футболка

– Все хорошо, Русь, все хорошо. – Кашин гладит его по затылку, прижимая голову к своей груди. Чувствуя себя до невозможности виноватым в слезах друга, в его дрожи и страхе в ответ на поправленную на спине футболку. Та задралась, пока они толкались за место на единственной подушке, и Даня, не думая, решил заботливо одернуть ткань вниз, закрывая открывшуюся кожу. Он делал это множество раз, и предположить, что все обернется в панику, в белеющие пальцы, вцепившиеся мертвой хваткой в его футболку или колени, до боли упирающиеся в его живот, он нисколько не мог. Тушенцов, как напуганый ребенок, пытался свернуться калачиком, упираясь в Кашина головой и позволяя себя гладить. Руслан помнит, как кухне мигала лампочка, пока кружка, нагретая кипятком, зло обжигала ладони. Глаза таращились в пустоту темноты, и хотя вокруг были привычные облезлые кухонные тумбы, какие стояли в каждой кухне со времен союза, а воображение, злорадствуя над памятью, вырисовывало перед собой все те же моменты и пустота в глазах была самым искренним страхом, выедающим изнутри, а руки тряслись, боязливо ощупывая синяки на ребрах, пояснице и ногах, на которых ему все еще виднелась фантомная потекшая, засохшая кровь, предательская ткань штанин не могла прикрыть их на бедрах до конца, обнажая бордово-фиолетовые пятна гематом. За стеной который вечер разносились пьяные крики соседей, но он не вслушивался, не хотел слушать и слышать, только поскорее убежать из дома, даже не забрав с собой свои скромные пару вещей на ночевку. Это Даня. Это Даня. Просто Даня. Одни и те же фразы крутились заевшейся пленкой, она совсем не хотела прокручиваться дальше и все-таки слетела, показывая наружу нутро из ярких воспоминаний чужих рук на бедрах и между ними, на спине и на животе. Фантомные прикосновения липкой грязью поплыли по телу, хоть их давно там и нет, но крупные руки будто снова удерживает колени, давят на ребра, закрывают рот. Кашинские лапы аккуратно поглаживают, стараясь ничего случайно не задеть, кажется, боясь еще сильнее Руслана. Он не хочет потом опять сидеть в своей ванной посреди ночи, выбивая воздух из легких. Не хочет проводить вечера, когда руки крупно трясутся, а кожа то синеет, то багровеет стабильно каждые 5 минут. Его вот-вот вырвет, и мерзкий кислый привкус уже чувствуется на языке. Голый торс и руки слепят. Большой палец с трудом проходится по выпуклым порезам и идея добавить туда новый кажется отличной. Потому что это все еще только его тело, а не мерзкого учителя. Потому что фантомная боль снова ломит кости, обжигает кожу и заставляет вывернуть из себя все съеденное, будто он вообще может есть. Огромные мясистые руки с мокрыми пальцами, потные и с запахом чем-то напоминающим перекись, потертая джинсовая рубашка с пятнами и мелкими прорехами, оскал и боль. Горячие ладони снова смыкающиеся на шее, вжимающиеся в кресло, приказывая особо не шуметь. Вскоре одна пробежит дорожку по груди, очерчивая погрызанными ногтями, пройдется по ребрам, оставляя своей хваткой синяки, надавит на живот, проскользнет по паху и схватит за бедро, поцарапав его внутреннюю сторону, вдавливая ногти до красных полулун. – Тушенцов, а как ты собрался в 9 классе сдавать мой предмет? Кто же тебя допустит с тройками? – ладонь сжимается уже на челюсти, не давая отвернуться и смотрит прямо в глаза, пока вторая заползает под резинку. И боль, боль, боль и боль, бесконечная и повсеместная, она охватывает пламенем в пояснице и бедрах, отдает в спину и замыкается на горле и прокусаном языке. Боль не пройдет долго-долго, даже когда он постарается как можно спокойнее улечься на полу в ванной, не позволяя себе стыдливых слез и рассматривая смуглые худые руки, усеяные браслетом из бордово-малиновых пятен. Лезвие касается кожи, вырисовывая будущие шрамы. Личный ад Кашина начался пару месяцев назад, и Даня, ему кажется, запомнит эту дату на всю жизнь, будет замечать ее каждый год своей жизни и видеть красным в любом календаре. – Ну, на 5-ку я бы насосал. – Привычная манера, улыбка тонких обветренных губ. Тушенцов стоял расстегнутый в середине марта, хотя все еще не таял снег, кроссовки были насквозь мокрые после долгой прогулки вместо уроков, а шапка попросту валялась где-то дома – ходить в ней не круто, а вот кепка, закрытая капюшоном, уже гарант ступеньки репутации среди таких же восьмиклассников. Оба подрагивали от холода около подъезда, разговаривая уже который час. – На 4 