Суаре

Они держат дистанцию. Совсем небольшую, стоя друг от друга буквально на расстоянии вытянутой руки. Скорее показушно, чем ради действительного толка в этом. Окружающим нет дела до двух уединенно стоящих у перил молодых людей; им же самим до всех прочих ровно также. Лючино гоняет по тонким стенкам фужера красное вино, любезно предложенное ему минутами ранее лакеем, и чувствует, как неуютно ощущается на себе плотно затянутый галстук. Черный, новенький; не тот, который он привык носить чисто номинально. Он смотрит вниз по мраморной лестнице, и тяжело вздыхает, понимая, что поток собирающихся на сегодняшнюю встречу кончаться не собирается. Больше людей — меньше кислорода и больше времени, требуемого для завершения вечера. Не хочется выглядеть вечно недовольным стариком, который только и может, что нудно причитать, но в таких ситуациях Лючино по-иному вести себя не может. Поездку на поезде с непривычки он перенес не так-то хорошо, не ожидав попасть на родину Эдгара прямо под начала сезона дождей, и головные боли из-за постоянных колебаний температуры тоже дали о себе знать. Да и Вальдену нелегко было, понимая, к какому количеству сложностей придется готовиться, когда собираешься ехать к родителям, которых не видел бог знает сколько, и понимаешь, какие новости о себе им придется рассказать. Познакомить с ними Дирузе, возможно, решение не самое лучшее, но именно оно покажет, насколько готовы Вальдены принять своего ребенка даже если тот не угодил их ожиданиям на все сто; покажет, стоит ли самому Эдгару пытаться наладить контакт или оборвать его полностью. Стоящий у лестницы художник только и успевает, что следить взглядом за проходящими в зал людьми, и только спустя время поворачивается к Лючино со вздохом. Страшно увидеть кого-то особо близкого его родителям; кого-то, кто заранее донесет им о том, что Эдгар приехал не один, а в компании. За Лючино не было стыдно, было скорее страшно за то, как отреагируют на твой выбор и, не дай боже, что с тобой за него сделают. Он взрослый человек, давно уехавший и сепарировавшийся настолько, насколько только можно, и все равно страшно. Он может примерно понять, каково профессору, если представит себя в обратной ситуации, где уже Лючино тащит его на специфические вечера с компаниями тех, чьи взгляды на жизнь с твоими не совпадают, но теплилась ещё надежда, что оба они этот вечер переживут. — Пошли, — он кивает, сверяя время на наручных часах, и ещё с секунду ждёт, пока Лючино отлипнет от перил и потянется; о боже, только бы этого сейчас никто не видел. Такие жесты сразу рушили картинку приличия и визуально очерняли и без того выделяющегося Дирузе, которому преподать полный курс этикета Вальден не успел бы и за год до. Если в уединении его манеры могли игнорироваться или даже не замечаться вовсе, то сейчас любая лишняя складка на одежде и не тот тон голоса режут глаза и слух. Нервозно. Зал просторный, весь белый из-за слишком яркого освещения множественных люстр, хрустальные капли с которых свисали с высоченного потолка. Окна во все стены занимали одну из сторон, открывая вид на густые кроны деревьев и медленно темнеющее вечером небо. От классической музыки, разбавляющей посторонние разговоры, начинало тошнить, но мелодия той хотя бы не повторялась и пианист, по видимому, иногда отстранялся от клавиш ради выпивки и разговоров. Все сплошь в позолоте, выше на рельефных стенах образуются все более широкие узоры, а с потолка на них смотрит какая-то старая картина с разодетыми в шелковые робы людьми. У Лючино желчь к горлу от такого выпендрежа подступает. Не его это все. Вылизанные красоты, белоснежная мебель, нарядные люди кругом, запах дорогого парфюма, скрипящий под подошвами блестящий пол, длинный стол, полный еды и напитков... Дикость. Все эти рауты слишком искусственные даже для людей искусства; сколько лишнего пафоса и ненужной мишуры, от