Падение империи

Как только в участке появляется Мирай, девушки, кивнув друг другу, безмолвно идут к кабинету Тачибаны. Зайти не успевают — Наото выскакивает первым, оглядывает двух подчиненных перед собой, уточняет, все ли из команды на месте, и говорит сейчас же отправляться в переговорную.  — Все остальное — потом, — безапелляционно заявляет начальник, пресекая попытки девушек начать разговор о новой фирме. Наото выглядит еще более серьезным, чем обычно. Он предельно собран и сконцентрирован, его движения слегка резковаты, в них чувствуется взвешенная напряженность и некоторая нервозность, заставляющая заткнуть все возражения. Когда весь отряд собирается в помещении, Тачибана закрывает дверь и опускает жалюзи. Ребята, переглянувшись кто с кем, начинают хмуриться, не понимая истоков такой скрытности до тех пор, пока начальник не говорит: — Надеюсь, все отдохнули в выходные и теперь готовы к работе. Все, что вы услышите сейчас здесь, должно остаться в тайне. Позже вы должны будете заполнить пару документов о конфиденциальности информации. Сразу говорю: это придумал не я. Такие порядки. Итак, — мнется парень и, подойдя ближе к доске, резко заворачивает чистый лист вверх. Под ним оказывается поверхность, которая вся исчерчена точками, стрелками рядом с силуэтом башни, которая, судя по прикрепленным рядом фото, представляет собой «Акане Тауэр», — как вы знаете, ранее поступила информации, что 27 ноября Майки посетит штаб-квартиру «Коко Корпорейшн». В этот день пять отрядов центрального отдела с поддержкой других команд участка приступят к развертыванию ключевого этапа плана под кодовым названием «Пташка». В рамках этой операции будет произведен штурм «Акане Тауэр» с целью захватить главу преступной группировки «Бонтен», а также всех сопровождающих его лиц. Преступники покинут здание только под конвоем полиции. Чтобы предотвратить попытки побега, будут оцеплены все входы и выходы, перекрыты ближайшие дороги. 27 ноября «Бонтен» прекратит свое существование. И мы все приложим к этому руку, — уверенно произносит Тачибана, оглядывая присутствующих. Он выжидает пару секунд, приглядываясь к реакции слушателей, но все молчат, поэтому он продолжает: — Согласно приказу главы центрального отдела, ответственным за проведение операции назначен я, поэтому все вопросы и уточнения направляйте в меня в любое время. Позже у нас будет обширная летучка с участием членов других отрядов. На ней каждый узнает свое обозначение и место прикрепления к конкретной точке действия. Пять групп будут следить соответственно за пятью ходами высотки. Одна ударная группа направится внутрь здания через центральный вход. Остальные подразделения будут участвовать в оцеплении района. Еще раз повторю: «Пташка» — операция высшего секретного уровня. О ее ходе разрешено говорить только на общих собраниях. Прошу воздержаться от упоминания всего, что связано с 27 ноября, за пределами участка. Да и внутри участка вне общих сборов тоже говорите о «Пташке» потише. Вопросы? Курой одолевают смешанные чувства. С одной стороны, накатывает ажиотаж и предвкушение грядущих событий. С другой стороны… В ее фантазиях и планах Санзу Харучие никогда не значился как человек, пребывающий за решеткой. А если его схватят вместе с главой, то пощады ему точно никто не даст. Что его тогда ждет? Пожизненное? Или их всех вместе взятых будут судить как военных преступников? Вот черт! Тогда дело куда серьезнее и вполне может дойти до самого сурового наказания. Тягостная мысль разом пронзает голову: Санзу Харучие могут казнить. Пальцы холодеют, и подушечки начинают слабо покалывать, выдавая растущее беспокойство их хозяйки. Нет-нет-нет-нет. Такого не будет; она не должна, не может этого допустить. Он, безусловно, натворил много бед и заслуживает наказания, но… Но? Какое «но» можно придумать карателю «Бонтена», Ханами? Ты не хуже других знаешь, что он виновен. Будешь защищать убийцу? Так же отчаянно, как хочешь поверить в то, что сама чиста? Ты ведь знала с самого начала, просто предпочитала не думать, не заострять концы лишний раз: он преступник. И торжество правосудия — закономерный итог его деяний. То, что ты считаешь иначе, отступница, ничего никому не докажет.  