нет, на 4 я и сам могу. – Снова смеется, но не слышит смеха в ответ. – Русь, ну не смешно. – Кашин напускно морщится и закатывает глаза. Напряженно всматривается в свое окно, но на высоте 8 этажа рассматривает только, что оно закрыто. Мамы дома нет. Вальяжно закурив дешевую поштучку из ближайшего к школе ларька, где ему на слово верили, что он давно уже в десятом классе, парень зажал сигарету между большим и указательным пальцами. Он знает, так курят взрослые мужики и старшеклассники, прослывшие дегустаторами всей местной травы в районе, поэтому держать сигарету так – круто. Вообще каждая мелочь заставляет тебя думать, что тебе нужно одобрение твоей "крутизны", особенно когда тебе 15 и ты скрываешь, что слушаешь не только пацанский реп. – Ой отъебись, я в этом опытнее. Я ж не рыжий. – Тушенцов протягивает руку, ожидая сигарету, но получает только "пять". – А ты нерусский, боюсь тебе за отсос только 3 поставят. – Сигарета все-таки передается, а лицо друга становится напряженнее. – Да нет, 5 ставили. – Он невозмутимо закуривает, пока до другого не доходит суть шутки. – Чего? – Ну а ты как думал, схуяли я отличник? – Смешок, затяжка, взгляд снова уходит на соседнее дерево, на котором почему-то всегда висит пакет. Вообще у Кашина странный двор, и ему об этом ни единожды говорили, потому что в нормальных дворах на деревьях не висят ошметки пакетов, а нормальные люди не рассматривают их, когда "просто шутят". – Русь, ты че? – Голубые глаза высматривают, как друга легонько потряхивает, но, возможно, это потому что на дворе все еще март, а Руслан все еще светит белой футболкой под тонкой весенней курткой. – Да шучу я, дурак нахуй что ли? – Опять смех. Скрипучий, напряженный и застрявающий в горле. Непохожий на усмешку и близящий улыбку к оскалу, тяжелому, будто на плечи положили по гире. – Шутишь? – Тому не хотелось этого признавать, правильнее было съехать на шутки и пропустить все мимо ушей, но в голове непослушно складывалась цепочка, где Тушенцов уже на протяжении года шутит одной и той же фразой на одну и ту же тему. – Вот че доебался? – Да ты постоянно так шутишь. Ни разу тебя с девочками не видел, может ты педик? – А по ебалу? – Никто никого бить не будет, не считая шуточных драк зимой, когда обязательно нужно в конце кинуть друга на прогиб в сугроб, но на этот раз казалось драка уже началась, шутками бьющими прямо в "солнышко". – А серьезно? – Улыбка окончательно сходит, Руслан напротив так же серьезнее, но сразу же начинает улыбаться сильнее прежнего. – Ну помнишь короче... – Он задумывается, отворачивается к подъезду, рассматривая ржавую дверь, снова смотрит на пакеты и деревья, кирпичи и клумбы из покрышек. – Ну, я когда на дисстанте был, у меня химии-то не было. В 7 классе. У вас же она началась уже, у меня нет. Вы в начале года хоть с какими-то знаниями пришли, а я ебать из химии знаю только спирт. Вот. Ну и как-то... Мне же как-то нужно было оценку получить. Не в смысле, что я химику подошел и предложил 5 за отсос. Но, если помнишь, я в целом в начале года ходил в школу только на пару предметов. – Не помню тебя на химии. Химик обычно меня на ней дергал, потому что сдаю в следующем году. Если бы ты был, он бы и тебя со мной селил у доски. – Ага, он тоже ко мне домой приходил объяснять. Я только на русский, математику и историю ходил. – Ну и? – Ну и в первой четверти у меня по химии было 5. И во второй. Химию я, если что, все еще не особо знаю. – Я не понимаю к чему ты. – Закуривается вторая сигарета, как держать которую уже абсолютно не важно. Важно только не забывать дышать. – Ну не понимай. Повторять для даунов не буду. Помнишь его с набитым ебалом? – Помню, мы всей параллелью ржали тогда. – Моя работа. Не зря год на дзюдо ходил. – Погоди, блять, то есть ты химику по роже натрещал? А почему? – А потому что руки при себе не держит. Да и не только руки. – А почему... – С трудом весь диалог снова прокрутился в голове, заполняя пробелы. Руслан, отличник, не знает химию, но на 5 сдает все работы и промежуточные экзамены. Химик, мужик на вид лет 40, ходил к нему домой, объяснять материал. Руслан, шутящий весь год про оценки за натуру, поставил ему "фонарь" под глазом. Слова застряли где-то в груди, не позволяя себе выйти, разве что нервный смешок, который Кашин сразу же прекратил ладонью, зажимающей рот. Безэмоциональное лицо застыло, разве что брови то сужались на переносицу, то поднимались обратно в зависимости от степени озарения, пока глаза не поднялись на самого виновника ситуации. Холод пробрался под куртку и кофту, казалось под самую кожу, замораживая все внутри. Тушенцов стоял замявшись, не понимая, какую ему выдать эмоцию и дрожал сильнее, чем зимой в мороз, спрятавши руки в карман и с самым спокойным лицом, что когда либо у него было. Носком кроссовка ковырял мягкий снег и топтал в нем бычек.  – Ты серьезно? – Все, что смог выдавить из себя друг. – Да нет, угараю. Ну, не думал, что впервые расскажу о таком...вот так. – Ты же не от холода? Ну... – Ага. – на черную куртку легли руки в ярко-синей ветровке "адидас", прижимая к себе трясущееся тело. Аккуратно снимая с чужой головы кепку, чтобы козырек не мешал опустить голову, и надевая ее на себя. За зиму у друга отросла челка и теперь еле вьющийся горшок на голове путался от влаги. Лицо ему показывать не хотели, пришлось рассматривать волосы. – Просто не подумай, что это как-то на постоянной основе там, нет. То ли он мне это все подарком за молчание ставит, то ли авансом за что-то предстоящее, но не говорит. Я ему на промежуточных сижу такой бред несу, а он просто улыбается и ставит 5. Тесты тоже пишу на максимум возможностей, но до стоящей оценки они не тянут явно. Я просто не знаю. – Все хорошо, Русь, можешь не объясняться, все хорошо. Все в порядке. – Да ладно тебе обниматься. Подумают, что пидоры. – Ерзает, пытается делать вид нормальности ситуации и пихается, но мокрые щеки все еще не показывает. – Пусть думают, что хотят. Ебало набью сразу же. Второй худший день в жизни Дани наступил в июне, после выставления годовых оценок и закрытия переводных экзаменов. Тема больше не поднималась, но отпраздновать близящийся 9 класс друзья решили вдвоем. Руслан не хотел пить в квартире, поэтому повел друга посидеть у местной дамбы, где открывался вид на поля без конца и края, на грязную воду отстойника и снесенные цыганские бараки. Одним словом – красота Руси, как на ладони. Они устроились на бетонной плите, торчащей из земли с ошметками арматуры, четырьмя бутылками пива и пачкой чипсов. – Можно сегодня у тебя остаться? – допивая первую бутылку, Руслан поправляет кофту "рибок" и смотрит куда-то вдаль. Скоро закат, небо розовеет на горизонте над травой, пышными деревьями, скачущими птицами и пылающими облаками, как зефирными плывущими барашками. – Я с мамой поругался. – Оставайся. Че поругались? – Да там не суть. – Говори, че как не родной. – Кашин открывает зубами пиво, выжидающе смотря на друга. Его маму он отлично знает, прекрасную и понимающую женщину, которая в единственном сыне души нечаяла. Разве что в его болезнь она не верила до сих пор. Наверное, поругались опять из-за этого. – Из-за химика. – В смысле? – Глоток проходит по горлу комком иголок, и Даня искренне надеяться услышать не то, о чем подумал первым делом. Иначе это будет самое мерзкое пиво в его жизни. – Ну, я в общем-то прав был, оценочки авансом. Бесплатный сыр он такой. Потом сидишь в мышеловке. – Что этот пидор сделал опять? – Тебе в деталях? Не особо хочу говорить. Но, короче, пришлось расплатиться. Не знал стоит ли говорить об этом маме, потом как-то решился. Она сказала, ей мерзко и она разочарована. Мол, сына ты же отличник, я думала ты там умный, такой, сякой, а ты оказывается чуть ли не шлюха та еще. Оценки должны быть честными и все такое. Как будто блять я прям этого хотел, сам прыгнул в объятия жирного уебана. – Она что сказала? – Глаза вновь забегали по траве, но в итоге голова сама повернулась на Руслана. Тот кусал себя за ладонь, на которую до этого опирался. – Так , нет, погоди. Химик что? Блять, Руся, он что? – Да ладно. Короче, Дань... Если тебе тоже мерзко, я пойму. Все окей. Призраки осени надежно жили в памяти, прячась в ее закромах все эти месяцы и не смеющими вырываться наружу. Он задвинул их в долгий ящик, задвинул настолько глубоко, насколько мог и боялся, что однажды снова они постучат. Слова не доходили. Мальчик не чувстовал ни тела, ни разума, пропадая во днях и времени. Вот у него снова потные ладошки, он держится ими за скользкую кафедру, на которой сидит, вот по его джинсам ползут толстые вонючие ладони учителя, задерживаясь на бедрах, надавливая и вжимая его еще сильнее в столешницу. Вот они уже у него под новенькой рубашкой поло, которую он носил на все экзамены. Голос застревает и губы трясутся, пока он их еще чувствует, и пока на них нет чужих. Воспоминания рисуют картину капающей