смерти нет.

Смертоносная вьюга и леденящий ветер ударяются о лобовое стекло машины Дани, снег оседает на деревьях, покрывая ветки плотным слоем снежного покрова.   Даня торопится, спешит. Спешит на свидание с Максом. Они давольно давно не виделись, Кашин просто заработался в последнее время.   Сколько раз он корил себя за то, что не ставит партнера на первое место и тем самым делать его наивысшей ценностью, не в силах сосчитать ни один математик современности. Однако он старался, ибо зачем ему стоило еще в начале их отношений давать серьезные обещания если он не в силах их выполнять.   Он обещал, что не бросит Макса, что будет верен ему, будет готов оберегать, но лишь бы ничего не смогло разлучить их, заставить свернуть по разным дорогам, оставив на развилке их путей горы и горы воспоминаний.   Он обещал, что даже сама смерть не сможет их разлучить. Что ее не существует для них двоих.   Даня слабо улыбнулся уголком губ. Он почти на месте, серые надгробные камни уже видны и, казалось, он уже слышит до боли знакомый, старый и холодный скрип засова калитки, хруст январского снега, лопаты сторожа, что убирал снег с дорожек кладбища.   От одного вида этой унылой картинки в голове всплывают воспоминания того самого дня. Дня, который поделил на до и после всю оставшуюся жизнь Дани.

***

  Все началось с кухни, обделенной хорошим ремонтом или хотя бы возраста менее 40 лет, теплого чая, дым от которого улетал вверх к мелкой лампочке над столом, что на пару с длинной холодной лампой над кухонным гарнитуром освещали помещение.   Кофейные глаза грустно и устало смотрели на столешницу, не двигая зрачками, не опуская век.   Кашин изучает его, всматривается в черты лица, словно в первый раз, во взгляд, вечно сонный и утомленный. Иногда ему даже кажется, что взгляд этот лишен жизни, что не хочет Макс ею жить.   Вдруг с его уст срывается тихий, но резкий и надрывный вздох и он моргает пару раз часто часто, а потом произносит:   – мама заболела сильно, я все переживаю за нее. – голос тихий, беспокойный. Глаза ищут утешения в лазурных океанах напротив, но те лишь спрятались в чашке с чаем.   – всему рано или поздно приходит конец, – говорит Кашин и отпивает немного горячего напитка, – всему, кроме нас с тобой: однажды и миру конец придет. Ядерный взрыв украсит небо красно-оранжевыми красками, – кофейный взгляд заметно напрягся и, наполненный мало заметным раздражением, он устремился прямо в лицо Дани, что с невероятным снисхождением и ужасным спокойствием говорил о таких вещах, – конечно, погибнет каждая кошка на планете, вечно усталые прохожие в метро, да даже наши соседи, это так заведено. Ну а мы все равно будем жи…   – закрой рот. – взгляд вновь опускается на столешницу, а ладонь сжимает сильно кружку чая. Даня встревоженно смотрит на Макса в недоумении.   – что? Что-то не так? – Макс молчит, всеми силами пытаясь найти более подходящих слов, но ничего не выходило и он просто старался не разорваться на части от заполонившего гнева, – я что-то не так сказал?   – да, именно, – цедит сквозь зубы Тарасенко, – ты меня уже откровенно достал с вот этими фразами. Я устал, я больше так не могу! – он срывается на полукрик и, поставив локти на стол, опускается лицом в свои ладони.   Даня молчит. Прежде Макс не говорил такого никогда.   – но ведь это правда, Макс! – парирует Кашин, тоже переходя на повышенный тон.   – какая к черту правда, скажи мне! Ты серьезно веришь в это мнимое бессмертие!? Да шел бы ты нахуй, конченый идиот! – крикнул Макс и вскочил из-за стола, направляясь к выходу из кухни, опрокинув свою кружку с чаем.   Даня не теряя времени сам подскочил и схватил его за локоть и развернул лицом к себе.    Столкнулись два мира: мир страшный, реальный и подчиняющийся биологическим законам и мир не менее пугающий, в котором все построено на субъективных условиях и фантазиях.   Макс пытается выкрутиться, отцепиться от Кашина, но тот крепко сжал его руку своим Медвежьим хватом.   Данила все еще смотрел с недоумением, ведь ранее Макс либо молчал, когда Данила вновь ставил туже пластинку, либо тихо поддакивал, не поддерживая толком разговора.   – но ты же…   – отпусти меня, уебан! – раздался надрывный крик, что стал последней каплей.   Явно оскорбленный Данила внезапно вернулся в реальность и осознал всю суть слов, которые твердил ему Максим.   В глазах поселилась злость, а следом на щеке Тарасенко отпечаталась рука Дани, что мгновением ранее хорошенько вмазала по ней, оставив за собой постепенно краснеющее пятно.   В глазах Макса пустота, что по-секундно увеличивалась в размерах. Данила застыл на месте, хватка его заметно ослабла и Максим, воспользовавшись этой возможностью, улизнул из-под рук и помчал в коридор.   Захватив телефон и накинув куртку, Максим кое-как наспех надел кроссовки и побежал прочь из квартиры куда глаза глядят.   Даня остался на кухне. От повторного осознания, только теперь своих действий, он спустился на пол и схватился руками за голову, до побеления костяшек сжимая волосы.   «Твою мать, что я натворил.» – пронеслось в голове.    Он в моменте потерял все, то есть потерял Макса, а все из-за своей глупой ошибки, из-за необдуманных решений, слов.   Пообещав себе, что обязательно найдет его, Кашин так и остался на полу, сжимая волосы и вглядываясь в холодную плитку под собой.

