Пробел между снами

С+1

Сону посыпает стол мукой, выкладывает тесто и сыпет ещё немного муки поверх него. Мягкая масса приятно обволакивает пальцы, когда он вручную растягивает её в неровный пласт. Прядь волос закрывает ему глаза, и Сону раздражённо сдувает её, но та только падает обратно и щекочет ему щёку. В этот день ему хочется сделать торты совершенно особенными. Если обычно он выпекал десерты так, чтобы люди пришли снова, то сегодня ему хотелось приготовить такие, что останутся в памяти навсегда. Что станут абсолютно незабываемыми. Неповторимыми. Солнце не может заглянуть прямо в их кухню, но оно ярко освещает зал для посетителей, и кухне тоже перепадает немного дневного света. Сону в любом случае чувствует всё больше расцветающую с каждым днём весну. Тепло, свежесть и запах цветов уже повсюду. Сону смешивает крем, которым позже наполнит поставленные в духовку корзиночки. Взбивает сливки, аккуратно капает чуть-чуть красителя, чтобы белый превратился в нежно-нежно-розовый. На столе рядом уже стоят наготове банки с маринованными цветками сакуры — стоило потратить один вечер, чтобы убедить Джинхёка заказать их на весь весенний сезон для украшения. Он вытирает руки о передник и похлопывает себя по карману. Чуть слышен шелест бумаги, и Сону вытаскивает на свет конверт. В нём то, что уже довольно давно следовало отдать Джинхёку. Сону оглядывает кухню кондитерской — в груди как-то тоскливо тянет, но он тут же себя одёргивает. Он поступает правильно. — Ты здесь, — слышит Сону шёпот позади себя и тут же оборачивается, потому что. Почему Джинхёк звучит так же потрясённо, как в тот день, когда его торт нашли в теле погибшего ребёнка, и он прибежал к нему домой? — Джинхёк? — неуверенно спрашивает Сону, но вместо вразумительного ответа получает сгребающие его в охапку руки вокруг шеи и вздох, полный облегчения, прямо в ухо. — Я думал, ты ушёл. Мне так жаль, Сону. Мне правда очень-очень жаль. — Поч… почему ты извиняешься? Что случилось? — Сону инстинктивно обнимает его в ответ, пытаясь успокоить, но пальцы начинают постепенно холодеть, и ему самому хочется глубоко вздохнуть, чтобы сбросить напряжение. Он не может знать. Всё в порядке. — Я не должен был воспринимать тебя как данность. Я был так неправ, — слова падают с лихорадочной быстротой, как будто Джинхёк бредит, и Сону начинает передаваться его тревога. — Джинхёк, что происходит? Он, наконец, отстраняется, и смотрит ему в глаза. — Я понимаю, почему ты хотел уволиться. Но я думал всю ночь, хотел всё исправить, и я понимаю, что у тебя есть все причины, чтобы уйти, но… — О чём ты говоришь? Джинхёк смотрит на него так же непонимающе, как Сону себя чувствует. — Ты же вчера уволился. Сону физически чувствует, как вся кровь отливает у него от лица, и сердце уходит куда-то в пятки. — Я не увольнялся. Но собираюсь сегодня.

С+4

— Сону, доброе утро! Джинхёк влетает в кухню какой-то минутой позже Сону и тут же бросается чистить столы. Сону провожает его удивлённым взглядом, но ничего не говорит — тот и раньше иногда приходил в кондитерскую раньше обычного и принимался наводить порядок. «Идеальность в деталях ведёт к красивой цифре в чистой прибыли». — Отдохни, я закончу с подготовкой! — Джинхёк, тебе не нужно это делать, — лениво улыбается Сону, никак, впрочем, не пытаясь его остановить. Внутри приятно щемит от внезапной заботы. — Нет-нет, мне несложно. Как прошёл вечер? Улыбка Сону от вопроса чуть тускнеет. — Ты бы видел, какого медбрата по твоему совету я нашёл. Джинхёк поворачивается к нему, и почему-то… смотрит виновато. Сону приподнимает бровь. — Что? — Просто. Хочу извиниться за то, что это вчера сказал. — Почему? Но изо рта Джинхёка не доносится и звука. Почему-то Сону вдруг хочется добиться ответа. — Джинхёк, почему ты извинился? — Я не… неважно, просто извини, — бросает он и почти выбегает из кухни.