крови из носа, запачкавшую белую ткань. Капли падали одна за другой с подбородка, пока в голову не приходило ни единой мысли откуда они. Смотреть вниз не хотелось ни капли, одно ощущение жара ясно давало понять где находятся руки и что они делают, как они расстегивают ремень и тянут резинку. Как его трогают, а он все еще вжат в кафедру под огромным для него весом, без малейших сил противиться. Он сам виноват, если сидел там, наверное, мог убежать или закричать, ударить, оттолкнуть, пойти сразу к директору. Пальцы во рту, он в последних попятках кусается, получает пощечину и на время просто выпадает из реальности. Как объяснять маме грязную футболку? А порваные штаны? Они почти новые. Мама только купила. И в первый раз было так же, и во второй. Домашние шорты, улетевшие сразу в помойку, пара нижнего белья, которое он не захотел носить, а мама считала, что у него очередной бзик на фоне болезни. Как его в первый раз вжимали в кресло, как руки закрывали рот, как на ухо шепталось: "Успокойся, маленький, так будет проще для усвоения", пока тонкая детская ладонь, хоть Тушенцов и гордо не считал себя ребенком, была зажата учительской и направлялась в невидимом для него направлении. Слезы катились и слепляли глаза, падали на чужое ребро надони и скатывались по ней вниз. Живот скручивало от паники и отвращения к себе самому. Он помнит, как не хотел впускать в квартиру мужчину на очередной урок. Как пихнул его в грудь, когда тот старался навалиться. Когда-то на тренировках учили: ставь планку под горло, толкай рукой в таз. Но они не на татами и ни на ком из них нет даже куртки кимоно, только футболка с Цоем и шорты, что было на учителе рассматривать не хотелось. Прыщавое лицо было все ближе, а нервы заставляли из последних сил думать. Секунда, две, кулак летит с большим размахом, пока вторая рука держит за грудки. Он вроде бы ударил со всей силы, но сильной помощи это не оказало. Ударил еще раз, еще и еще, попадая, но не нанося достаточного урона для взрослого мужчины, весившего раза в 3 больше 14 летнего болезненного мальчишки. Помнит, как попал точно в глаз, помнит ядовитое "малолетний ушлепок" и как его сжали с новой силой. Помнит... – Руся, Русь, Русик, родной. – Плечо трясла рука в олимпийке, Кашин успел придвинуться ближе и не ожидал получить локтем под ребро. По смуглым щекам скатывались слезинки, не давая высыхать дорожкам от прошлых. Серая толстовка была в капельках, хотелось думать, пива. Только оно не проливается каплями, и Руслан это знал. – Да тихо, тихо, это я. Русь, Руся, это Даня. Слышишь меня? Можно тебя обнять? – Что? – промаргиваясь и стараясь вернуться из мыслей, он потерял контроль вообще над всем телом. Из обмякших рук уже давно достали бутылку, дыхания не хватало сказать что-то более связное. Кашин же просто не понимал что ему делать и что он чувствует, кроме агрессии, привкуса мерзости и ужаса. Кроме огромной ненависти к себе за то, что он даже не заметил за другом каких-либо звоночков о произошедшем. Вот Русик утром пришел с ним в школу, вот они разошлись сдавать долги, вот они вечером выходят гулять, как ни в чем не бывало. Будто ничего не происходило часами ранее и друг был таким же, как всегда. Разве что, может, слегка молчаливым. У Руслана больше работы и больше ожиданий к нему, поэтому он в конце учебы всегда загруженный навалившимися проблемами. Мало ли, может устал или опять нервы. На сон он тоже жаловался, да и на кучу других проблем бывало тоже. Подумать, что ужасное снова постучало в дверь было сложно. – Можно тебя обнять? Прости пожалуйста, я не знаю как могу помочь. Можно мне обнять тебя? – Ага. – Голову немного ведет в сторону и приходится прикладывать огромные усилия, чтобы не дернуть ей. Руки трясутся и вцепляются в коленки, пока на них не укладывается олимпийка. Даня накинул ее тому на плечи, скинув рукава вперед, перекинул руку и аккуратно прижал друга к себе, боясь разбить его, как фарфорового. – У химика сын кстати есть. Знал? В другой школе, но тоже у нас на районе. Хочешь я ему пизды дам? – А ему за что? – А чтобы боялся. – Дань, – еле связные предложения вроде начинают отвлекать, но абстрагироваться все еще трудно. – А он-то в чем виноват? – Ниче, один раз сына отпизженный домой придет, тот сразу поймет че к чему. – Ты идиот. Если так подумать, рыжий давно не видел Тушенцова в футболке. Просто в обычной футболке с коротким рукавом. И черт дернул его ее поправить, как когда-то раньше.