которой пора бы отказаться в угоду практичности и больше времени уделять делу, чем бессмысленной толкотне с празднествами. Да Лючино вообще не хотел идти. Ни при условиях наличия там дорогого алкоголя, ни при возможности бесплатно вкусно поесть, ни даже когда Эдгар начал вести агрессивные уговоры с "это всего на пару часов" и "я буду должен". Составить компанию партнеру по жизни ему не сложно, но и у него есть свои принципы, начинающиеся неприязнью к светским мероприятиям и заканчивающиеся нежеланием строить из себя не пойми кого, зная, что придется воображать из себя человека культурного. Профессору было не трудно отказаться от поведения куда более развязного и грубо-честного на пару часов, но ради чего? Угодить снежинкам высшего художественного общества? Глупость. Он и без того готов был вести себя сдержаннее на встрече с родителями Вальдена, ради которой это все и затевалось, но перед каким-то случайными людьми, которых они, вполне возможно, видят последний раз... Но на уступки идти надо. Особенно когда в ответ обещают в чем-то уступить и тебе. Дирузе сам скрипя душой готов признать, что проводить время где-то в особых местах стоит как минимум для поддержания общих тем и времяпровождения, чего говорить о куда более романтичной натуры художника, для которого это в разы важнее. Ну и, все же, хорошая еда со спиртным не на каждом углу подается за так. Эдгар сегодня нарядный. Особенно нарядный, зная его вычурный гардероб, состоящий из, порой, таких вещей и цветовых решений, что диву даёшься. Белая рубашка, вся в рюшах, с бантом, вырезом на спине и пышными рукавами, корсет, куда более приукрашенный берет в цвет костюма, шорты-фонарики, высокие асимметричные гольфы.. красиво, даже Лючино, не эстет, честно признает. Идеально вписывается в общество таких же утонченных личностей и роскошь окружающего помещения. Даже Дирузе пришлось наряжать, против его воли застегивая все пуговицы на выглаженной рубашке. Рубашке новой, надо сказать, купленной специально под мероприятие, чтобы тон-в-тон совпадать с вальденовской. И именно художник упрашивал его отказаться от подтяжек в угоду новому ремню из крокодила; именно художник настаивал на том, чтобы купить и новую пару ботинок, когда выяснилось, что старые вычистить до приемлемого вида не получится. Самым главным камнем преткновения стала повязка на лбу Лючино, призванная скрыть следы мутации; тот наотрез отказывался снимать ее или напяливать любой другой головной убор, да и Эдгар понимал, что это все не варианты. Действительно, в берете как у Вальдена он выглядел бы глупо, а шляпы любезно просят оставлять в гардеробе — таков уж этикет. Пришлось менять повязку и надеяться на то, что все остальные приличия лишены не будут и задавать неуместные вопросы не решатся. В остальном, как Эдгару с его специфичным вкусом показалось, они выглядели достаточно аутентично друг рядом с другом, да и Лючино сам по себе красоты лишён ни был, как бы не упирался. Ещё перед выходом из гардеробной он разок пшикнул на шею Дирузе своим же парфюмом, заглядываясь в круглое зеркало и проверяя, хорошо ли все сидит. Нежный трепет пробирал с макушки до пят; такое приятное, лёгкое волнение, будто этот раут будет чем-то исключительно их личным, особенным, знаменательным. Он не попытается описывать это чувство словами, но обязательно после должным образом отблагодарит Лючино за то, что тот согласился. Для Эдгара же это все привычное дело, заурядность; и, тем не менее, все ещё значит очень много. Ещё с детства его приучали к крупным событиям, большим скоплениям людей, масштабным празднованиям и светским вечерам, когда то музыканты, то художники, то поэты делились своим творчеством. Ещё будучи маленьким мальчиком, картины которого стыдно было показать на такую публику, его наряжали в сто слоев праздничных одежд и он, всеобщий любимец, с первых рядов задрав голову смотрел на великие