С+10

Сону кажется, что он ослышался. — Я серьёзно. Тебе же этого будет хватать? — Джинхёк подписывает притащенные с утра пораньше документы прямо на его глазах. Сону слишком ошеломлен, чтобы как-то его остановить, но всё равно пытается возразить: — Джинхёк, моя зарплата меня устраивает. — Сам говорил, что твоя рубашка стоит как крыло самолёта, — мотает он головой. — Вот, теперь должно быть как раз. Ему в руки суют лист бумаги, где указанная стоимость его услуг вызывает желание протереть глаза. Таких цифр он не получал даже во Франции. — Что на тебя нашло? — шепчет он. — Я понял, что мало тебе плачу. Ты заслуживаешь большего. — В чём подвох? — Никакого, честное слово, — отмахивается Джинхёк. — Просто хочу, чтобы тебе здесь было комфортно. — Хмм, — задумчиво тянет Сону, а затем протягивает документ обратно. — Джинхёк, извини. Очень заманчиво, но мне это не нужно. И ты разоришься, если в самом деле будешь столько мне платить. На лице Джинхёка ни толики удивления — только… плохо скрываемое раздражение? Сону не успевает возмутиться, как Джинхёк отворачивается, бормоча себе под нос: «Блять, да что ещё-то можно сделать?!».

С+21

В воздухе необъяснимое ощущение тревоги, и Сону пытается не дать ему залезть в голову. Какое он имеет право отравлять им свои творения? Если готовить с отрицательными эмоциями, тесто впитывает их горечь, и этого он допустить не может. Сону старается взять под контроль слегка трясущиеся пальцы, методично вдавливая тесто в металлические формы. Дверь с грохотом распахивается, и Сону резко разворачивают. У него замирает сердце — он никогда не видел Джинхёка в таком отчаянии, даже когда тот изо всех сил пытался найти пропавшего ребёнка. Джинхёк хватает его за руки, крепко сжимает ему запястья и смотрит на него так, как будто через секунду наступит конец их мира. — Почему ты хочешь уйти? Сону холодеет. — Откуда… откуда ты об этом знаешь? — Я знаю. Неважно откуда. Просто знаю, поверь мне. — Джинхёк, я не… — Я знаю, что ты хочешь уволиться. Почему? Просто скажи мне. Я исправлюсь. — Джинхёк, — Сону криво улыбается, — тут нечего исправлять. Просто так сложилось. Я дам тебе реком… — Да-да, рекомендации других хороших кондитеров, — раздражённо выпаливает Джинхёк, как будто слышал это не впервые. — Мы это уже проходили — никто не хорош настолько, насколько ты. Но мне на это вообще плевать — если ты не хочешь больше работать, я найму кого-нибудь другого. Я просто хочу, чтобы ты оставался в моей жизни. — Почему? Джинхёк отвечает непонимающим взглядом. — В смысле «почему»? Ты и сам знае… — Нет. Я не знаю. — Сону… Сону приподнимает бровь, как будто прося Джинхёка продолжить, но он знает, что последует дальше — ничего. И ему немного надоело говорить за других. Хочется, чтобы хоть раз в жизни ему всё сказали самостоятельно. Лицо Джинхёка такое растерянное, что Сону сжимает его плечо и чуть склоняет голову. — Джинхёк, ты будешь в порядке и без меня, я тебе обещаю. — Не обещай, это неправда, — Джинхёк раздражённо скидывает с себя его руку и отходит. Сону слышит сказанное шёпотом: — Я точно не буду в порядке.

С+22

Сону улавливает запах выпивки ещё до того, как Джинхёк раскрывает двери в кухню. Но он всё равно изумлённо разворачивается, наблюдая, как в хлам пьяный Джинхёк опирается на косяк, явно не в состоянии держать себя прямо самостоятельно. — Джинхёк?!

