мгновение перед рассветом

сынмин ждал его на стыке планет, там, где звёзды сливаются в одну линию, а пространство теряет форму. он стоял в мятой рубашке, щурясь от холода, сигарета в руке смотрелась изящно. кашель разрывал тишину пустоты. здесь, где заканчивается интернет, сынмин чувствовал себя ничтожной частью огромной вселенной. он смотрел вниз, в зияющую дыру цифровых сетей, среди которых мелькали фальшивые страницы, что прячут свое настоящее лицо за пикселями и экранами. но в этой бесконечности всё казалось бессмысленным. ему перекрывали воздух, не давали прохода назойливые компании, считавшие себя чем-то большим, чем просто кучкой глупых подростков. он всегда был тем, кого замечали только для того, чтобы подшутить или посмеяться. тихий, спокойный, с нелепыми очками на переносице, отстраненный и совершенно чужой. он не привлекал внимания, пока кто-то не решал, что его молчание — отличная мишень на сегодня. сынмин стоял в центре, окружённый шумной толпой, которая казалась слишком тесной, слишком агрессивной. он был словно потерянный остров в бескрайнем океане, далекий, маленький и одинокий. — решил спрятаться? думаешь, очки тебя защитят? — один из них сорвал с него очки и швырнул в сторону, разбив линзы о землю. ему хотелось кричать, вырваться, но сил не хватало. каждая секунда этого унижения растягивалась, превращаясь в вечность. ему оставалось только ждать конца. — чего молчишь? — ещё один толчок. сынмин вцепился в ремень своего рюкзака, опустив взгляд на холодный асфальт. — хватит… — его голос был тихим, почти умоляющим, но он только разогревал их интерес. — что? погромче, мы не слышим, — насмешливо передразнил один из них, толкнув его в грудь. сынмин оступился, спиной ударившись о холодную стену. злость, страх, беспомощность сжали его горло. он попытался уйти в сторону, но кто-то схватил его за руку, и резко дёрнул, так, что он потерял равновесие и упал на колени. — ты же всё равно ничего не скажешь, да? — слова резали по живому. люди любили пользоваться его молчанием. сынмин молчал, потому что знал — никто не послушает. он уже пытался. его слова тонут в равнодушии учителей, родителей, «взрослых». он слишком хорошо знал, как устроен этот мир: жертва всегда остаётся виноватой. чей-то удар пришёлся в живот. сынмин согнулся пополам, хватаясь за ребра, стараясь не упасть. но его толкнули сильнее. — что ты такой слабый? — смешки доносились отовсюду, и кто-то пнул его по ноге, заставляя совсем рухнуть на землю. пыль, холодный асфальт, пронзительная боль — всё слилось в один глухой гул, а удары всё продолжались. он не плакал. он знал, что слёзы сделают только хуже. он терпел, молчал, переживал всё внутри, как всегда. но каждый раз его молчание становилось чуть тяжелее. его худощавая фигура, слабый голос и робкие попытки защищаться только подливали масла в огонь. на белоснежной рубашке отпечатывались следы чужой подошвы, с брови текла тонкая багровая струйка, его губа была разбита, оставляя на языке солоноватый привкус. боль пульсировала, но сынмин лишь сжал челюсти, стирая кровь рукавом. трудно дышать, когда проволки гнут прямо в живот. до выпуска осталось дотянуть целых два года, невыносимый срок. в какой-то момент всё прекратилось. они ушли, оставив его лежать на земле. их смех ещё звучал вдалеке, а сынмин остался один. с трудом поднявшись, он сидел на холодной земле, тяжело дыша, пытаясь собрать разбитые очки. злость и обида разгорались внутри него, как необъятный пожар. сынмин не обнаружил телефона в кармане, он оглянулся и нашел его недалеко от себя, точнее нашел он уже просто осколки. сколько же потерь он понёс сегодня? он не любит всех этих людей, которые считают, себя лучше других. сынмину хочется только покоя. он выдохнул глядя в пустоту, словно искал глазами невидимых наблюдателей. на улице похолодало. он ждал чанбина уже слишком долго. всю свою жизнь, казалось, он только и делал, что ждал. ждал, когда он появится и спасёт его. но вот сынмин здесь, сидит на асфальте, мёрзнет один во вселенной, где нет ничего, кроме холодных звёзд и гулкого эха. он дрожал от холода, который казался не физическим, а чем-то гораздо большим — чем-то, что замораживало его изнутри. сколько ещё он должен был ждать? время здесь не имело значения, но ожидание превращалось в пытку. он поймал себя на том, что горячие слезы обжигали щеки. за спиной