картины и слушал не менее великие произведения. И Вальдену это все нравилось; он искренне обожал находиться в центре внимания, черпать из чужих творений вдохновение, мечтать о будущем, в котором станет таким же знаменитым творцом, способным на все. Делить это все теперь, уже взрослым человеком, со своим спутником жизни было чем-то настолько сокровенным и ценным, что будто бы и сам Дирузе без лишних объяснений это понял, и только потому не отказал. Да и Эдгару в этот вечер не так важно, что они сегодня услышат и увидят; главное, что сделают это вместе, и Лючино хотя бы на пару часов окунется в часть атмосферы жизни Вальдена. Сейчас, конечно, все уже не то. И люди, и мнение Эдгара о них, и восприятие окружающего им же. С возрастом в глаза начала бросаться вся та гниль и лицемерие, которыми бог так щедро наградил каждого, к кому когда-то так стремился Вальден. Не было больше такого интереса пообщаться с кем-то, во все глаза изучить представленные картины, заслушаться музыки, которая дома звучала только с пластинок. Хотелось просто ухватиться за ностальгические приятные воспоминания, погрузить с собой Лючино и отпустить, поняв и приняв, что все люди дерьмо собачье, а как раньше уже не будет. Повсюду знакомые лица. Кого-то Эдгар видит не первый раз, о ком-то только слышал, с кем-то и вовсе доводилось общаться чуть более близко. Некоторые обменивались с Вальденом простыми уважительными кивками, а некоторые не стеснялись подходить самостоятельно, жать руку художнику и растерянно смотреть на сопровождающего его Лючино. Он сам не лез в разговор, не здоровался первым и вообще старался молчать, лишь бы Эдгар потом не предъявлял за неподобающие выражения или чего хуже. Лючино человек конфликтный, это скрывать бессмысленно; зная, какие длинные языки могут быть у тех, кто исключительно положительно отзывается об искусстве, он бы сам не удивился, если бы уже очень скоро развязал конфликт на пустом месте. Эдгар расхаживает по залу с Лючино чуть ли не под руку, но при всем своем желании держится ровно и так, словно они просто знакомые, просто товарищи; никаких лишних касаний и слов, только бесконечные рассказы Эдгара о воспоминаниях, навеянных окружением, и ответные мысли об этом всем Дирузе. — Я ни за что не поверю, что тебе это в детстве было интереснее, чем кубики собирать или на качелях качаться, — они проходят мимо рояля, стоящего по центру зала у стены; круглый стул перед ним пустует, раскрытые ноты какой-то сонаты стоят на пюпитре. Лючино немного замялся, пытаясь представить, во что и как мог играть Эдгар, будучи ребенком нелюдимым, необщительным и запертым в золотой клетке родителями. Не сказать, что профессор сам был полярно противоположным ему экземпляром, но даже так их юношество было разительно разным, и каждый раз всплывающие различия удивляли обоих. — Ну, — Эдгар пожал плечами, сам уже не в силах вспомнить, что именно он тогда думал об этом всем. Времени прошло немало, взгляд на вещи поменялся, а сам он с возрастом начал куда более лояльно относиться к родителям, находя определенные плюсы во всем том, что раньше казалось излишними мерами воспитания. В конце концов, если бы когда-то давно родители не заставляли его жить так, как он жил, то сейчас его здесь могло бы и не стоять, — Сначала не нравилось, конечно. А матушке моей, думаешь, интересно было, нравится мне или нет? Проще было полюбить, чем пытаться притворяться больным каждый раз. Да и мне действительно потом нравиться начало. Хоть какое-то разнообразие, знаешь ли. Не так-то плохо было вечера в обществе единомышленников проводить, когда с тобой как со взрослым на высокие темы поговорить могли без принижения. — Это ты-то больным притворялся? — среди всего сказанного это удивило Лючино больше всего. Не укладывался у него в голове образ маленького Эдгара, откуда-то прознавшего о том, как себе температуру нагнать и искусно