С+25

Быстрые шаги Сону слышит ещё до того, как дверь в кухню распахивается. — Джинхёк, прив… — договорить Сону не успевает, потому что чужие руки обхватывают его лицо, а чужие губы накрывают его собственные. Он не успевает и возмутиться, да и не особо хочет, потому что внезапно, почему-то, этим утром исполнилось одно из его желаний. Джинхёк целуется одновременно нежно и жадно. Зарывает кончики пальцев ему в волосы, проводит большими пальцами по скулам, зубы слегка тянут ему нижнюю губу. Любые размышления сносятся волной удовольствия, и Сону обхватывает Джинхёка за шею, притягивая ещё ближе. — Что это было? — всё же не удерживается Сону, когда Джинхёк, наконец, отстраняется и прикасается своим лбом к его. — Просто не смог удержаться. Сону немного отодвигается, продолжая оставаться в его руках. Он приподнимает брови, ожидая какого-то более толкового объяснения. Но Джинхёк и сам выглядит таким же растерянным, каким Сону себя ощущает, и ничего не говорит.

С+31

— Сону, смотри, кого я привёл! — громко кричит Джинхёк, заводя к нему на кухню какого-то парня. Довольно симпатичного, решает Сону, оглядывая его с ног до головы. — Это Мин Сону, наш кондитер. Парень кланяется и смотрит с каким-то почтением. — Меня зовут Пак Хаджун. Пожалуйста, позаботьтесь обо мне! Сону автоматически кланяется в ответ и с любопытством смотрит на Джинхёка. — Это кто? — Твой новый помощник. Ты, бедняга, совсем заработался. Тебе не помешает ещё одна пара рук. Сону молчит пару мгновений, с сомнением глядя на них обоих, а затем обращается к новенькому. — Ты когда-нибудь пёк десерты? Лучистая улыбка наконец притухает, и парень смущённо смотрит в пол. — Никогда. — А готовил вообще? Пак Хаджун растерянно смотрит на Джинхёка, как будто совершенно не ожидал такого вопроса. — А надо? Сону улыбается, извиняется и тащит Джинхёка за локоть ближе к себе. — Ты где его нашёл? Джинхёк пытается отвернуться, но его покрасневшие щёки ничем не скроешь. — А это важно? Смотри, какой красавец! — шёпотом убеждает он. — Джинхёк, — вздыхает Сону.

С+48

Утро в кондитерской начинается со звона колокольчиков в зале для посетителей. Когда к нему прибавляется гудение небольшого, судя по высоте звука, гонга, Сону вытирает полотенцем руки и выходит из кухни. Его встречает вид танцующего по залу шамана — красные одежды развеваются в воздухе, бубенцы на погремушке звучат всё отчаяннее, а не очень ритмичный речитатив становится всё быстрее. В отличие от шамана Джинхёк на звук открывшейся двери поворачивается. Но вместо того, чтобы объяснить, почему у них внезапно проводят какой-то обряд, прикладывает палец к губам, всем видом прося ничего не спрашивать. Сону, стараясь быть как можно тише, возвращается на кухню.

C+55

— Сону, просто доверься мне, — это первые слова, которые слышит он от Джинхёка в этот день. Сону переводит взгляд с него на… священника за его спиной, который уже принялся опрыскивать кухню из вытащенной из черного чемодана пластиковой бутылки с водой. — Джинхёк?.. — ему даже не удаётся до конца сформулировать вопрос, как его перебивают снисходительным тоном. — Просто доверься.

C+61

Сону хмуро смотрит на так и закрытую дверь кондитерской. Утром Джинхёк прислал скупое «Меня сегодня не будет» и пропал — ни на звонки, ни на сообщения ответа не было. Сону заходит внутрь со двора, оставляет конверт с заявлением на кухонном столе и выходит прочь.

