Змееногий

      Ван Ибо с детства был известен тем, что падок на выдумки. Ну что поделать? Бурное воображение у ребёнка! То он облака в виде цилиней видел, то по лесу за ним яогуаи гонялись, но в реке девицу неземной красоты наблюдал. Вот только девица та с синей кожей была и голову из воды по десятку фэней могла не доставать. Пойдя впервые в лес за хворостом, он заметил худого человека, висящего на дереве и раскачивающегося на ветру, будто бумажная кукла. А однажды рассказал маме, что видел на дне ручья огромного чёрного змея с красными полосами по телу, алым гребнем волос по спине, чёрно-красными рогами и четырьмя лапами. Змей тот, когда мальчишку увидел, ухмыльнулся, показывая острый сверкающий клык, и подмигнул полыхающим алым заревом глазом.       — Ох, Бо-Бо, — сказала тогда мама, присела рядом с ним и взяла сына за плечи. — Пожалуйста, Бо-Бо, не придумывай, ты пугаешь меня. У змей не бывает ног! И нечего им их пририсовывать!       Ибо смотрел на неё внимательно, думал: а как это так? А почему? Почему она беспокоится за него, ведь ему ничто не угрожает? Почему у неё дрожат руки, трясутся губы и на ресницах оседают непролитые слёзы? Почему? Ван Ибо тогда было десять лет, и он не знал ответа на этот вопрос. Он и после его так и не узнал. Может, это оттого, что все вокруг смеялись над его небылицами, звали его порой врунишкой? Да нет, не били же его, не прогоняли прочь. Так зачем ей бояться?       Прошли годы, поменялись, выросли и стали взрослыми людьми тогдашние дети, у некоторых из них появились свои дочки да сыновья, а Ван Ибо всё так же славился своими выдумками. Ему даже прозвище в деревне придумали: Змееногий. Так и обращались в основном к нему, даже староста, пару лет назад выбравший Ван Ибо своим помощником, звал его по имени только в крайних случаях, в основном — всё Змееногий да Змееногий. А тому и в радость было, его это веселило, и он старался побольше небылиц выдумать. За это его очень любили подрастающие дети, приходили вечерами к нему, садились кружочком и внимательно слушали сказки, которые он без устали рассказывал своим мягким глубоким голосом, а потом разносил задремавших ребят по домам, получая благодарные кивки их родителей.       И всем жилось хорошо, одна лишь матушка Ибо недовольна была. Она любила сына, старалась беречь от напастей, когда он был маленький, а теперь, когда он на полторы головы выше неё и вдвое шире в плечах, как ей ему помочь? Как защитить? Он, конечно, со временем перестал ей рассказывать о том, каких тварей видел, ходя в лес или на реку, но она знала, что они по-прежнему встречались ему. Она знала — и боялась за единственного сына, самое дорогое, что у неё было. Она боялась, ведь прекрасно помнила, кем был его отец, а ещё, несмотря на заплаченную ей цену, прекрасно понимала, что всё было зря. Ей не спасти его теми способами, которые ей доступны. Да и нуждается ли он в спасении? Спасении от чего? От своей истинной сути? Своей судьбы?       Мечтой матушки Ибо было найти ему хорошую жену, пусть своенравную, дерзкую, неграмотную — всё это неважно, главное, чтобы она на самом деле любила Ибо, чтобы была ему опорой и подмогой, как и он был бы для неё непременно, чтобы была якорем, который сумеет удержать его от проклятой судьбы, обещанной ему из-за его крови. Вот только... Все девушки из их деревни, да и из соседних, где тоже про Ибо многие знали, хоть и восхищались его красотой, силой, манерами, но выходить за него не желали. Прозвище Змееногий и история его возникновения бежали впереди Ван Ибо, а с таким выдумщиком ни одна жизнь связать не пожелает.       