притворявшегося простуженным. У него вряд ли были дворовые друзья постарше, рассказавшие о подобном как о самом ценном в мире секрете, — Думалось мне, что вранью твоему не верили, а ты был весь такой запуганный и потому честный. — Это вынужденная мера была, когда идти совсем-совсем не хотелось, а так я им почти не врал никогда, твоя правда. Тебе же точно тоже было страшно от отца по шее получить, а у меня это усугублялось ещё и лишениями постоянными. — Лишениями.., — закатывает глаза профессор, так и представляя, как богато живущий в семье аристократов ребенок в лишении пребывает. Сама мысль о том, что у богатых тоже есть проблемы, для него дикой не была, но только оттого, что Эдгара он знает не первый день, и о жизни его осведомлен, ровно как и о прошлом. Не сказка, но если брать во внимание факт наличия у него и его семьи денег все становится настолько легче, что человеку с достатком ниже покажется, что уж будь он на его месте, смог бы все проблемы одними только финансами решить. Дирузе тоже так считал, но сводить к нулю все проблемы Вальдена не мог; помнил и видел, как то на нем сказывается аж до сих пор. — Ну не начинай. Мне-то в детстве запрещали животных заводить, а тебе? — он задал вопрос, но точно зная на него ответ достаточно быстро самодовольно хмыкнул и кивнул, — Вот, то-то же. С усмешкой Лючино отпивает вино из бокала, краем глаза уловив какую-то приближающуюся фигуру сбоку. Ему хочется ответить что-то ещё, съязвить, что Эдгару не позволяли завести даже кошку просто потому что знали, что он забьет на уход за ней, но останавливается, поняв, что идут точно к ним, а не просто мимо. Вальден и сам улавливает это движение и, встрепенувшись, кивает женщине. — О, Эдгар, милый, давно тебя не видела, уж подумала, что и не встретимся больше, — она улыбается ярко накрашенными красной помадой губами, всплеснув руками. Выглядит лет на сорок, одета с иголочки, одни только серьги стоят дороже, чем вся одежда Лючино сразу; самая обычная среди всех тех, кто был сегодня здесь, — Мне твоя матушка говорила, что ты уезжал. Какими судьбами тут? — И Вам здравствуйте. Выглядите все также чудно, как и когда мы в последний раз встречались, — Вальден слабо улыбнулся уголками губ; так и не скажешь, что наигранно или натянуто — то ли действительно рад был видеть эту женщину, то ли очень хорошо изображал уважение, — Я так, родителей проведать приехал, совпало удачно, что у вас тут что ни день, то раут. — По́лно тебе, сам-то как похорошел! Я тебя и не узнала сначала, но глаза прям мамины, — она отмахнулась, посмеиваясь и прикрывая рот ладонью, — А кто это с тобой? — сложно сказать, была женщина просто удивлена или в ее голосе действительно чувствовалось некоторая неприязнь к человеку, ощутимо отдаленного от искусства. Лючино и сам понимал, что при всех попытках слиться с толпой он выглядел выбивающимся. Он здесь лишний, он здесь не нужен; ни ему это не надо, ни окружающим. Его тут в принципе никто не знает, и один только Вальден с ним диалог ведёт. — Приятель, — Эдгар косым взглядом смерил Лючино, не решаясь так просто болтать об их отношениях на право и налево, и потому ответил слишком уж сухо. Собеседница в ответ всплеснула руками и, кажется, взглянула на сопровождающего Вальдена совсем иначе. Ее ничуть не смутило то, как коротко он отозвался о своем спутнике. — А я-то тебя совсем маленьким ещё припоминаю! Научился все таки с возрастом дружбу водить? — женщина довольно улыбнулась, приложив руку к сердцу. На такое Вальден ответить не смог, задумчиво хмыкнул и повел плечом; он никогда не был особо социальным человеком, это факт, просто с возрастом стало легче находить тех, кто хоть немного интересовал его. Лючино догадывался, что именно таким ребенком тот в детстве и был, но осуждать его не может; вспоминая себя, он сам был ничем не лучше. Если не хуже. — Ладно, не буду больше смущать, я побежала. Обязательно