С+63

— Доброе утречко! Голос Джинхёка звучит в идеальном унисоне с его собственным. «Хах, забавно», — и Сону улыбается краешком губ. — Как провёл вечер? — спрашивает он, и снова Джинхёк говорит хором с ним. Сону откладывает рукав с кремом и поднимает голову. — Да мы мысли друг друга чит… — с улыбкой начинает он, и Джинхёк ему вторит, но никакой улыбки на его лице нет. На его лице только жуткая усталость. Сону охватывает сюрреалистичное чувство, что он во сне. — Джинхёк, что происходит? — Перестань. Джинхёк чуть улыбается краешком губ. — В этот раз мы дошли до пяти реплик. Теперь ты мне поверишь? Сону непонимающе смотрит на него. — Что происходит? — ещё раз спрашивает он. — Я застрял во временной петле. И я не знаю, как из неё выбраться. Помоги мне, Сону, — голос Джинхёка звучит словно издалека, и смысл слов чуть ускользает от разума. У Сону дрожат руки, он тянется, чтобы потереть глаза, но натыкается на очки, и тогда проводит рукой по голове — наверняка оставляя на волосах муку. Всё звучит как очень плохой розыгрыш, но стоит ему снова посмотреть на Джинхёка, сразу понятно, что каждое слово — правда. Даже если эта правда переворачивает всё существующее представление о действительности. — Почему? — глухо интересуется Сону, всё ещё переваривая происходящее. — Я не знаю, — Джинхёк отвечает беспомощным взглядом и подходит ближе. — Знаю только то, что ты уже много-много раз отдал мне заявление об увольнении, — Сону резко вскидывает голову, слыша это, — и у меня не получается тебя остановить. И это повторяется, и повторяется, и… Сону хватает Джинхёка за руку, когда слова начинают сбиваться друг с другом. Он не понимает, что происходит и почему, но выше его сил смотреть на такого Джинхёка — растерянного, несчастного и беспомощного. Любые мысли об увольнении отходят на дальний план. — Значит, я не подам сегодня заявление. Тогда петля прекратится? Джинхёк слабо улыбается ему. В его глазах какое-то… безнадёжное понимание, причину которому Сону дать не может. Тот кладёт свою ладонь поверх его. — Спасибо, Сону. Правда, спасибо. Но я… — он тут же качает головой, бросая фразу на полпути. — Ты не хочешь сегодня взять выходной? Сходили бы с тобой погулять. Или в кино. Или ещё куда-нибудь. Сону удивлённо приподнимает брови. — Ты хочешь прямо сейчас бросить кондитерскую? А клиенты? Через пятнадцать минут уже открываемся. — У меня есть предчувствие, что это не имеет значения, — тихо возражает Джинхёк и тянет его за локоть. — Идём. Чего время терять. Сону решает не спорить — от перспективы куда-то пройтись Джинхёк выглядит чуть живее. Но он заставляет его остановиться. — Подожди, я хоть духовки выключу. — Думаю, это тоже не очень важно. Даже если Антик сгорит… — он на секунду замолкает, в глазах появляется какая-то искра, мысль, и Сону тут же качает головой. — Даже не думай. Пожалуйста. — Я очень задобался, — шёпотом признаётся Джинхёк, и Сону вдруг вспоминает, как однажды на улице видел человека не в себе — с безумным, потерянным взглядом, беспрестанно бормочущего что-то себе под нос и шарахающегося от прохожих. Был ли он тоже застрявшим в петле? Станет ли Джинхёк таким же? — Если моё неувольнение сегодня не сработает, ты что-нибудь придумаешь, — заверяет его Сону, но, судя по всему, что-то другое в его словах цепляет внимание Джинхёка. — Не сработает.