В черно-белом мире нет место серому. А красный в нем вообще табу. Вот простая истина. Думаешь иначе? К тебе вопросы от него — Курой окидывает взглядом Тачибану, а после переводит взгляд на говорящую Мирай, других коллег — ее и их. Что ты забыла среди них? Их доброта обманна: приняли, но не знают. Узнай коллеги все, будешь сидеть не здесь — в тюрьме.  Сидящая рядом Мирай что-то спрашивает, привлекая всеобщее внимание. Слышится голос Реджи, а после Тачибаны, который начинает вещать про пожарные лестницы в «Акане Тауэр», и Курой пробует вслушаться в полезную информацию, разъясняющую расположение неявных путей побега из высотки. Затем начальник распускает собрание, предварительно дав каждому задание на ближайшие дни. Мисаки с Одзавой продолжают работать над разбором и архивизацией данных из резиденции «Дзюнкецу-кай». Ватабэ, как единственного свободного человека, способного сесть за руль, отправляют работать в поля: парень едет изучать кварталы вблизи высотки, чтобы проверить наличие неучтенных ограждений и временных построек. И то и другое может помешать ходу операции. Девушки тоже получают персональное задание, связанное с подготовкой к «Пташке»: нужно быть «руками Наото» в участке и помочь ему с подготовкой документации участников предстоящего штурма. Как только Мирай узнает, что ее ждет, то издает обреченный вздох: очевидно Ханекава не горит желанием в очередной раз торчать в архиве. Курой, в общем-то, без разницы, чем именно заниматься, поскольку все мысли все равно еще крутятся об одном: как сделать так, чтобы Харучие смог избежать облавы. Дозвониться до него не получится, хотя позже она в рамках бытового «а вдруг» обязательно попытается набрать сохраненный номер. Где он может быть и как с ним пересечься, тоже неизвестно. Размышления приходится на время отложить, поскольку Мирай слабо толкает ее в предплечье и кивком дает сигнал: пора. «Меморис Интернешнл», точно. Еще ведь и это. Стиснув зубы и дождавшись, когда Кайто последним выйдет из помещения, девушка уверенно направляется к стоящему в стороне от доски начальнику. Он сосредоточенно всматривается в развешенные перед ним фотографии высотки и, кажется, не сразу замечает, что остался в переговорке не один. — Наото, — начинает Ханекава. Она подходит ближе к напарнице и берет ее за руку, — мы выяснили нечто важное о 27 ноября. Ты должен это знать.  Под присмотром двух пар глаз Курой достает сложенный лист бумаги. Вручает ему парню со словами: — Это было в «Акане Тауэр», — после небольшой заминки добавляет: — В кабинете Коконоя Хаджиме. — В кабинете? — удивляется парень, одновременно с этим вчитываясь в текст. — Он вас пустил? — Он не знает, что этот документ у нас, — признается Ханами. — Никто не знает. Тачибана хмурится. Оглядывает пристальным взглядом сначала одну, а после вторую девушку перед собой. Следом вновь углубляется в изучение текста. От него звучит задумчивое: — Коко открывает новый бизнес? — и почти в ту же секунду лицо Наото резко меняется: похоже, он дошел до места с указанием даты. Весь он разом натягивается единой струной, становится выше, ровнее, острее. Будто готовится встретить худшее или узнать о нем. Ханами подмечает хорошо заметные изменения в облике руководителя и вдруг понимает: достаточно недомолвок, тянуть больше нет смысла. Она