послышался голос, тёплый, знакомый, словно свет среди тьмы: — мой мальчик, не надо слёз. сынмин обернулся. всё такой же, как в его воспоминаниях — уверенный, большой, настоящий. тот, кто мог удержать вселенную от распада, просто взяв его за руку. сынмин замер. слёзы с новой силой побежали по щекам. — …ты опоздал, — пробормотал он, голос предательски дрожал. чанбин сделал шаг вперёд, приблизился, и обнял его, утирая солёные дорожки на лице. тихое «прости» слетело с его губ. и сынмин простит. — у меня некрасивые глаза, спрятанные за нелепыми очками, некрасивая душа… я это знаю, и все это знают. а ты просишь говорить обратное, — бормотал сынмин, отводя взгляд. чанбин молчал. его пальцы бережно касались чужого лица, стирая следы слёз и боли. он нежно поцеловал разбитую скулу, затем губу, словно пытаясь забрать всю горечь на себя. — глупости не говори, — наконец прошептал он. — ты красивый. ты — мой. сынмин сидел напротив чанбина, с опущенной головой словно боялся встретиться с его глазами, на той же холодной земле. синий лёд во взгляде — пепельный и злой, его голос звучал тихо, в каждом слове чувствовалась усталость. — ты же видишь мою боль. он поднял голову, и в тусклом свете на чужом лице на мгновение промелькнула дрожь, в этих словах он отдавал что-то сокровенное. — но по весне… — он сделал паузу, переплетая свои пальцы с чужими. — по весне я оттаю заново. чанбин любил подолгу смотреть на него молча, рассматривать родинки, длинные ресницы, аккуратный нос, тонкие губы. он был прекрасен. глаза сынмина смотрели прямо в ад, отражая тёмную бездну. он сам был словно в аду. карие глаза манили, в них хотелось утонуть, навсегда, безвозвратно. — подойди, — его голос звучал тихо, но маняще. — познакомлю с сатаной. — на губах появилась улыбка. чанбин ловил себя на том, что часто не понимает его слов, но слушать приятно — с вином или водой — продолжил он, склонив голову, словно приглашая в игру, где не будет победителей. — мы будем рады, очень искренне. слова звучали как вызов, как отголоски души, спрятанные под маской холодного спокойствия. чанбин никогда не приходил, когда сынмина окружали люди с фальшивыми масками вместо лиц. но он бы потерпел, пока после этого чанбин приходит и утешает его. — я с тобой, но я один, и ты мой худший кошмар, который как солнечный луч ранит меня насквозь - на зрачках сияют трещинки, в этом тёмно-карем лесу мерещится что-то страшное. у сынмина кровь из носа, а чанбин слеп. таково его проклятие, он словно не видит минусов, недостатков в младшем. сынмо вечно злится и болит, а у чанбина огромное сердце. всё начиналось с привета. сынмин пинал камень по пути домой, не обращая внимания на холодный ветер, пробирающийся под воротник. в том году снег для него выпал чёрного цвета, грязный, тяжелый. чанбин появился из-за угла незаметно, будто собрался из теней и пылинок. небольшой камушек прилетел прямо ему в бедро, когда сынмин решил приложить немного больше усилий. — привет? — чанбин с ухмылкой глянул на младшего, который еле волочил за собой рюкзак на спине. сынмин смутился, пытаясь поправить на переносице сломанные очки, он лишался их довольно часто, обидно. — всегда камнями в незнакомцев кидаешься? — его голос был одновременно насмешливым и дружелюбным, что только усиливало неловкость. — случайно. — пробормотал сынмин, взгляд его метался то на камень, то на свои ноги. чанбин усмехнулся чему-то в своей голове. хотелось уйти, но его ноги, словно укоренившись в землю, не двигались. он чувствовал, как щёки начинают гореть. — я… не хотел. — выдавил он, всё ещё избегая чужой взгляд. — слушай, а пойдём в кино, там сейчас безлюдно и тихо, — предложил чанбин, засунув руки в карманы. время было уже позднее, домой не хотелось, но доверять прохожему было очень глупо. — мы даже не знакомы — странно, но сынмин не чувствовал напряжения, хоть и был насторожен к людям. — по дороге и познакомимся — чанбин кивнул в сторону дороги, будто предложение о дружбе не требовало размышлений. сынмин лишь пожал плечами, не зная, что ответить. всё это внимание, такая лёгкость и уверенность чанбина, были для него чем-то новым. сначала хотелось отказаться, но что-то в голосе старшего не оставило ему выбора. он поддался незнакомцу, смешивая тени на асфальте. на кассе девушка странно посмотрела на них, когда сынмин попросил два билета на последний ряд. её