***

  Даня вышел из машины, вставая ровно перед входом в какой-то левый бар. Холодный ветер вперемешку с дождем ворошит его волосы, играется с краями незастегнутой куртки и неряшливо торчащей кофты.    Он настроен решительно, он все-таки отыскал Макса.   Дело в том, что на телефоне Макса и Дани стояло приложение, по которому можно отслеживать геопозицию друг друга, Максим и не подумал отключать его, он даже забыл о нем.   Именно поэтому Даня сейчас стоит у входа в бар. Там, за барной стойкой сидит парень, что изрядно вымотал Данилу в эту ночь.   Сжав кулаки он входит в здание, рассвет провожал его, ибо было уже 4 утра. Начала сгущаться на горизонте желтоватая утренняя дымка.   Бар встретил его шумной музыкой, людьми что пили свои напитки за столиками и стойкой барной, барменом, что явно устал наливать алкоголь почти что одному и тому же посетителю – обладателю кудрявых волос, кофейных глаз и с отсутствием желания жить.   Данила мог поклясться, что с удовольствием прикончил бы прямо на месте своего парня, однако не сделал этого.   Он подошел к парню, что склонил свою голову над стаканом с очередной порцией алкоголя и втыкал в стойку.   Схватив его за кудри, Данила встретился с пьяным, некогда расслабленным, но вмиг напряжным взглядом Макса.    Даня выдохнул и наспех поцеловал Максима в губы, не получив при этом никакой обратной связи. Тот лишь пытался отвернуться, но его быстрее перехватили за запястье и поволокли к выходу из заведения, оставив полтинник чаевых на стойке бармену.   Они ехали а машине молча, так же заходили в квартиру, так же и обнимались в коридоре. Громкие мысли Кашина, что словно целый рой пчел жужжали у него в голове заставляли извиняться и просить прощения хотя бы так.   Максу же, по ощущениям, было абсолютно некомфортно прямо сейчас: он не отвечает на объятия, он не дает обратной связи на поцелуи и молчит. ничего.    Даня заметил это, но решив, что Макс просто перебрал сегодня особенно, повел его в кровать. Усадив Макса и подождав пока он ляжет, Даня лег на противоположный край.   Вообще Макс довольно редко пьет, а напивается он вообще практически никогда. В последний раз такое было лет пять назад, поэтому подобное поведение несвойственно ему.

