У Мори Огая есть сын!?

Такемичи сидел на полу в своей комнате — точнее, в той комнате, что Мори выделил ему в особняке Портовой мафии. Комнату, которая больше напоминала камеру. Холодный свет скользил по стенам, тени плясали по полу, и только тишина давила на уши. Он медленно расстегнул рубашку, пальцы дрожали. На груди, прямо над сердцем, темнела метка. Она пульсировала слабым светом, будто живая. Символы, которые он не мог прочитать, переплетались в сложный узор, и в каждом движении сердца они мерцали — как цепь, которая сжималась всё туже. Такемичи провёл пальцем по метке. Жгучая боль обожгла кожу — он резко отдёрнул руку. — Чёрт… — выдохнул он сквозь зубы. Это был замок. Замок, ключ от которого держал Мори. И что бы он ни делал, что бы ни пытался, способность теперь больше ему не принадлежала. Он сжал кулак, ударил по полу. Слёзы злости и отчаяния жгли глаза. — Почему?.. Почему всё вот так?.. Он снова прикоснулся к метке, пытаясь нащупать хоть какой-то отклик. Хоть слабую искру той силы, которая раньше была его. Но теперь всё, что он чувствовал — это чужую руку на его сердце. Руку Мори. — Теперь ты мой. Полностью. — Голос отца звучал эхом в голове. — С каждым твоим ударом сердца я знаю, где ты, что ты делаешь и о чём думаешь. Ты — моя игрушка. И моя машина времени. Такемичи зажмурился, стиснул зубы, но от себя не убежишь. Печать пульсировала вместе с его сердцем — напоминание, что у него больше нет ни свободы, ни прошлого, ни будущего. Только цепи. И где-то глубоко внутри вспыхнула страшная мысль — единственный способ освободиться от цепей, это… убить собственного отца. Руки задрожали. Он сразу же отогнал эту мысль, стиснул голову руками. — Нет… нет… я не смогу… Это же его отец. Он же… он же человек. Такемичи не мог. Даже после всего, что с ним сделали. Даже после того, как его били, ломали, заставляли убивать других. Где-то внутри он всё ещё верил, что есть другой путь. Он должен быть. Такемичи добросердечный. Он такой был всегда. Он не убийца. Не чудовище. Не таким его хотела бы видеть мама. Он тихо заплакал, уткнувшись лицом в колени. И печать на его груди продолжала пульсировать в такт его сердцу — как напоминание, что времени у него всё меньше.