Как сильно ты меня ждал?

Чан просит класть на место одежду и обувь. Не разрешает курить на балконе. Вообще — не разрешает курить. Даже сигареты. Предпочитает автомобили мотоциклам. Терпеть не может драки. С Чаном у Хенджина всегда оплачены счета и есть еда в холодильнике. — Я же просил закрывать пасту! — Кричит из ванной Чан, и Хенджин закатывает глаза, — и краску вытри уже с пола в гостиной! Хенджин страдальчески морщится, запрокидывая голову. С Чаном Хенджину больше не нужно вставать утром на построение, терпеть проверки камер, бояться карцера и давиться тюремной едой. С Чаном теперь тюрьма вообще кажется чем-то мифическим. — Что с лицом? — Чан улыбается по-доброму и нежно обнимает его сзади, в противовес крикам о беспорядке минуту назад. Он отходчивый. Хенджин снова запрокидывает голову, но уже на плечо Чана. Это удобно: он чуть ниже, а плечо широкое. Чан аккуратно снимает с него одежду. Он нежно целует, медленно и сладко. Растягивает всегда бесконечно долго. И трахает, периодически спрашивая, все ли в порядке. * Ему повезло с Чаном. Его мог арестовать кто-то другой, но арестовал именно он. Хенджин даже не пытался тогда флиртовать — не вышло бы. С разбитой рожей, больше похожей на пиньяту, из которой уже выпотрошили все конфеты и оставили валяться разбитой. Он смотрел с жалостью, принес воды и обезболивающее. Обработал ему рану и разрешил спать у себя в кабинете на диване, а не в грязном обезьяннике. Он очень мило удивлялся тому, что Хенджин уже успел отсидеть несколько раз в тюрьме. И посочувствовал тому, что с ним могли там сделать. Хенджин только равнодушно пожал плечами: — Надо понравиться только самому сильному. И, если он не захочет тебя ебать сам: немного сигарет и приятной компании достаточно, чтобы тебя не трогали. Ну, а если захочет… Чан больше не расспрашивал. Он так и не понял, что «сильные» есть не только в тюрьме. А нравиться Хенджин умел. Чан оплатил ему адвоката, а потом потратил половину сбережений, чтобы провести совместный отпуск на островах. * Хенджину с ним спокойно. Может, немного скучновато, но сыто и тепло. И трахается он… — Все хорошо? — спрашивает Чан и не спешит двигаться. — Да, да, хорошо, — Хенджин немного раздражен, потому что опять одно и то же, хотя он тысячу раз говорил, как ему надо. Поначалу его размазывало с этой непривычной нежности. Он находил ее трогательной и целительной. Теперь же она все больше раздражает. * Чан спит, а Хенджин курит у мусорных баков и расстраивается, что из-за светового следа города, не видно звезд. Рев мотора совсем рядом заставляет вздрогнуть. Возле него останавливается мотоцикл, на котором сидит крупный парень в кожаной куртке. Он поднимает шлем и Хенджин удивленно восклицает: — Чанбин? Тот подмигивает и цокает языком: — Ждал меня? Хенджин быстро выкидывает сигарету и, подойдя вплотную, со звонким шлепком обжигает щеку Чанбина хлесткой пощечиной. Чанбин смеется громко, и Хенджину кажется, что он разбудил уже весь дом. — Я не сомневался, — не переставая посмеиваться, он слезает с мотоцикла, оставив шлем на сидении, и, взяв Хенджина за челюсть, резко притягивает его к себе, целуя. Чанбин никогда не целовался ради простого физического контакта, ради выражения нежности или привязанности. Поцелуи Чанбина были всегда про демонстрацию власти, про заявление прав. Он сразу врывался в рот языком, всасывал пухлые губы Хенджина, кусал их. Хенджин пытается сделать попытку оттолкнуть Чанбина, но получает только болезненный укус за язык. Хенджин стонет как-то неприлично громко в тишине переулка и чувствует, как подкашиваются ноги. Чанбин замечает это, ухмыляется ему в губы и отстраняется. — Ждал меня, спрашиваю? — Он приподнимает одну бровь и без иронии ждет ответа. — Тебя выпустили три года назад, — зло шипит Хенджин, стараясь сопротивляться подлому телу, которое помнит слишком многое и подставляет своими неуместными реакциями. — Где ты, блять, был? Чанбин довольно смеется, снова очень громко, и Хенджин закрывает его рот своей ладонью. Чанбин целует ладонь, перехватывая его руку своей, закидывая ее себе на шею. Он ниже, даже ниже Чана, но умудряется всегда смотреть сверху. Он обнимает Хенджина за талию и утыкается ему в грудь, говорит неожиданно с нежностью: — Даже узнавал, выпустили ли меня, — говорит он счастливо, — ждал, получается. Хенджин цепляется за него, сминая в длинных пальцах его кожаную куртку на спине и всхлипывает. — Ненавижу тебя! Почему ты сразу меня не забрал? Чанбин пожимает плечами: — Думал, ты счастлив. Хенджин всхлипывает громче, и Чанбин с грустью спрашивает: — А ты был? Хенджин уже откровенно рыдает на его плече. Чанбин гладит его по светлым длинным волосам. — Это же хорошо, — говорит он мягко, — мне было бы грустно, если бы ты не был счастлив. — Почему ты не забрал меня? — Хенджин несильно бьет его кулаком по спине и задыхается. Слова едва можно разобрать, но Чанбин поймет его даже по взмаху ресниц.  