рассказывает и про зарубежную фирму, и про специфику ее товарооборота, и про то, к каким последствиям, как они думают, может привести «Бонтен» сотрудничество с такими партнерами. Парень хмурится сильнее, вновь перечитывает текст, затем, привалившись боком к ближайшему столу, пару секунд не издает ни звука. Он стоит с вытянутым перед собой листом, но смотрит сквозь него, усиленно соображая. Лицо его покрыто флером беспокойных дум. — Про это, — вдруг говорит он, сотрясая бумагой воздух, — кто-то еще знает? Вы кому-то говорили? — видит, как девушки, быстро переглянувшись, качают головой. — Хорошо. И не говорите. 27 ноября «Бонтен» прекратит терроризировать Японию. Никакой «Меморис Интернешнл» не должно и не будет существовать. Мы об этом позаботимся. Бумагу я заберу с собой, есть что-то еще? Тогда свободны, — заключает он. Но перед тем как девушки покидают комнату, неожиданно спрашивает: — Кто додумался забраться в кабинет? Краем глаза Курой замечает импульс испуга, пробежавший по лицу подруги. Та открывает рот и, кажется, хочет придумать спасительную ложь для их обеих, но Ханами прерывает напарницу на полувздохе и говорит правду: — Я. Это была я. Ответственность и вина за этот поступок полностью лежит на мне, — в полуобороте видит, как Тачибана изучает ее долгим и нечитаемым взглядом. Застыв на месте перед выходом, она ждет вынесение сурового приговора, но по итогу слышит лишь тихое: — Хорошо сработано. Идите. Осознание случившегося настигает не сразу. То есть все обошлось? Никакого выговора и последствий ждать не стоит? Она зря волновалась? Ханами на всякий случай бросает беглый взгляд на Наото, но он, отвернувшись, снова углубляется в изучение документа в руках. Мирай подталкивает ее к выходу, и девушка, подчинившись, идет сначала впереди, а после позади нее. Обе направляются в архив. Мысли тем временем пребывают далеко от работы. Думы о «Меморис Интернешнл» полностью отходят на второй план — голову занимает приближающаяся операция и ее последствия. «Бонтен» должен пасть, но не ценой головы Санзу. Нужно выйти с ним на связь и предупредить о том, что грядет 27 ноября. Но как? Все прошлые разы он заявлялся к ней сам. Никаких зацепок, точек пересечения и координат он не оставил. Разве что… Да, тот ханамати в Акасаки. Лин ведь говорила, что знакома с Санзу и она как-то сливает «Бонтену» информацию о клиентах, верно? Если найти ее и поговорить, она сможет передать предупреждение для Харучие?  Ханекава, сидящая рядом на стуле, плюхается лицом в стопку папок перед собой. Следом звучит протяжный полувой-полустон, выражающий бескрайнюю степень уныния девушки. Ладно, квартал гейш может подождать до вечера. Некто здесь отчаянно нуждается в помощи прямо сейчас. Ханами, улыбнувшись, забирает стопку вываленных на стол дел и начинает перелистывать досье сотрудников других отрядов. Оформление бланков и прочая бюрократия засасывает ее на ближайшие часы. За это время она попутно успевает выслушать причитания напарницы о несправедливости решений Наото, который свалил на них всю скучную бумажную работу. Жалобы проскальзывают вполуха и, не задерживаясь надолго, вылетают прочь. На обед она уходит неохотно, подгоняемая подругой. По пути девушки случайно пересекаются на лестнице с Реджи и Фудо, коллеги решают сесть вместе. Так, за одним большим столом в углу столовой сначала звучат разговоры про пересоленный суп, после обсуждают кулинарию в целом и переходят на тему готовки и семьи. Говорит в основном Мисаки: рассказывает про жену и забавные вкусовые пристрастия дочки, вызывая умиление у остальной части аудитории. Курой вспоминает про брата, который, считай, вырос на огороде, но терпеть не может овощи. Ханекава под боком поддакивает, заявляя, что они бы определенно