брови чуть приподнялись, будто она не могла понять, зачем двое парней собираются смотреть мелодраму, где даже постер был слишком розовым. но она лишь молча протянула билеты. в зале было действительно пусто, кроме них — ни души. когда свет погас, экран замерцал. но вместо того, чтобы следить за сюжетом, они начали ловить картинки друг в друге. выражение глаз, как дрожат ресницы в свете экрана, как уголок губ дергается, будто хочет улыбнуться. фильм давно перестал иметь значение. в темноте кинотеатра было только это тихое волшебство — видеть друг друга так ясно, будто больше в мире ничего и не существовало. он не мог понять, как это произошло. менее часа назад они даже не знали о существовании друг друга, а теперь чанбин сидел рядом такой красивый, и смотрел на него. — ты всегда так? — вдруг спросил сынмин, бросив на него осторожный взгляд. — как? — Чанбин оглянулся, его лицо расплылось в знакомой уже улыбке. — начинаешь говорить с незнакомыми людьми, — сынмин тонул в смущении, ушки покраснели от внимательного, почти оценивающего взгляда. — конечно, — ответил чанбин так просто, будто это был самый очевидный в мире факт. — почему бы и нет? сынмин нахмурился. ему это казалось чем-то невероятным — такая лёгкость в общении, словно не нужно думать, что сказать или сделать. трещины на сломанных очках мешали взору, но в уцелевших частях он разглядывал чужое лицо с мягкими чертами. — это… странно, — наконец признался он, глядя вперёд, фильм был отстойным. — что странно? — новый друг продолжал смотреть на его профиль, казалось, ким даже ощущал тепло его тела. — мы знакомы меньше часа, но тебя это похоже не смущает? — он уже не слышал фильм, в его жизни никогда не было таких людей. им особо никогда и не интересовались, а этот парень продолжал делать шаги к нему на встречу. — ну, знаешь, время вообще странная штука. иногда и часа хватает, чтобы понять, что человек тебе подходит. — сынмин перестал дышать, растерянный его словами. в чанбине было что-то, что он никак не мог понять. уверенность? тепло? или его странная способность делать сынмина менее одиноким. по крайней мере у него появился друг. - я полный дурак, да? — струйки соленных слез обжигали щеки. он сам прекрасно знал ответ на свой вопрос. нелепое «да» выдохнули прямо в губы. чанбин целует нежно, трепетно, совсем невесомо, и его объятия кажутся воздушными, будто если надавить сильнее, он растворится. но в этих объятиях сынмин забывает всё всё всё. сколько времени прошло с их первой встречи? чанбин всегда приходил, чтобы утешить и приласкать, а сынмин плакал ему в плечо. мир был слишком жесток к нему. старший любил задавать странные вопросы, в неподходящей атмосфере. чанбин осторожно стирал кровь с его аккуратных рук. на улице было тихо, весь мир замер в ожидании ответа. — что? — голос сынмина дрогнул, и он посмотрел на старшего с недоумением. — любишь? — повторил чанбин, не отрывая взгляда от окровавленных пальцев. его голос звучал слишком спокойно для такого вопроса. — … нет. — «но жить без тебя уже не смогу» растворилось где-то в голове. его руки обвили чужую талию, голова расположилась в изгибе шеи. а чанбин знал продолжение его фразы, хотя мысли читать не умел. самое важное — найти что-то или кого-то, ради чего захочется дышать. сынмин сидел на подоконнике, вполоборота к чанбину, разглядывая ночной город. горьковатый дым от сигареты смешивался с атмосферой вечера. он перевел взгляд на старшего. — тебя уже не вытравить из моей головы, — он словно разговаривал сам с собой, мысли, которые он носил в себе долгое время пробивались наружу — ты въелся в кровь, как будто самый дешевый дым. чанбин, лёжа на старом диване, лениво наблюдал за сынмином, вокруг пахло сыростью и пылью. облупившаяся штукатурка квартиры создавала странное чувство уюта в своей заброшенности. потолок был покрыт трещинами, а в углу капал кран, но им было всё равно. он смотрел на сынмина, словно тот был центром его маленькой вселенной. чанбин приподнялся на локтях. сынмин в домашней, безразмерной футболке, с растрепанными волосами и сигаретой в руках выглядел волшебно. очки висели на переносице так низко, словно вот вот сорвутся и полетят вниз. — ты мой мальчик, красивей всяких фотографий. — пробормотал старший, едва слышно, но достаточно ясно, чтобы слова дошли до чужих ушей. — насилуй мою душу сколько хочешь, только не