***

  Макс проснулся под вечер, когда уже сгущались сумерки. Голова гудела, все тело ломало, во рту стояла невероятная жажда.   Он встал и из-за внезапного потемнения в глазах сел обратно. Состояние бело весьма мерзкое.   Дани не было в кровати, он вероятно уехал к друзьям. А впрочем Максу было уже все равно как никогда, его более не волновало местоположение.    От чрезмерно сильного и восприимчивого щущения реальности желудок крутило и тянуло блевать. Казалось, что все, ранее доводившее его до белого колена, обострилось в несколько раз.   «Нет, – раздражено прошептал Макс, – так больше не может продолжаться.» – и ринулся на кухню, шатаясь и покачиваясь.   На столешнице, словно для него приготовили, лежал обрубок листа бумаги в линейку, ручка и кухонный нож.   Быстро настрочив пару строк Макс схватился за нож и приставил к руке.   Зажмурив глаза и поджав губы он сильно-сильно надавил на кожу в том месте, где торчала синяя полоска вены, а потом резко дернул ножом, образовав тем самым большой и глубокий порез.   Струя крови хлынула из руки, нож принялся и далее резать руку Тарасенко, пока у самого не останется сил.

***

  Машина под хруст сдавленного снега под колесами, остановилась у входа в кладбище. Серые могилы, как браться близнецы, стоят вряд, а снег покрывает и их своим толстым одеялом.    Даня, взяв с собой цветов, выходит  из машины и движется к нужной ему могиле.   Сторож расчищает дорожки от снега, две вороны сидят на проводах и поочередно каркают, разбавляя тишину, снег продолжает идти, но ветер стих и большие пушистые хлопья медленно падают на землю, мешая сторожу работать.   А вот и нужная могила маячит где-то впереди. Кашин, завидя ее, тут же ускоряет шаг и вот он уже стоит напротив могилы.   Он встретил Максима кроткими вздохами и опущенным взглядом. Было стыдно что-либо говорить сейчас, как и в любую из встреч.   Расчистив немного пространства у надгробного камня голой рукой, Кашин положил скромный похоронный букет из шести красных гвоздик и полез той же рукой в карман. От туда он выудил потрепанную и смятую бумажку. Раскрыв ее, показались предложения, криво написанные: «Даня, ты чертов кретин! – Макс.»   – ты был прав, любимый, – грустно произносит Данила, переводя взгляд с записки на черно-белую фотографию Максима, правый угол которой украшала черная полоска. – ты был прав во многом: и в том, что я кретин, и в том, что смерть и вправду существует, и в том, что нет мне прощения.   Он вздохнул и убрал записку в карман.   В тот раковой день, когда Даня нашел Макса мертвого на полу, со вскрытыми венами, Кашин полностью взял вину на себя. Он решил, что сам довел Максима до самоубийства, что своими словами об отсутствии смерти для них двоих, разозлил ее и чуть ли не за ручку привел в дом. Но она забрала Макса, а должна была забрать его, что-то просто пошло не так. Однако и заменять уже уже было нечего, да и невозможно это было.   Дрожащими от тремора руками, Даня потянулся за сигаретой и еле как закурил, выпуская дым в сторону надгробия.   Вдруг сторож, который успел подобраться к участку, где находилась могила Макса, заметил курящего нарушителя и окрикнул его:   – эй, мужик! Здесь запрещено курить! – крикнул мужчина средних лет и указал пальцем на табличку, где красным была зачеркнута сигарета.   Данила без особого интереса посмотрел устало на него, а после перевел взгляд на тлеющую в руках сигарету.   Пожав плечами, тот сделал последнюю затяжку и затушил сигарету об исхудавшую ладонь.   – извини Макс, сегодня не покурим, – тихо сказал Даня, обращаясь к надгробию, точнее к ее, не побоюсь этого слова, владельцу, – сегодня не наш день. До встречи.   И ушел, унесенный попутным ветром, что вновь поднялся, смешанный со снегом и постепенно наступающей синей темнотой, которая не спеша накрывала это жизнью лишенное место.