Д+64

Джинхёк, конечно, оказывается прав. Ебись конём этот недотраханный мудодень, ну честное слово. Джинхёк затягивается так сильно, что оранжевое сияние почти касается фильтра, и, стряхивая пепел с сигареты одной рукой, другой он уже лезет в карман за новой. Может быть, петля закончится вот так — он сдохнет от передозировки табака. Такое вообще возможно? Джинхёк как-то прочитал, что нужно съесть несколько сотен шоколадных батончиков, чтобы умереть. Сигарет-то уж точно нужно поменьше. Даже не пытаясь зайти в «Антик», Джинхёк вышагивает из закоулка, бросает окурок на тротуар и направляется к маленькому супермаркету на соседней улице. «7-11» встречает его тишиной и отсутствием людей, если не считать уставшего парня за кассой, но тот Джинхёка волнует мало. Что его волнует — это хватит ли у него денег в бумажнике на ещё пару пачек. Но сперва, от безысходности и усталости, он бесцельно бродит среди стеллажей. Ему не надо спать, потому что каждый старый день он просыпается после девятичасового сна, но у него всё равно ощущение бесконечной утомлённости, усугубляющейся с каждой новой петлёй. Джинхёку кажется, что он не спал ёбаную вечность. Он проспал первые несколько дней петли — когда понял, что один и тот же день повторяется снова и снова. Он знает, что пролежал в своей квартире примерно неделю, прежде чем решился снова выйти наружу, но даже тогда никакого ощущения отдыха он не получал. Только бесконечный страх и непонимание. Джинхёк проходит мимо полок с газировкой и случайно цепляется взглядом за неровный ряд жестяных ярких банок. Руки мгновенно покрываются мурашками. Одной банки прямо посередине переднего ряда нет. Только вот Джинхёк уверен, что в предыдущих версиях дня ряд был идеально полным. — Какого х… — Извините, вы ещё долго? — раздаётся раздражённый оклик со стороны кассы. Джинхёк оборачивается и натыкается на задолбанный, смотрящий прямо на него взгляд старика. Старика? Он уверен, что когда вошёл, видел за стойкой молодого парня, почти подростка. Джинхёк чуть опускает глаза и замечает в его руках банку газировки — ту самую, которой не хватает на стеллаже. Но ведь в другие дни, когда он заходил, банку никто не брал, разве нет? — Простите? — Долго ты ещё будешь как белка в колесе? — возмущённо восклицает… мужчина?! Черты человека, в чём Джинхёк уже сомневается, снова преображаются, превращая его в какого-то айдола. — Ты вообще представляешь, сколько раз повторился этот день?! Смысл слов до Джинхёка доходит не сразу, но в итоге всё-таки доходит. — Это твоих рук дело? — его интонация вопросительная, но это всё равно больше утверждение. Тем не менее Джинхёк неверяще качает головой. Что за бред вообще происходит? Мужчина отвечает взглядом, в котором отчётливо читается «Ты ещё долго будешь дурацкие вопросы задавать?» и так громко фыркает, что Джинхёк чуть отшатывается. Охватившее его ощущение, что вся его жизнь — какая-то шутка для этого непонятного существа, сковывает тело и отзывается холодком в затылке. — Зачем ты делаешь это со мной? — почти шёпотом спрашивает он. Джинхёк чувствует, как щиплет в глазах, и пытается проморгаться. — Я живу в этом подобии ада уже чёрт знает сколько, проживаю эту боль опять и опять, а тебе просто весело. Да ты навер… Ай! — он успевает закрыть голову руками до того, как по ней ещё раз прилетит скатанной в рулон газетой, но чокнутый старик бьёт его теперь по рукам и плечам. — Ты охренел что ли?! — Вот же кретин! Дело вообще не в тебе, такое самомнение только выбивать и надо! — разъярённо отвечают ему. — Хватит, блин! Кто вы такой?! — Неужели хоть какой-то толковый вопрос! А то одно нытьё, — старик продолжает грозить газетой, но больше не предпринимает попыток напасть, только требует: — За языком своим следи, не абы с кем разговариваешь. Лучше бы исправил всё с Сону и дал всем спокойно жить дальше. Джинхёку не удаётся скрыть изумление. — При чём здесь Сону? — выпаливает он, чем вызывает ещё один приступ раздражения у мужчины. — Чего? «При чём здесь Сону»?! Сам заварил всю эту кашу, а теперь валенком прикидываешься? — наверно, его лицо не выказывает никаких признаков понимания происходящего, потому что в конце концов создание перед ним тяжело вздыхает и уставши смотрит на него. — Ты должен сделать так, чтобы Сону здесь остался. — Так я и пытаюсь! Но каждый раз он говорит, что хочет уйти из кондитерской! — погодя, он с подозрением прищуривается: — А какая тебе вообще разница до нас с Сону? — До вас