потом попробуйте канапе с икрой! Последний совет Эдгар решил игнорировать, тогда как Лючино, напротив, взял на заметку такую рекомендацию. К столу пока подходить не довелось; Эдгар настаивал на том, чтобы сделать это позже, когда постороннего внимания к закускам будет меньше. Дирузе отказывать не стал — понял, что этикет его оставит желать лучшего, и смирился с тем, как отчаянно пытается художник обезопасить свою репутацию. — Тетка твоя? — без особого энтузиазма уточнил Лючино, стоило только женщине удалиться и раствориться в толпе. — Подруга семьи, — поправляет Эдгар, немного тише добавляя чуть больше деталей рассказу, убедившись, что женщину уже и не видно, — Канапе по ее рецептам всю жизнь ели. Я от ее дочери нос воротил постоянно, а она все с дружбой лезла. Противная была, рыжая такая, — цокнув языком, он коротко кивнул на бокал в руке, приметив, что алкоголь из него исчезает на удивление медленно. Уже через пару минут Эдгар поздоровался, по ощущениям, с каждым, кого им довелось встретить в просторном зале. Коротать время перед показами разговорами было не так плохо; Лючино все таки утонул Вальдена к столу с закусками, и под пристальным его взглядом попробовал все, на что зуб точил ещё с самого начала, а после подлил себе шампанского в опустевший фужер. Художник же из-за волнения совсем аппетита лишился, но из уважения все таки перекусил тем самым канапе, что любезно порекомендовали ему ранее. — И что, ты прям каждого из них знаешь? — на ухо спрашивает Лючино с присущей ему насмешкой, прожевав последний кусочек грюйера. Тот, кажется, каким-то образом был даже вкуснее, чем все те, что довелось раньше пробовать; в этот момент он даже почти не жалеет, что согласился прийти. — Практически, — со вздохом отвечает Эдгар, и даже не лукавит ни секунды. Ещё в детстве ему плотно вбили в мозг мысль о том, что нужно помнить каждого из тех, с кем регулярно будешь пересекаться на подобного рода мероприятиях; ради приличия, собственной репутации и, возможно, выгоды — никогда не знаешь, зачем и как может пригодиться. — Такие вопросы задаешь, будто у самого никаких коллективов по интересам не было. Или у вас там все друг друга не уважают, а встречались вы в сырых подвалах и исключительно с похмелья? Вальден усмехнулся, именно так и представляя со стороны коллегии профессоров, охотящихся за ящерицами по цоколям и пропитанных ненавистью друг к другу за расхожие взгляды на недоказанное. Все эти научные исследователи для него люди объективно умные, но такие примитивные по части внешней стороны встреч, что все уважение и серьезность в отношении них стирается. Ну как можно говорить о чем-то настолько возвышенном, как наука, когда вокруг обстановка больше похожа на свинарник? Да у Эдгара до сих пор мурашки, когда он вспоминает одни только рассказы Лючино о своих местах работы, не говоря уже о подробностях этой самой работы. — Ну ты уж совсем. По подвалам я лазал, когда ещё младшим лаборантом был. Потом начал таких же зелёных на всю грязную работу отправлять, — он ехидно посмеивается, явно неимоверно гордый тем, как хорошо наладил рабочий процесс в свое время; тогда, когда ещё работал с людьми напрямую, — Профессора — народ ещё более культурный, в самом деле. Но у нас на корпоративах меньше выпендрежа было, конечно. — Не выпендрёж это, а культура обычная. Здесь-то нет фиксированного бюджета на оборудование и исследования, можно и красотой заняться, — Эдгар прыснул, легко улыбаясь кончиками губ, — У вас-то там из развлечений только микроскоп и крысы подопытные. — Я тебе так скажу, мы водку из колб пили, когда рюмок под рукой не оказывалось. Драка на почве несовпадающих теорий и выводов тем паче дело обычное. Это у вас тут бранное слово проронить боятся, а там все четко и по делу. Эдгар смеётся даже понимая, что делать этого не должен. Его сейчас признали бы самым ужасным человеком, с самым низменным