или нет? Сколько минут у них осталось?              — Знаешь, — голос Ноа звучит хрипло, сдавленно. Запуская целый табун мурашек по спине. — Я не против твоей компании, честное слово.              — А если я начну приставать к тебе?              Лестер решает, что можно отпустить себя. Если не попробует сейчас — будет жалеть всю жизнь, даже если получит категоричный отказ.              — Это угроза или предложение?              Ноа, судя по всему, снова скрещивает руки на груди и задирает подбородок. Бросает вызов.              — Предложение, — онемевшими губами отвечает Лестер. Ему становится нестерпимо жарко, словно шкаф окружён десятью радиаторами. Теперь ему можно поцеловать Ноа? Положить ладонь ему на шею, притянуть к себе?              — Даже в самых дурных своих мечтах я не думал, что однажды мы окажемся запертыми в шкафу.              Лестер хочет спросить: так ты мечтал обо мне? Но вместо этого говорит:              — А ты представь, что на Земле наступил апокалипсис, мы одни из немногих выживших и прячемся в этом шкафу, потому что… ммм… на нас охотятся поехавшие крышей культисты. И хотят съесть. Поэтому надо придумать, как скоротать время до вечера.              — Господи, ты такой дурак, — тихо смеётся Ноа. Искренне, без капли привычной надменности. И Лестер знает — этот смех принадлежит только ему. Он посвящен ему, его шуткам.              — Так что предложишь?              — Есть одна идея.              Ладонь Ноа обжигающим клеймом ложится на грудь Лестера и, сминая футболку, ползёт вверх, к ключице и на шею. А потом тянет его к себе.              От нервного напряжения Лестер едва не падает — ноги становятся ватными. Он осторожно кладёт свободную руку на плечо Ноа, наклоняется ещё ниже, неотрывно смотрит на то, как полоса света пересекает чужие губы.              Он, словно пёс у полной миски, ждёт команды. Вдруг понял неправильно? Вдруг Ноа просто хочет сказать ему что-то?              И тут Ноа, обхватив обеими ладонями его лицо, прижимается ближе и… целует. Он так близко, что оправа очков неудобно врезается в щёку. Одной рукой Лестер пытается удержать их, распластав ладонь по стене, а другой стискивает талию Ноа. Приоткрывает рот, позволяя целовать себя с языком. И чувствует, как от восторга и возбуждения начинает терять контроль.              Ноа ведёт себя именно так, как представлялось в фантазиях и снах — да, Лестеру с некоторой периодичностью снятся подобные сны, и он не собирается это утаивать. Под личиной саркастичного умника скрывается огненный темперамент, который раньше Ноа показывал только в перепалках. Он давит Лестеру на челюсть, заставляя открыть рот шире — словно пытается влезть поглубже в глотку, исследовать его вдоль и поперёк.              Эта властность ужасно возбуждает. Не отрываясь от чужих губ, Лестер трясущимися руками пытается вытащить края его рубашки-поло из-под ремня брюк и терпит поражение, недовольно мычит, пытается снова. Ноа совершенно не помогает, только толкается бёдрами к его руке, заставляя мысли сбиться в беспорядочный ком.              Наконец рубашка поддаётся, ткань — без треска, к счастью, — позволяет запустить руку под неё, коснуться прохладной кожи. Самому же Лестеру кажется, что у него поднялась температура, а от плеч валит пар. Он осторожно гладит поджарый живот Ноа — не ест ведь ничего, питается одними математическими теоремами, умник, — подлезает пальцами под край брюк, а потом… отстраняется.              Ноа, который до этого усердно вылизывал ему рот, фыркает.              — Что? — хрипло спрашивает он.              Одного звука его голоса достаточно, чтобы подкосились колени и возникло непреодолимое желание поцеловать его снова. Но Лестер проявляет невиданную выдержку.              — Подожди, — выходит сбивчиво и непонятно.              — Ну что ещё? Ты забыл рассказать, что у тебя жена и дети?              