нашли общие темы с Хоши: она тоже враждебно настроена к овощам. Одзава, решив подыграть, нанизывает на вилку кусочек моркови и подносит ближе к лицу Мирай — та отшатывается, но, не рассчитав силу, заваливается назад и едва не падает вниз со стулом заодно. Стол взрывается смехом. На обратном пути, уже когда команда нестройным сборищем поднимается вверх по лестнице, заходит разговор про работу. Мисаки говорит, что пришла последняя часть снимков из резиденции и там «такая жесть, что вам, девочки, лучше не видеть». Ханекава, естественно заинтригованная неосторожно брошенной фразой, тащит Курой с собой смотреть. Та слабо отпирается, тоже заинтересованная случившимся в «Дзюнкецу-кай». В отличие от старших товарищей на месте преступления они не были, да и дело в итоге досталось не им — общие детали им известны, но подробности оставались скрытыми. Реджи кратко излагает то, что им удалось узнать: уточняет время и место, поясняя особенности строения здания; также называет предполагаемое количество участников преступления, использованное оружие и точное количество жертв. Ханами понимает: была тотальная резня. И хотя пострадали далеко не обычные гражданские, но все равно люди. От ментального прикосновения к призрачным границам смерти в груди свербит что-то, подкатывая к глотке. А когда на нее смотрят искореженные автоматными очередями тела с разложенных на столе фотографий, то это «что-то» резко дергает вниз, на миг обрывая дыхание. Виды далеки от финальных картин обычных потасовок: там тоже бывает много крови, но здесь бурые кляксы пачкают стены местами на размах — широкими полосами, идущими от тел ввысь и вбок. Напоминает мазки у художника, работающего над очередным шедевром со всей присущей ему экспрессией. Или художников. Исполнителей ведь было несколько. Стреляли на поражение и, кажется, вовсе не заботились об использовании лишних патронов. Среди снимков выделяется тот, на котором изображен мужчина с глубокими отметинами на груди и животе. В отличие от остальных над ним поработали с холодным оружием, а не огнестрельным. Курой задерживает взгляд — его замечает Одзава. Он говорит: — Предполагаемая работа Санзу. По крайней мере нам известно, что он один в «Бонтене» иногда орудует катаной.  Ханами смотрит на Фудо, лицо которого очевидно выражает неудовольствие и презрение, направленные в сторону карателя группировки. Она пытается определить, есть ли эти чувства в ней, но не находит их. Всматривается в бурые и засохшие кляксы крови на одежде главы «Дзюнкецу-кай» и на полу вблизи тела — и все равно не находит их. Неправильные действия Санзу Харучие не вызывают в ней правильных для рамок адекватности реакций. С каких пор она перестала бояться того, кто он и чем занимается? И почему, вопреки его строгим предупреждениям и разумным доводам собственного рассудка, в ней теплится непотухающей искрой надежда, что парень ее не тронет? Будет запугивать, злиться, угрожать, но не заколет, не выстрелит. Откуда в ней взялась уверенность, что она не закончит так, как этот вот глава «Дзюнкецу-кай», попавший в немилость к «Бонтену»? Рационального объяснения нет. Все ее чувство к Харучие целиком пропитано чем-то иррациональным и слабо поддающимся объяснениям. Так один неконтролируемый импульс толкает в путь колесо событий, которое катится по жизни, создавая на ней новые разметки: колею, или засечки, или рубцы. Один из них — Курой невзначай проводит пальцами по левому боку — связан с ним. Второй — чуть выше, там где бьется главный двигатель живого — тоже. Преступник оставил метку на сердце и уехал, пытаясь сберечь ее. А она… Она все еще хранит на полке пачку зеленого чая и периодически засыпает с вопросами, а кто будет беречь его среди разрушений и хаоса, которые лишь набирают