посредственным юмором и вкусом в партнёрах, но зато ему хорошо. Где-то в углу зала слышно два хлопка. Музыка перед ними уважительно останавливается, и громкий голос лакея приглашает всех пройти в ранее закрытую галерею, длинным коридором простирающуюся за такой же вычурной дверью, как и сам зал. По привычке Эдгар было взял под руку Лючино, но вовремя опомнился; печально, конечно, что приходится сдерживать такие порывы, будто тебе снова двенадцать и ты с болезненной судорогой держишь лицо, разрываясь внутри. Но тут все не так серьезно. Дожидаясь, пока все с восхищением в глазах выйдут из зала, Эдгар с лёгким касанием мизинца о мизинец Лючино заходит следом за ним. Время за просмотром картин, эксклюзивно демонстрирующихся здесь и сейчас миру впервые, кажется Дирузе просто ужасно вялотекущим. Что-то из экземпляров пусть и могло заинтересовать искушённый взгляд профессора, но надолго внимание на себе не удерживало никогда; любопытство к чему-то новому утихло уже через минут пятнадцать, когда вся галерея ещё даже не была просмотрена, но в голове уже сложилось примерное понимание того, что там встретится. Быстро надоедает даже тому, у кого, казалось бы, в изобразительном искусстве глаз не замылен и ещё куча нового впереди, да только на деле все было пустым конвейером однообразных творений. Вальден все это время смотрел то на холсты, то на Лючино, пытаясь по его лицу понять, что тот умалчивает, прикусив язык. Видно, что порой воздержаться от комментариев было сложно, но шептаться — некультурно, говорить неприятную правду — ещё больше. Но, как бы горестно не было признавать, он мог отлично понять профессора; посредственные работы не впечатлили, и проблема явно не в Эдгаре, воспитавшем в себе хороший вкус. — Ну и как тебе? — вполголоса спрашивает Эдгар, когда во время антракта им удается дать отдохнуть ногам и присесть на шикарные бордовые кресла у окон. Лючино по-царски развалился, занимая все место, тогда как Вальден держал осанку, поглядывая то на цветастую толпу, то за окно. — Честно или с налетом приятной лжи? — Честно. — Недурно, — такое заявление удивило Эдгара, заставив вскинуть брови, но Лючино ненадолго заставил его поверить в счастливый конец, где он меняет свое мнение и извиняется за неправоту, — Все ещё скука смертная, и я скорее чешуей обрасту, чем ещё что-то такое выдержу, но я ожидал худшего. — Ну, это была только первая часть, потом ещё должна быть музыка и... — А сколько их всего? — нахмурился Лючино, точно забыв, насколько же растянутыми могут быть развлечения аристократии. Да чем и как вообще можно занять столько времени впустую? — Три, — вздыхает Эдгар, уже догадываясь, что сейчас Лючино начнет выть от тоски. Но этого, странно, не происходит; профессор только глаза закатывает, и приглашающе ведёт плечом, встав с места. В горле пересохло, а пить без закусок как-то совсем не статно для такого мероприятия. Становилось душно. Уже не от излишка высокопарной лести и напыщенности в речах, а от собирающегося летнего дождя за окном. Высокие деревья качал ветерок, а о стекла уже скоро начали разбиваться первые капли. Лючино такую смену погоды чувствует особенно ярко, и скачки температур переносит откровенно плохо; рептилье нутро недовольно саднит горло, и Лючино коротко стриженными впервые за несколько лет ногтями чешет шею под высоким воротником рубашки, там, где на коже уже образовались крепкие чешуйки. Сложно не заметить дискомфорт в таком поведении, и Эдгар не ждёт, когда Лючино сам признается, что чувствует себя неуютно теперь уже и физически; как общий стол опустошать, так гордыня не жмёт, но как только нужно признать что-то себе в минус... — Идем на улицу, — это даже не звучит как просьба. Лючино будто просто предупреждает, что даже если Вальден с ним не пойдет, то сам он один этого сделать не постесняется, — Воздухом подышать хочу. Задушили меня тут роскошью. — И это