На обеспокоенные вопросы матери — как же так? почему ты даже не пытаешься? — которые она ему задавала вечерами, когда он возвращался домой с полей или других поручений, он ответить не мог, только улыбался мягко и грустно и пожимал плечами, а потом уходил к себе, ложился на узкую постель и обнимал крепкими горячими руками подушку, прижимал её к себе, будто любимую деву. Его тоже тяготило одиночество, это и мать видела, и все остальные. Он, быть может, тоже хотел тихую свадьбу с возлюбленной, мягкие объятья по ночам, топот маленьких детских ножек по дому, но... Змееногий. Выдумщик, обманщик, парень с ветром в голове и нечистью перед глазами. Бессменный помощник старосты, бегающий порой по его особо важным поручениям и разрешающий не особо важные вопросы жизни деревни. Везде и во всём он был излишне внимательным к деталям, будто и правда ноги змеям норовил пририсовать. Слишком дотошный, слишком странный, слишком красивый — почти нечеловечески. Его уважали, но любили его лишь дети — и звери, что ластились к рукам. Они оба — и мать, и сын — были чужими среди своих, вроде бы и принятые в общину деревни, а вроде бы и отвергнутые ей. В родной деревне Ван Ибо ждала безрадостная, уже успевшая надоесть судьба вечно одинокого человека, у которого ни друзей толком нет, ни детей — лишь животные да чужие отпрыски, отданные на временную заботу.       И так бы оно и было, если бы однажды в деревню не пришёл странный благородный господин.       Он был одет в богатые чёрные одежды с алыми узорами драконов по подолу и краям рукавов, этот никому не знакомый странный мужчина. Его длинные волосы, пара прядей из которых была собрана алой лентой в пучок на затылке, вились по его плечам жидким шёлком, а странные слишком тёмные глаза будто поглощали солнечный свет. Он широко улыбался всем вокруг, и те, кто вблизи видели его улыбку, уверяли потом, что среди обычных зубов притаились вполне себе реальные острые клыки. Но быстро замолкали — судьбу Змееногого повторить не желал никто, ни один не хотел становиться таким же общепризнанным выдумщиком.       Незнакомец же, ни разу не спросив ни у кого дороги, безошибочно с первой попытки нашёл дом старосты, вежливо сообщил о своём присутствии и желании побеседовать и, приглашённый хозяином, вошёл. И не вышел обратно, явно радушно принятый старостой.       Когда спустя несколько часов с полей вернулись рабочие, в том числе и Ван Ибо, жители всё в красках им рассказали, особое внимание уделив необычной красоте незнакомца. Но что-то во всей этой истории было странное, неправильное. Нахмурившись, Ибо направился к дому старосты, постучал и, получив разрешение, вошёл, тут же с удивлением поняв, что кроме хозяина и гостя там сидела и его собственная мать.       — Ох, Бо-бо! — радостно улыбнулась она, заметив сына. — Проходи, садись с нами. Тебя искал господин... — вдруг вспомнив, что имени пришедшего в деревню человека она так и не узнала за всё время беседы с ним и старостой, женщина растерянно взглянула на хозяина дома, надеясь, что хоть он знает. Но тот только недоумённо поднял брови, внезапно поняв, что и сам этого не знает.       — Сяо, — зубасто улыбнулся незнакомец, и на мгновение Ван Ибо показалось, что между белоснежных зубов, передние из которых были забавно похожи на кроличьи, мелькнул тонкий раздвоенный язык. — Моё имя Сяо Чжань.       — Тебя искал господин Сяо, — взяла себя в руки мама. Ибо кивнул, показывая, что услышал её, и посмотрел на, собственно, господина Сяо.       — Зачем Вы искали меня? — спросил он и, повинуясь закопошившемуся старосте, указывающему рукой на свободное место, сел рядом с матерью.       — Молва о Змееногом распространилась довольно далеко, — продолжил мягко улыбаться господин Сяо, но было в его улыбке что-то такое, что заставляло сердце Ибо сжаться в ожидании подвоха. — Мне стало интересно, что же это за юноша такой, за что ему слава выдумщика? Расскажешь, Ван Ибо?       — Что Вам рассказать? — Ибо нахмурился, поглядел внимательно на господина Сяо — что за странный такой человек? Почему заинтересовался выдумщиком? — Что я с детства вижу то, чего другие не видят? Так на голову больной, верно, раз мерещится всякое. Бабушке Ли вон тоже мерещится, и что? У неё-то от старости, а у меня с малолетства.       — Бо-бо! — воскликнула мама, всплеснула руками. Она никогда не любила, когда Ибо так говорил о себе, но тот пришёл к такой мысли лет в тринадцать и с тех пор иногда мусолил эту идею, надеясь однажды всё же понять, что с ним не так.       — Ты видишь нечисть? Утопленников, повешенных? — нисколько не смутившись, спросил господин Сяо и щёлкнул пальцами. Правда, ещё нескоро Ван Ибо, ради которого он это и сделал, заметит впавшего в сон наяву старосту, которому не суждено узнать то, что для него не предназначено.       — Да, — кивнул Ибо, — а ещё цилиней, хули-цзин. Однажды видел в реке дракона, с тех пор и стал Змееногим — дракон ведь змея с ногами, я про них всем и рассказывал. А все смеялись, — молодой мужчина вздохнул, с грустью вспоминая, как хохотали над ним сверстники за его выдумки, как передразнивали и доделывали его рассказы, превращая их в совсем уж небылицы.       — А у меня? — глаза господина Сяо загорелись любопытством, он подался вперёд, ближе к Ибо, и провёл ладонью перед своим лицом. — Что ты видишь у меня?       Ван Ибо, успевший опустить взгляд в стол, смущённый таким чрезмерным вниманием, вскинул голову, уставился на господина Сяо. И увидел слишком многое. Тонкий раздвоенный язык, кончиком застывший между улыбающихся губ, небольшие чёрно-красные рога, выглядывающие из тёмных прядей шёлковых волос, и длинный чёрный хвост с алым гребнем волос и пушистой кисточкой, лежащий рядом на полу.       — Узнал? — приподняв бровь, мягко спросил господин Сяо.       — Ещё бы, — судорожно втянул в себя воздух Ибо. — Тебя я тогда видел в ручье?       Господин Сяо улыбнулся, кивнул, подтверждая, а его хвост, блеснув чешуёй в лучах пробивающегося в окно солнца, подвинулся ближе к Ибо, пощекотал кисточкой его ногу, заставил приподнять уголки губ в ответ.       — Госпожа, не хотите ли Вы рассказать наконец сыну, кто же его отец? — повернувшись к матери Ибо, спросил Сяо Чжань, и его голос неуловимо поменялся, остался таким же бархатным, но та мягкость, которая звучала при обращении к Ибо, превратилась в стальные, уверенные нотки. — Мне кажется, давно пора.       — Мам? — удивился Ибо, посмотрел на неё, смущённо потипившую взгляд и рассматривающую стол так, будто ничего интереснее она в жизни не видела. — Ты же говорила, что мой отец...       — Лун-ван, — перебила его мама. — Я родилась в рыбацкой деревне, у меня там был один настойчивый ухажёр, настолько настойчивый, что мне пришлось от него на лодке по морю убегать. Тогда поднялся шторм, я едва не утонула... А твой отец спас меня, окружил заботой, помог залечить раны... И подарил мне тебя. Обещал только, что однажды явится за тобой человек с войной в имени, и я тебя больше не увижу...       — И твоя мама решила, что самая лучшая идея — это защитить тебя дрянным амулетом, выменянным на годы жизни у проходившего мимо демона! — недовольно фыркнул господин Сяо — Сяо Чжань, внезапно вспомнил его имя Ван Ибо. Вот он, тот самый человек с войной в имени. А он внезапно дёрнулся вперёд, недрогнувшей рукой залез за ворот одежд Ибо и сорвал с его шеи шнурок с бусиной, который Ибо носил столько, сколько себя помнил. Сорвал — и, сжав кулак, обратил в ничто. — Сколько тебе осталось? — спросил Сяо Чжань у матери Ибо.       — Четыре дня, — явно ни о чём не сожалея, ответила женщина — и Ибо, обуздав внезапно проснувшуюся наблюдательность, заметил у неё и тёмные тени под глазами, и седину в волосах, в после обратил внимание и на застывшего в странной позе старосту. Это что же получается? Магия? А мама его... Душу демону продала?       — И ты рада, верно? — внезапно сменив сталь в голосе на знакомую мягкость, поднял брови Сяо Чжань.       — Да, — просто ответила она. — Ты всё равно заберёшь Бо-бо, а он — единственная причина, по которой я живу последние двадцать лет. Ты расскажешь ему всё, что рассказал сегодня мне, и он пойдёт с тобой, потому что это — не его жизнь, не его мир, не его судьба. Я об одном только тебя прошу...       — Мам, — растерянно позвал Ибо, который, в принципе, готов был пойти с Сяо Чжанем куда угодно, ведь всяко лучше, чем слыть за глаза Змееногим, но был перебит Сяо Чжанем.       — Я не наврежу Ван Ибо, он мне нужен целым, живым и здоровым, — подняв три пальца к виску и мягко улыбаясь, поклялся дракон. — Я буду беречь его, как единственное сокровище, ведь так оно и есть.       — Я верю тебе, Сяо Чжань. Я верю, — кивнула мама.       — Пойдём с нами, — попросил её дракон. — Лун-ван помнит тебя. Он скучает.       Так они встроём, покинув дом старосты, а за ним и деревню, на которую пали чары забвения, по следующему щелчку пальцев оказались на берегу океана. Воды его, тёмные и бездонные, облизывали прибрежные скалы, кудрявились пенными барашками. Ван Ибо, уставший уже удивляться, сел на песок, скинул обувь, опустил ноги в прибой, через силу улыбнулся, глянул краем глаза на застывших рядом Сяо Чжаня и маму. Пусть делают что хотят, ему уже всё равно, он, отработавший целый день в поле, слишком устал удивляться, ему хотелось простого человеческого поспать, а завтра с утра начать разбираться, что в его жизни, собственно, вообще происходит. Проще будет смириться с уже случившимся, чем пытаться предугадать, что произойдёт дальше. Сяо Чжань сделал шаг к нему, положил руку на плечо, и Ван Ибо, почувствовав жар его ладони, подумал, что не всё так плохо, пожалуй.       — Смерть, на которую ты себя обрекла сделкой с тем демоном, будет мучительной, — сказал Сяо Чжань его матери, и Ибо вздрогнул. Бедная его матушка... За что ей всё это?       — Я знаю, — мягко ответила женщина. — Это моя ошибка и моя судьба. Чему быть, того не миновать.       — Пред лун-ваном трепещут порой даже непревзойдённые демоны, — туманно заметил Сяо Чжань, вот только если Ван Ибо эта мысль ни о чём не сказала, то его мама явно поняла намёк.       Вздохнув, она тоже приблизилась к Ибо, обняла его крепко-крепко, поцеловала в макушку, как делала, когда он был совсем маленький. Хотелось плакать, но слёз не было, только всепоглощающая усталость, что давила на сознание, гудела болью в черепе.       — Прости меня, Бо-бо, — дрожащим голосом прошептала мама, и Ибо тяжело поднялся на ноги, обнял её, такую маленькую, хрупкую, но такую сильную, прижал к себе. — Я так хотела тебя защитить, а теперь тот, кого я всегда боялась, помогает мне. Что ж... Берегите друг друга, пожалуйста, ладно?       — Я люблю тебя, мам, — прошептал Ван Ибо ей в волосы, отстранился, шмыгнул носом, вызывая у мамы сквозь слёзы улыбку. — Может, теперь мы с тобой будем счастливы?       — Непременно, — пообещала она и, развернувшись, направилась прямо в пучину вод — туда, где её уже много лет ждал единственный, что любил её вопреки собственной природе и своему бессмертию. Она шла уверенно, и воды в конце концов сомкнулись над её головой.       — Лун-ван окружит её любовью, — мягко сказал Сяо Чжань и положил ладонь на плечо Ибо. — Она будет счастлива.       — После смерти, — вздохнул Ван Ибо, подвинулся чуть-чуть, чтобы оказаться ближе к нему — с моря дул холодный ветер, а от дракона исходило приятное тепло.       — После перерождения, — мягко возразил Сяо Чжань, сжал пальцы на его плече, слегка потянул на себя, заставляя развернуться. — Лун-ван одарит её бессмертием и своим вниманием. Иди сюда, Ибо, — ласково позвал он. — Неудачи позади. Ты замёрз, я могу тебя согреть. Иди сюда.       Какой-то дальней частью сознания Ван Ибо понимал, что Сяо Чжань сейчас имел в виду не только холод ветра, пронизывающего почти до костей, но и всё его холодное одинокое существование, которое он влачил до этого странного дня. За пару часов Ван Ибо потерял привычный дом, оставил позади давно заведённый уклад жизни, проводил мать в объятия лун-вана, даже не выглянувшего из воды. Всего этого было слишком много, а руки у Сяо Чжаня были такие тёплые...       — Вот так, — прошептал Сяо Чжань, крепко обняв Ибо и прижал к себе, уткнув носом в свою шею. — Всё будет хорошо, я клянусь тебе. Я буду с тобой.       И Ван Ибо, обычно не самый доверчивый, принимал за непреложную истину каждое слово этого странного человека — дракона! — с запрятавшейся в имени войной, человека, которого он встретил всего лишь несколько часов назад, но которому уже вручил свою жизнь. И Сяо Чжань шептал в его волосы клятвы, что всё это не зря, что жизнь ещё не кончается, наоборот, только начинается. Долгая бессмертная жизнь того, в чьих жилах течёт кровь повелителя драконов и вод.