обороты, подгоняемые командами главаря. Она не знает Майки, но он чудится ей источником всех бед. Ведь Санзу следует его приказам, создавая кровавые полотна в угоду главному заказчику. Вызволить Харучие — та еще задачка, не умереть при этом от его же собственной руки — задачка посложнее. Но она справится. Неизвестно как, но обязательно справится. Так думает Курой. Заключительная часть рабочего дня по ощущением проходит быстрее, хотя девушки выполняют ту же самую работу в архиве. Под конец смены обе заходят к Тачибане отчитаться и выгрузить на его стол часть оформленных бланков. Там же пересекаются с приехавшим в участок Ватабэ. Тот рассказывает о стремительно проходящей стройке пострадавших фрагментов «Акане Тауэр». Похоже, основные задачи по восстановлению фасада были выполнены в минувшие выходные. Строительные леса до сих пор не убраны, и еще есть куски для ремонта, но высотка выглядит куда более презентабельно, чем в то утро, когда весь отряд видел ее после взрыва. Сам район чистый, только на севере есть какое-то пустующее здание под аренду, но его часть со стороны главной улицы огорожена забором и вряд ли сможет помешать проведению «Пташки». На юго-востоке ремонтируют небольшой отрезок дороги — проект, по словам рабочих, сдают в утро следующего дня. Наото слушает, кивает, после задает еще пару уточняющих вопросов о проезде и территориях вокруг «Акане Тауэр», а затем распускает сотрудников. Курой в ускоренном темпе стартует домой, кормит кота, переодевается в бесформенную одежду и надевает черную кепку, пряча под ней высоко убранные волосы. Будет лучше, если на территории токийского квартала гейш Акасаки местные запомнят ее в отличном от повседневного виде, а лучше не запомнят вообще.  До нужной станции девушка добирается быстро. Много времени уходит на изучение квартала. Когда она была здесь с Санзу в первый раз, то запомнила лишь общие очертания места. Даже название заведения вспоминается лишь отчасти. Что-то связаное с «любовью», но, как выясняется, точек с таким названием здесь полно. Почти на каждом третьем входе красуется подобная надпись. Она заходит в одну из дверей и тут же выходит — нет, не та планировка внутри. Второе место оказывается более подходящим вариантом. Мужичок за стойкой оживляется, увидев нового посетителя. Окидывает вошедшую взглядом поверх массивных очков и, поздоровавшись, учтиво спрашивает про запись. — Без записи. Как я могу попасть к Лин? Интересует самое ближайшее время. Мужчина улыбается, кивает, но, посмотрев в журнал, начинает хмуриться и извиняться, поясняя: — У Лин сегодня отгул. Могу я предложить замену? У нас есть не менее прекрасные спутницы, которые смогут скрасить ваш вечер, — видит, как девушка стремительно мотает головой, добавляет: — Лин будет на смене завтра, а также в среду и в пятницу. Выходные… — Завтра. В это же время. И можете дать ее контакт? — перебивает Курой. С досадой встречает отказ и объяснение, что личные данные работниц, включая номера телефонов, здесь никто не имеет права разглашать. Решив не задерживаться долго в компрометирующем офицера полиции месте, Ханами уходит. У входа на улице ее оглядывают двое не в меру пьяных мужчин, зовут присоединиться к веселью с ними, на что получают острый взгляд и гнетущее молчание в ответ. Курой сильнее натягивает козырек кепки, скрывая половину лица, и запускает руки в карманы. В одном из них поглаживает пальцем полицейское удостоверение — монотонные движения успокаивают, помогают больше погрузиться внутрь себя и отгородиться от шума улицы. Теперь, когда мозг не занят лихорадочными поисками нужного заведения, происходящее вокруг воспринимается ярче. Праздничный район Токио, сравнимый с Содомом и Гоморрой, пестрит огнями красных и желтых фонарей, неоновых