Чан обязательно переспросил бы. Чанбин же мягко отстраняет от себя Хенджина и кивает головой на мотоцикл. — Показать? Тот еле заметно кивает, вытирая сопли рукавом рубашки. Чанбин отдает ему и шлем, и свою куртку, и везет на другой конец города. Хенджин цепляется за талию Чанбина, пока они едут, и жалеет, что, из-за шлема, не может уткнуться ему в шею и вдохнуть его запах. Огни ночного города сливаются в одно световое пятно, а в груди странно першит, потому что дома его ждет Чан. И еда в контейнерах на три дня вперед, подписанная яркими стикерами. И зубная паста, которую он снова забыл закрыть. И чистые полы. И «ты опять курил?». Чанбин паркуется на выезде из города, у небольшого здания с панорамными окнами. Хенджин всматривается: за ними, внутри здания, все заставлено мотоциклами. Чанбин просит жестом быть тихим, берет его за руку и крадется, периодически показывая пальцами на камеры, жестами указывая, какая не работает. Это что-то на уровне инстинктов, что-то на уровне зашитой внутри программы, которая начинает работать автоматически. Хенджин мгновенно вспоминает все то, от чего отрекся при жизни с Чаном. Адреналин прошибает и заставляет волоски на руках приподняться. Чанбин ломом, оказавшимся за зданием, вскрывает заднюю дверь. Прежде чем открыть ее, он улыбается: — Можешь выбрать любой мотик, какой захочешь. Типа вообще любой. — За дорогой много дадут, если повяжут, — качает головой Хенджин. — Я сказал — любой, — жестко приказывает Чанбин. У Хенджина от такого его властного тона по спине мурашки, а в штанах вот-вот станет тесно. Они входят в салон, где работает одна лишь подсветка, и Хенджин в ужасе озирается: — А камеры? — Одними губами спрашивает он. — Новый салон, еще не поставили, — отмахивается Чанбин, — выбирай давай. Хенджину хватает всего пары минут, чтобы указать рукой на один из самых дорогих мотоциклов. Он черно-красный, с аэрографией в виде белых молний. — Этот, — шепчет он. Чанбин улыбается широко и вдруг громко дважды хлопает в ладоши. В салоне включается свет, а Хенджин падает у выбранного мотоцикла, пригнув голову. — Бежим! — Кричит он, озираясь. — Не, — Чанбин расслабленно выпрямляется и смеется, — не бежим, этот мотоцикл я для тебя и готовил. Надо же! Угадал. — Что?.. Чанбин ведет его снова на улицу и показывает, на теперь уже горящую вывеску: «Changbin’s salon» — Не мог же я тебя вырвать из нормальной сытой жизни и вернуть в дерьмо. Чанбин гордится собой. Он самоуверенно ухмыляется, уставив руки в бока, задирает подбородок. — Я бы не позволил тебе из парня крутого копа превратиться в парня нищего бандита. Хенджину уже нечем плакать, он, закрыв себе рот рукой, стоит, неверяще смотря на салон. Чанбин же в нетерпении подергивает ногой. — Вот сейчас самое время начать меня благодарить, рыдать от счастья и вот это все, — он улыбается уже немного нервно, косится на застывшего Хенджина и принимается кусать свои губы. — Три года… — ошеломленно шепчет тот, — три года ты не забирал меня, просто чтобы потом вот так выебнуться? — Он переходит практически на крик, — ты нормальный вообще?! — Он, словно игрушка, у которой пропал заряд, медленно опускается на асфальт, зарываясь в волосы руками, — три года! Сука! Три года! Чанбин растерянно моргает. — Джинни, не истери, — говорит он сухо и, подхватывая Хенджина за подмышки, поднимает его на ноги. — Хочешь, я тебе другой мотик подарю? Хенджин растерянно смотрит на Чанбина: — Дело не в мотике, а в… — А в том, что ты меня ни разу не навестил в тюрьме, подставляя жопу копу? — Закончил за него Чанбин. — В том, что хорошо тебе жилось в нормальной хате, когда тебя не пиздят по ебалу клиенты? В том, что не надо воровать, чтобы пожрать? В этом дело? Хенджин закусывает нижнюю губу. — Не строй из себя святого, — Чанбин поворачивается и уходит в сторону салона. Хенджин стоит посреди парковки, смотрит на вывеску, на спину уходящему Чанбину и на секунду оборачивается в сторону города. Он запрокидывает голову, вглядывается в небо и выдыхает — звезды здесь видно лучше, чем в городе. — А диски можно поменять? — Он бежит за Чанбином, нелепо размахивая руками, —  я хочу красные! Чанбин весело смеется, и, не оборачиваясь, кричит на всю парковку: — Покажи, сначала, как сильно ты меня ждал!