Лестер давится смехом. Ноги его не держат: наваливается на Ноа и упирается лбом в стенку шкафа. Тот обхватывает его руками за торс и медленно — успокаивает, что ли? — гладит по спине. Чёрт, почему он… такой?              — Нет, я просто… — Лестер вздыхает, пытаясь соскрести разбежавшиеся слова с уголков своей черепной коробки. — Извини, я такой дурак! — Ноа смеется; он явно согласен. — Просто хочу всё прояснить. Ты мне уже давно охренеть как нравишься. Я хочу быть уверен, что это всё, — он замолкает, пытаясь придумать, как охарактеризовать всё «это». — Не эксперимент для тебя. Не повод посмеяться надо мной потом. В этом случае давай просто дождёмся конца таймера и не будем вспоминать.              Несколько мучительных мгновений Ноа молчит — и Лестер чувствует, как огромный комок тревоги застревает в горле. Он, кретин, опять всё испортил. Наслаждался бы и дальше их внезапной близостью, нет же, его на честность и искренность потащило.              — Господи, — наконец сдавленно говорит Ноа. — Ты действительно такой дурак.              Он отворачивает голову, прижимаясь виском к стенке.              — Я прихожу на каждую твою игру.              — Ребята из команды — твои друзья, — парирует Лестер.              На самом деле это не так. Ноа не общается близко ни с кем из парней. Скорее, с ними общается Лэйн… которая общается с Ноа. Слишком много слова «общается», да? Кажется, Лестер начинает сходить с ума от смеси возбуждения и шока.              — Я выучил эти чёртовы баскетбольные приёмы! Джамперы, данки, даггеры! Только ради того, чтобы понимать, о чём ты говоришь!              — Да ты никогда не говорил со мной о баскетболе! — возмущается Лестер. Стоит зайти в компании разговору о баскетболе, Ноа делает вид, что ему намного интереснее разглядывать стену.              — Потому что ты меня вечно избегаешь, идиот.              Это отчасти правда. В его присутствии Лестер чувствует себя умственно отсталым, у которого ещё и слюни изо рта капают. Так что обычно он предпочитает любоваться издалека; или быстро бросать абсолютно неуместный комплимент и убегать за горизонт до того, как Ноа полыхнет. Да уж, герой-любовник он только на словах.              — Я специально завалил контрольную по математике, чтобы вместе с тобой ходить на дополнительные занятия.              — А… — Лестер замолкает, потому что не может придумать контраргумент. Они действительно ходили на эти занятия только вдвоём. Миссис Джонс давала им распечатки заданий и уходила на обед, оставляя в кабинете наедине.              Ноа тогда очень сильно помог ему с разбором непонятной темы — да и вообще они удивительно мирно провели эти четыре занятия по часу в неделю, решая задачи и беззлобно переругиваясь.              Так это было специально?              — Зачем? — только и может спросить он. Губы пересохли и совершенно не слушаются.              — Потому что ты мне тоже нравишься, Лестер.              Неизвестно, что шокирует больше: то, что Ноа назвал его по имени, а не обзывательством, или его признание.              Ноа, глубоко вздохнув, съезжает по стенке шкафа вниз, словно, высказав всё наконец, он лишился последних сил. Лестер опускается рядом мгновением позже — ну, как рядом. Ему приходится нависнуть над Ноа, опереться коленями между его разведённых ног.              Он не знает, что сказать. Ему одновременно хочется признаться в любви размером с их галактику, вытащить Ноа из шкафа и забрать к себе домой навечно, ну, или хотя бы поцеловать его. Ладно, последний пункт можно выполнить уже сейчас.              Так что Лестер целует его, неудобно изгибая спину. Места мало; ногам мешают коробки с обувью, выстроенные башенкой, сверху свисает шмотьё Грега, но, признаться честно, этот шкаф кажется лучшим местом на Земле. Потому что дурацкие чувства, в которых он сам себе долгое время не мог признаться, оказались взаимными. Потому что он может целовать Ноа, зная, что это лишь начало чего-то охренительно важного, что они не разбегутся после тусовки, забыв друг про друга, как было у него раньше со всеми интрижками.              