закапай кафель. сынмин сжал край подоконника, как будто держался за него, чтобы не потеряться в их странной близости. в этих словах было столько обречённой нежности. он отвёл взгляд, разглядывая мерцающий уличный фонарь, а чанбин, будто чувствуя это молчаливое напряжение, закрыл глаза, оставляя их в этой тяжёлой, но такой искренней тишине. если бы им пришлось умирать, то они бы держались за руки, лёжа в заброшенной квартире как на облаке. сынмин пересел на пол ближе к дивану, рядом валялся открытый маркер. не долго думая, чернила начали покрывать почти каждый открытый участок чужого подтянутого тела, как будто каждый штрих был частью незримой исповеди. «держаться за руки, встречая рассвет, держаться за руки во время расстрела», — начеркал сынмин на чужом запястье. чанбин нахмурился, читая эти слова. что-то в них кольнуло его глубже, чем он ожидал. — почему ты пишешь такое? — произнёс он, стараясь не показывать волнения. сынмин только рассмеялся, не обращая внимания на чужой укор. он поднялся с насмешливой улыбкой и нарочно усугублял ситуацию. — моя любовь, сегодня нам придётся умереть, а смерть придёт и будет смотреть в наши карие глаза. и будет гром, кислотный ливень, ядовитый мрак, когда я в тебя влюблялся, было примерно так же. — небо давит сынмину на ладони, а на его плечах был слишком большой груз. чанбин подвинулся ближе, глядя прямо в глаза. он видел в них всё — и страх, и боль, и отчаяние, которое никак не выдавало себя словами, скрытое за маской шуток. он не мог его расстраивать, не сейчас. вместо нотаций, он только тихо произнес. — если упадёшь первым, я буду нести тебя на руках. — его рука аккуратно коснулась испачканного маркером лица младшего. — ты красив, как последний выстрел, — сказал он, остановившись совсем близко к губам — только не бойся, от пули умирают быстро. сынмин замер. мир стих, оставив их двоих в этом хрупком моменте. взгляд блуждал по чужому лицу, то и дело падая на губы. свою первую любовь Сынмин ласково звал ненавистью. ненавистью к миру, к людям и к самому себе. она была черной тенью, преследующей его всю жизнь, шепча в ухо, что счастье — иллюзия, а жизнь — фарс. он презирал все таблетки от депрессии, отказывался от них, как от бесполезного утешения. дома было полно книг, просто завались — книги спасали его там, где химия не могла. но чаще всего он находил себя среди строк, где герой погибал. литературное месиво, в которых всё кончалось трагедией. это была пустота, окутанная иллюзией привязанности. сейчас он любил по-настоящему. не болью, не отчаянием, не слепой ненавистью. светом стал чанбин — его голос, касания, бесконечное терпение. с ним конец книги мог быть другим. может быть с чанбином летать — классно. на крыше, на рассвете, в чужом городе, без понятия, куда идти дальше. легко забыть обо всём, когда рядом он, смешной, громкий и светлый. они не чувствовали времени, не замечали пространства — было только их «здесь и сейчас», словно они вдвоем против мира. но однажды что-то серьезное остановит вас. что-то взрослое, тяжелое, как бетонная плита, что не обойдешь и не перелетишь. вы повзрослеете. взгляды, полные вопросов, нотации, ответственность — всё это придет внезапно и больно ударит по крошечному мирку, где можно было летать над облаками и творить глупости, где можно было искренне смеяться. вы осознаете, что это всё бред. и придется бежать. быстро, беспорядочно, подальше отсюда. сынмин уже не ребенок, но он всё равно любил играть. любил забивать на правила в этом мире, выдумывать свои и щекотать мироздание. взрослеть не хотелось. только чанбин его всегда за руку держит — как бы далеко они ни забрались. всё завершится твоей победой. горькой, тихой, но всё же победой. — держи меня под прицелом, я же опасен, — произнес сынмин, в его словах звучала насмешка, лицо было слишком близко, опасность заключалась в неземной красоте, которую замечал один чанбин. — я твой враг номер один, помечен пылью и краской. чанбин не отводил взгляда, не пытался подвинуться, лишь чуть сжал руку младшего, словно доказывая, что он рядом, даже если всё вокруг рушится. горячее дыхание обжигало. — ты ведь мой одуванчик, — почти шёпотом говорил старший, будто боясь, что слова растекутся в воздухе. — расцветший в груди и проросший всего меня насквозь. ты часть меня сынмини, как я могу тебя боться? сынмин хрипло посмеялся и мягко