ты мне о плохой выносливости говорил! — художник открыто возмущается, стараясь делать это хотя бы шепотом, не давая повода для сплетен рядом стоящим. Нет, конечно это не первый раз, когда Лючино, чье состояние зависело от погоды, мог бесстыдно целые сутки лежать с мигренями или вовсе спать день напролет, просто тогда это не совпадало со значимыми событиями настолько хорошо. Вальден почти уверен, что без этого фактора тот спокойно бы все пережил, но решает эту деталь во внимание не брать; ему бы и самому подышать после всего этого кошмарного скопления ароматов. И Эдгар соглашается. Вздыхает, но противиться плохому состоянию профессора не может; что уж взять с человека, старше тебя почти на десяток лет. Украдкой они, сливаясь с толпой и проскальзывают мимо людей, выходят из зала и уже на первом этаже Эдгар разрешает себе взять Дирузе под руку; осторожно, будто ведёт глубоко больного и хромого человека, а не пытается просто стать поддержкой для любимого человека. Камердинер у выхода, высокий усатый мужичок под шестьдесят, любезно придерживает дверь, когда те выходят, не объясняя ни слова в ответ на взволнованное уточнение, не потребуется ли помощь. Тут уже Дирузе неплохо играет больного, приложив ладонь ко лбу и дыша ртом; Эдгар, впрочем, не уверен, что это все было притворством. Он благодарно кивает слуге, когда за ними закрывается тяжёлая дверь и в нос бьёт свежий воздух, пропитанный запахом дождя и сирени. Тепло, но не душно. Роскошная веранда из красного дерева с узорчатыми оградками кажется Эдгару такой знакомой. Лючино присаживается на перила у поддерживающей крышу балки, и сразу вспоминается, как в детстве матушка укоризной глядела на Вальдена в таких случаях, что отучило его от подобного раз и навсегда. Это останавливает от того, чтобы присесть рядом, но не мешает встать, спиной закрывая их от любопытных глаз, и позволить профессору устало приобнять его. Лбом Лючино падает на чужую грудь, едва ли не в сон проваливаясь. Все это похоже на сон с высокой температурой, только в разы приятнее, если не думать о том, что нужно будет ещё забрать пиджаки из гардеробной и как-то добраться домой. Но это будет потом; сейчас у него трещит в висках и не даёт сосредоточиться лёгкая тошнота, но ему хорошо. Когтистые пальцы проводят по рельефным лопаткам, обтянутым нежной бледной кожей. Эдгар утонченный, элегантный, изящный; он красивый, будто и неживой вовсе, словно движущаяся скульптура. Пусть Лючино и воротил нос от того, чтобы воочию разглядывать реальные произведения искусства такого формата, Эдгара он любил; любил и то, каким хрупким на вид он казался, каким лёгким и грациозным он был в его руках. Куда лучше, чем все те изображения античных девственно бледных девиц в неглиже. Куда живее, наполненнее и осмысленнее, чем просто картинка. Эдгар склоняет голову, подбородком уперевшись в затылок, переплетенный маленькими косичками. Все это навевает какую-то необоснованную тоску, и возвращаться на раут уже не хочется, хотя он и планировал. Может, действительно оно им не надо? — А мне, честно, вообще не понравилось. Надо было со своими картинами приезжать, хоть что-то хорошее было бы, — взгляд Эдгара падает на окна, за которыми все ещё восхищённо болтали о чем-то люди. Люди, среди которых он рос и среди которых он искал себя; люди, к чьему таланту годами ранее хотелось стремиться. Хорошо ли самостоятельно прийти к тому, что для тебя идеал, и стать настолько самодостаточным, что все вокруг, вышедшее не из-под своего пера, начнет казаться посредственностью? Возможно. Хорошо ли то, что эту позицию с ним разделяет тот, на чье мнение спустя время не стало все равно? Определенно. В ответ от Лючино слышен только приглушённый смешок. Доволен, гад. И хорошо, что сил на лекции о том, что был прав с самого начала, не находит. — Потом ещё в серпентариум сходим, тоже меня со своими родителями познакомишь.