вывесок и гирлянд. Отовсюду звучит музыка — ее точный источник невозможно определить. Часто меняющиеся мелодии перебивает смех, ему вторят радостно-удивленные вскрики, изредка доносится разгульный свист. Звуки соединяются в единую какофонию и хаотическим сочетанием бьют по ушам. Ханами хочет свести шум на минимум, а лучше полностью выключить его, но сделать это не в ее силах, поэтому она ускоряет шаг, пытаясь выбраться из поглощающего ее балагана как можно скорее. Не заметив идущую впереди компанию, случайно влетает в кого-то. Кепка с головы падает от удара. Девушка, бросив в сторону извинения, нагибается поднять вещь, но не успевает сделать задуманное. Она даже не может разобрать, кто именно толкает ее в проулок. Слышит лишь свист, улюлюканье. Ощущает, как спина резко встречается с жесткой поверхностью стены, а правое предплечье с силой стискивают чужие руки. Она хаотичным взглядом пробегает по лицу смельчака, что ее держит: натыкается на похабную ухмылку и мерцающие болезненным блеском глаза. Мужчина, определенно старше ее самой, то и дело слюнявит губы, поглядывая своими расширенными бусинами на рот девушки. Он шепчет что-то про «потерпеть», «приятно», и, похоже, чувствуют себя тем, кто полностью контролирует положение, поскольку его покровительствующий тон бьет по ушам, а одна из рук уверенно лезет ей под куртку.  — Не бойся. Тебе понравится, — вторит эхо от стен. Курой удивляется тому, что слышит. Страх? Где он? Есть удивление, которое постепенно рассеивается и освобождает место злобе. Она чувствует, как та вскипает в груди, волной подкатывает выше, к глотке. Во рту становится вязко, в костяшках появляется зуд. Ханами с ног до головы вдруг окатывает весельем. Она смеется прямо в лицо мужчине, тот недоумевает и приказывает заткнуться, от чего девушка заходится в смехе еще сильнее. Он тянется зажать ей ладонью рот, но жертва в этот момент бьет его ногой в голень, вызывая поток громкого мата. Ее пихают в стенку — голова стукается о жесткую поверхность, в глазах начинает плыть. И вот тогда Курой перестает смеяться. Пульсирующая боль в районе затылка усиливает злость, та перерастает в ярость. Во рту ощущается металлический вкус — она что, прикусила губу? Запах крови дурманит и чудится сигналом: можно, бей. Кулак встречается с чужим лицом. Замах — костяшка попадает снова в цель. Внутри все сводит от волнения. Кажется, будто там, в глубине, трепещет птица. Она бьется крыльями о ребра, и каждый ее взмах девушка сопровождает ударом. Мужчина, не ожидавший нападения от хрупкой на вид девчонки, сначала полностью тушуется, после, очнувшись, пытается двинуть ей, но попадает в цель лишь раз — и то в плечо. Курой валит его с ног и бьет, изредка промазывая и стесывая кожу ведущей руки об асфальт. Ей больно, но она не чувствует боли, только птицу и эйфорию, которую та несет на своих крыльях и вмазывает перьями прямиком в ребра и грудину. Щекотно, весело, смешно — Ханами улыбается. Улыбается и снова бьет. Ее трясет — это почти припадок. Она останавливается, лишь когда слышит смех за спиной. Оборачивается, но не видит никого позади и вдруг дергается от осознания: эхо разносит от стен ее собственный смех. Переводит взгляд на человека под ногами. Он уже давно лежит в отключке. Она сглатывает, проверяя пульс: жив. Встает. Пошатываясь, идет вон из проулка. В ногах на выходе видит свою кепку: берет, отряхивает ее, надевает на голову и как ни в чем не бывало продолжает путь. До дома она бредет пешком. Смотрит под ноги, дышит ночным воздухом Токио и ни о чем не думает. В квартире первым делом выпивает сразу несколько таблеток, дополнительно закидывается снотворным, ставит будильник на час раньше обычного и, не раздеваясь, ложится на диване, мечтая забыть обо всем.