поцеловал парня в нос. — ну разве это не сказка? — чанбин только кивнул, зная, что в этом мире, в их сказке нет счастливого финала. — я бы умер за тебя. его избили в школе на перемене. лицо горело от боли, кровь капала на пол, смешиваясь с грязью. он больше не мог с этим справляться, а за спиной слышался знакомый голос — теплый, успокаивающий. «не бойся, мальчик мой, скоро всё закончится», — сынмин едва заметил, как тот подошел к нему. его слова останавливали мир, в котором сынмин пытался выжить. в комнате было тихо, только магнитофон шипел, выдыхая старый джаз. сынмин лежал в ванне, и думал, как было бы славно нырнуть с головой. чанбин сидел рядом, положив подбородок на холодный бортик. — мой сон — твои объятья, а мой космос — гематома, — тихо пробормотал сынмин, не глядя на него. его голос звучал отдаленно, словно это говорил кто-то другой. в ванной воздух был сырой, почти липкий, но, казалось, им обоим его не хватало. цветы, самые разные, пустят сквозь него корни. мелкие ромашки, колючие розы, дурманящие разум своей сладостью, фиалки и голубые васильки, самые теплые одуванчики, что цветут так быстро. они разорвут его грудь, в которой уже прятались 12 пуль. боль, страх, поцелуи — всё здесь смешалось, будто в клубке. на фоне играла мелодия — прерывистая, щемящая. сынмин даже не помнил, откуда этот старый магнитофон. словно он был здесь всегда, вместе с трещинами в кафеле. хотелось бы впечататься в стену, чтобы остаться дома. — кровь вкуснее красных вин, веришь? — голос сынмина дрогнул, голова плавилась в теплой воде, такая глупость слетала с языка. — верю — чанбин всегда поверит. сынмин снова на подоконнике, в окне темнеющий горизонт. его карие глаза ловили остатки умирающего заката, словно пытались удержать солнце в тех моментах, когда оно ещё было нежным и тёплым. луна в его лице больше не светила, только плакала. серебряные слёзы катились по щекам, прожигали кожу. они не касались его волос, но оставляли ожоги на сердце. чанбин сидел рядом на полу, облокотившись на холодную стену. он был словно старая песня — знакомая, вгоняющая в тоскливую ностальгию, а названия никак не вспомнить. ясное солнце влюбилось в луну, но рассвет луне висеть не даёт, каждый раз убивая её. чанбин, такой теплый и большой — как ясное солнце, подошёл ближе, обхватив руками плечи младшего, как будто хотел уберечь его от жестокой правды, что солнцу и луне никогда не светить вместе, не в этой жизни. как же больно им было друг друга любить. он приносил ему полевые цветы, рваные, смятые, но всё ещё живые. клал их на колени сынмина и мягко целовал. чанбин с неряшливым букетом в руках казался таким хрупким, словно прозрачный хрусталик. иногда сынмину мерещилось, что старший словно растворяется в воздухе. день угасал, за окном медленно вырисовывался силуэт луны. она жива, пока ее кто-то любит. сынмин разглядывает с балкона чужие окна и хмурые тени улиц, словно пытается вспомнить: где же его дом? в руках тлела сигарета, холодный ветер обжигал его лицо, он затянулся, выдыхая дым в густую тьму ночи. всё вокруг казалось неясным, размытым, как будто он смотрел на мир сквозь мутное стекло. — не замёрз? — голос, знакомый до боли, прозвучал у него за спиной. сынмин даже не обернулся. он знал, кто это. тот же мягкий тембр, та же лёгкая ухмылка в словах, будто говорящий всё время шутит. — чанбин, — прошептал он, поднимая взгляд к небу. — я нуждаюсь в помощи. едва слышный шаг рядом, ощущение, что кто-то протянул руку к его плечу. — только я не спасу, я же не существую. — эхом раздалось в голове. он резко обернулся. балкон был пуст. тишина давила на уши, только шорох ветра и треск тлеющей сигареты. сынмин ждал его на стыке планет, там, где звёзды сливаются в одну линию, а пространство теряет форму. он чувствовал себя ничтожной частью огромной вселенной. сынмин летел вниз, в зияющую дыру цифровых сетей. в этой бесконечности всё казалось бессмысленным. на мгновение стало очень темно. в ушах звенела пустота. он приоткрыл глаза, щурясь от ослепительного солнца. сынмин оказался посреди поля, усыпанного одуванчиками. перед ним стоял чанбин. как в его воспоминаниях — уверенный, большой, настоящий. тот, кто мог удержать вселенную от распада, просто взяв его за руку. чанбин мягко улыбнулся ему, эта улыбка дошла до самых глубоких частей души, согревая каждый сантиметр. сынмин дождался.