Ноа чуть толкает его в грудь, заставляя отстраниться, потом ёрзает, пытаясь устроиться поудобнее.              — Не зря ты занимаешь позицию тяжёлого форварда, — бормочет он, но судя по тону, он всем доволен.              Лестер пропускает его слова мимо ушей: он смотрит только на то, как тянется между их ртами ниточка слюны. И это такое крышесносное чувство, что у него все органы перекручиваются, а джинсы становятся слишком тесными. Больше всего на свете — кроме Ноа, конечно, — ему хочется расстегнуть ширинку.              А ещё хочется чётко видеть выражение лица Ноа: как съехали его очки, как покраснели щёки, как блестят глаза. Видеть его реакцию на прикосновения в разных местах, найти эрогенные зоны. Выучить его тело досконально: и рассыпанные по ключицам родинки (Лестер однажды видел его в раздевалке обнаженным по пояс и ещё долго мастурбировал на этот образ — и нет, ему не стыдно), и шрамы на пальцах — Ноа вечно резался бумагой, — и каждый дюйм его кожи.              Звучит всё это так, будто он маньяк. Но Лестер чувствует себя хуже подростка в пубертате, тенью следующего за своим объектом обожания.               Ноа вновь тянется к нему сам, долго, сладко целует, потом кусает за нижнюю губу — это совершенно не больно, но раззадоривает только так. Лестер в отместку кусает его куда-то в район шеи и двумя руками пытается расстегнуть ремень, что в их позе не так уж и удобно.              Наконец пряжка поддается, вжикает молния брюк — стрелки на них точно помнутся, — и Лестер гладит кожу живота Ноа, подцепляет пальцами резинку его белья.              — Хочешь, отсосу тебе? — внезапно предлагает он, дурея от собственной смелости. Он ещё ни разу такого не делал — весь опыт с парнями ограничивался взаимной дрочкой.              Ноа издаёт странный звук, словно захлёбывается.              — Хочу, — быстро говорит он и перехватывает руку Лестера, решившего перейти к активным действиям. — Но не сейчас.              — Почему?              — Я не успею, — едва слышно за шумом крови в ушах шепчет Ноа.              И эта формулировка выбивает почву из-под ног. Не «Скоро кончится время», а «Я не успею». Так, значит, Ноа из тех, кто может выдержать долгий марафон? И определённо придётся постараться, чтобы довести его до оргазма.              Что ж, Лестер любит вызовы. И у них действительно осталось совсем мало времени — кажется даже, что прошло несколько часов с тех пор, как они забрались в шкаф.              Чёрт, и зачем только тратили время на разговоры? Очевидно ведь было, чего они оба хотят. Хотя нет… Лестеру вообще ничего очевидно не было: как он столько времени не замечал, что тоже нравится Ноа? Как пропустил все сигналы?              А теперь они не успеют довести друг друга до разрядки — придётся возвращаться к компании с пережатыми ремнем стояками. То ещё ощущение.              — Давай смотаемся с вечеринки, — тут же выдаёт Лестер, как только мысль возникает в голове, не успев её толком даже обдумать. — Пойдем ко мне.              — Давай, — моментально соглашается Ноа, и этот быстрый ответ так будоражит, что Лестер вновь целует его, сминая в руках край рубашки, вытянутой из брюк.              Они оба тяжело дышат, сталкиваясь зубами и языками, словно два голодных зверя. Ещё немного, и обязательно осквернят этот шкаф. Вряд ли Грег будет в восторге.              Наплевав на всё, Лестер вновь запускает руку в брюки Ноа, под мягкую ткань боксеров и касается… Вот дерьмо, он ведь даже не спит, а наяву трогает главного умника университета, язву и отличника за член. Он такое даже представлять раньше не смел.              Ноа цепляется за его плечо, как утопающий за плывущую мимо ветку. И с его губ срывается восхитительный, — лучше всей музыки в мире, — тихий то ли вдох, то ли стон.              Кажется, он почти готов забыть, что говорил ранее про то, что «не успеет».              И, конечно, именно в этот момент в дверь шкафа быстро стучат. Лестер, собираясь игнорировать всех, целует Ноа под челюстью, но тот отталкивает его.              — Эй, мальчики, — это Анна. Слава Богу, она точно не будет резко открывать дверь. — Мы немного забыли про вас, и вы просидели дольше положенного.              Серьёзно? Так вот почему эти семь минут длились настолько долго. Но с другой стороны — пролетели в один миг.              Они оба молчат, напряжённо глядя в глаза сквозь темноту.              — Слышите? Вылезайте давайте, нам незапланированные беременности не нужны.              Лестер хмыкает, а потом его разбирает истерический смех. Он утыкается Ноа в плечо, согнувшись до боли в пояснице, и плечи дрожат, как старая стиральная машинка из прачечной на углу.              — Сейчас, Анна, — ровным тоном громко говорит Ноа, но всё его спокойствие фальшивое: доказательство прямо под рукой у Лестера. В прямом и переносном смыслах. — Слезь с меня, — шепчет он уже едва слышно.              — Не хочу.              Но подняться приходится, путаясь в чужой одежде. Ноа спешно застёгивает ширинку, поправляет поло. Лестер не может удержаться от того, чтобы положить руку ему на талию и быстро поцеловать. Как обещание большего.              После полутьмы шкафа свет лампы бьёт по глазам. Анна стоит у стены, скрестив руки под грудью, и ухмыляется.              — Как так вышло, что вы не уследили за временем? — спрашивает Лестер, пытаясь пригладить торчащие во все стороны волосы. Он боится даже представить, как выглядит со стороны.              — Я забыла поставить таймер, — Анна пожимает плечами и невинно улыбается.              Вот именно поэтому он её и любит.              За спиной кряхтит и ворчит Ноа — он из шкафа едва не вывалился, зацепившись ногой за коробку с кроссовками. Анна пристально смотрит ему куда-то в район шеи и расплывается в широкой, довольно жуткой улыбке.              Лестеру даже поворачиваться не надо, чтобы понять, что привело её в такой восторг: след от укуса. И, возможно, в пылу он оставил пару засосов… Ноа его убьёт. Зато будет пару дней носить только водолазки, а это весьма возбуждающее зрелище.              — Не хочу даже знать, чем вы занимались, — смеётся Анна. Но на самом деле она хочет. И позже выслушает обе стороны.              Лестер кидает взгляд через плечо: Ноа трёт шею и безуспешно пытается поправить когда-то тщательно уложенные волосы.              — Слушай, — он снова поворачивается к Анне. — Прикроешь нас? Мы собираемся свалить.              Ноа только вздыхает. Сокрушается о разрушенном образе? Вот только Анна явно в курсе о всех его симпатиях — в её компании можно не притворяться, что они друг друга раздражают.              — Окей. Будете мне должны.              Она помогает Ноа привести волосы в хоть какое-то подобие порядка, а потом обнимает их по очереди, не в силах сдержать своих чувств.              — Я так рада за вас, ребята.              — Прекрати, — говорит Ноа, шутливо пихая её в плечо. — Никаких розовых соплей, понятно?              А как им теперь вести себя на людях? Они теперь встречаются или что? Может ли Лестер называть Ноа своим парнем? Или ещё нет? А когда можно будет?              От этих мыслей кажется, что у него сейчас вылезет аневризма. Слишком накручивает себя. Просто нужно спросить Ноа… и действовать по ситуации. Желательно запереться с ним в спальне и никуда не выходить до следующего утра.              А если Ноа не по душе такое быстрое развитие отношений? Может, ему теперь нужны месяцы ухаживаний и целомудренные поцелуи? Кажется, Лестер слишком мало знает о том, как нужно себя вести. Как будто у него была возможность научиться в череде недолгих связей.              Должно быть, у него на лице отображается смесь паники и растерянности, потому что Ноа подходит ближе и берёт его за руку. Переплетает их пальцы и мягко сжимает: мол, я здесь, всё хорошо.              И это работает лучше любого успокоительного. Все тревожные мысли тут же вылетают из головы, и Лестер думает только о том, как хочет снова поцеловать Ноа — только теперь при свете, чтобы увидеть его реакцию во всей красе.              — У меня там телефон остался, — вдруг вспоминает Ноа. Лестер рефлекторно проверяет свой — спокойно лежит в заднем кармане джинсов.              — Я принесу, спускайтесь и ждите внизу.              Анна — лучшая из женщин, честное слово. После мамы, конечно. Лестер посылает ей воздушный поцелуй и осторожно просачивается в коридор, таща Ноа за руку.              Комната, где ждут остальные — хотя не факт, что ждут, учитывая то, как они про них забыли с лёгкой руки Анны — прямо напротив и нужно не попасться на глаза. Они словно в очень бюджетном фильме про шпионов.              К счастью, ни одна половица не скрипит под их осторожными шагами. Лестер не смотрит назад, только крепче сжимает руку Ноа — словно, обернувшись, он потеряет его, как Орфей — Эвридику.              У входной двери, пока Ноа натягивает тонкую куртку — вечно мёрзнет, хотя на улице 65 градусов, Лестер разглядывает его жадно и пристально. Потом, не сдержавшись, обнимает за талию и прижимает к стене.              — Фол за блокировку игрока, — ухмыляется Ноа, накручивая на руку край его футболки.              — А разве мы играем?              Лестер склоняется чуть ниже — от волос Ноа так приятно пахнет шампунем. Прижимается губами к его виску, щеке… Ноа поворачивает голову навстречу.              Как теперь бороться с постоянным желанием его целовать? Как удержать себя от прикосновений на совместных занятиях?              — Нет, конечно, — выдыхает Ноа прямо в губы. — Всё серьёзно.              Лестер наклоняется ещё, уничтожая оставшиеся дюймы между ними…              — Кхм, — раздаётся от лестницы.              Первую мысль — отпрыгнуть и сделать вид, что они ничем таким здесь не занимались, — Лестер отметает, только слегка поворачивает голову. Все оставшиеся в доме — его друзья, и в какой-то момент им всё равно придется рассказать о них с Ноа. Чёрт, он правда теперь может говорить про себя и Ноа «мы»?              Это всего лишь Анна. Поправляет очки и улыбается.              — Кстати, только вспомнила, что Ян должен мне двадцатку.              — Вы что, спорили на нас? — Ноа выворачивается из рук Лестера и возмущённо упирает руки в бёдра.              — Там было несколько ставок. Одна уже сыграла, — пожимает плечами Анна. — Потом расскажу. На, твой телефон.              Ноа быстро проверяет экран и убирает телефон в карман куртки.              — Что ты им сказала про нас? — Лестер приобнимает Ноа и успокаивающе гладит по плечу. Тот чуть подаётся назад.              — Что тебе стало плохо, а Ноа согласился проводить до дома и проконтролировать, что ты не помрёшь.              Вот так и увядает слава заядлого тусовщика. Лестер ерошит волосы и вздыхает. Ничего не поделаешь — то, что ждёт его этим вечером, намного привлекательнее унылой вечеринки с сокомандниками.              — Спасибо за помощь. Прикроешь меня завтра, если опоздаю?              — Ну уж нет, — фыркает Анна, разворачиваясь к лестнице. — Скину конспект, — добавляет она и уходит наверх.              Лестер даже не успевает поблагодарить её и рассыпаться в комплиментах; впрочем, большинство Анна и так уже слышала.              — Я очень устал, — вдруг говорит Ноа. — Пойдем уже или ты собрался ночевать в прихожей Грега?              — Пойдём.              До дома Лестера им придётся идти пешком минут двадцать. А что они будут делать потом — не так уж и важно, потому что Лестера переполняет тихое, спокойное счастье. Возможность держать Ноа за руку сейчас важнее, чем возможность залезть ему в штаны (что этого он тоже очень хочет — отрицать не получится).              Признаться честно, Лестер очень боится налажать, поторопиться и отпугнуть Ноа. Поэтому он готов подождать. Но не слишком долго. Впрочем, Ноа и сам вряд ли станет тянуть, учитывая тот факт, что это он первым его поцеловал.              А пока… кажется, что семь минут в раю могут растянуться на целую жизнь.