с Сону мне нет никакого дела, — снова юноша окидывает его с ног до головы презрительным взглядом. — Но сам Сону и его выпечка заставляют сюда стекаться людей со всего района. И даже из соседних! Мне все граничащие божества завидуют из-за того, сколько положительной энергии тут аккумулируется. Атмосфера лучше, чем у некоторых местных храмов, всё цветёт и пахнет в нашей округе! А ты, — обвиняюще наставляет он палец, — всё портишь. Должен на руках своего кондитера носить, а в итоге только делаешь его несчастным. — В последней попытке он уже согласился остаться! Почему петля всё равно повторилась? — Он не соглашался, ты его вынудил! Поныл о том, какой ты бедняжка, и заставил его тебя пожалеть, — его оглядывают недовольным взглядом. — А потом Сону снова вспомнит, почему захотел уйти, и всё повторится заново. У Джинхёка кружится голова, и ему хочется куда-нибудь присесть, но осуждение на лице подростка не даёт расслабиться. Из всего сказанного он пытается сфокусироваться на том, что кажется ему самым… простым. У него непроизвольно вырывается истерический смешок — это самое простое, ага. — Вы божество? — Ого, как вежливо вдруг заговорил. А что, непохоже? — вздёргивает он проколотую бровь. — У гор есть духи, у рек есть духи. И у некоторых городских мест есть ответственные. Что тебя удивляет? — Что мен… Вы серьёзно сейчас? — Всё. Всё его удивляет. Вчера — ну, не вчера, но вчера он жил почти среднестатистической жизнью смертного, а теперь он — застрявший во временной петле человек, который так и не приблизился к выходу из неё. И всё это по вине какого-то местного бога. — Тебя удивляют боги, но ты обращаешься за помощью к шаманам? — пожимает божество худыми плечами. Ему очень хочется начать громко возмущаться, но это неожиданно даёт ему идею. И как это он только раньше об этом не подумал? — Почему ты сам не исправил ситуацию, раз владеешь магией и всё такое? — не может он не спросить. Ему удаётся увернуться от газеты, но только врезавшись спиной в стеллаж позади. Громко ахнув, он пытается дотянуться руками до того места, куда пришёлся удар, и потереть его, но ему явно не хватает гибкости для подобных финтов. — Я должен её исправлять? Ты создал, ты и ответствен. И не называй божественную силу магией! — Я уже чего только не перепробовал — каждый день всё то же самое! Если бы в петле было хотя бы несколько дней, то тогда ещё ладно. Но как я должен всё исправить только за один день, в который Сону уже решил уйти?! — в голос просачивается отчаяние, с которым он ничего не может поделать. Джинхёк устал. Но никакого сочувствия он не получает. — Ну поной ещё немного, это же так поможет, — сварливый голос старика режет уши, но всё нутро Джинхёка звенит от возмущения. Даже если это местный бог, кем он себя только возом…? Чёрт. — Но ты же можешь увеличить петлю? — с надеждой спрашивает он. Бог только качает головой. — Если петля запущена, она будет продолжаться, пока застрявший её не распутает. — Почему?! — Просто вещи так работают, ничего не могу поделать, — разводит руками старик. — Замечательно. Спасибо за ничего, — ядовито отзывается Джинхёк и идёт на выход. — И кончай давай мусорить на улице! Один из этих дней останется во временной линии, кто за тобой прибираться будет, я, что ли?! — несётся Джинхёку вслед, когда он захлопывает за собой дверь.

Д

— Я не понимаю, — растерянно бормочет Джинхёк, смотря на лист бумаги в руке. — Джинхёк, всё просто, — голос Сону почти такой же, как обычно — добрый, обаятельный, но появившаяся стальная нотка режет слух. — Я ухожу. Это заявление об увольнении. Язык во рту Джинхёка становится ватным, и каждое слово даётся только с жутким усилием. — Поч… я не… ты не можешь уйти. — Джинхёк. Прими, пожалуйста, моё заявление, — на лице Сону проскальзывает мимолётная грустная улыбка. — Думаю, я тут закончил. — Сону, послушай… — Джинхёк, — мягко, но решительно останавливают его. В тоне слышна какая-то неизбежная окончательность, и сердце Минджуна в страхе замирает. Его охватывает безудержное чувство вины. За то, что каким-то образом все пришло к этому. За то, что он не приложил достаточно усилий, чтобы Сону не хотелось уходить. За то, что сейчас он пытается его остановить и снова плюёт на желания самого Сону. Он медленно опускает заявление на стол, стремясь продлить последние секунды того, что в итоге станет его концом. Джинхёк не осмеливается поднять голову. — Я понимаю, — через силу выговаривает он. — Нет, — слышит он тихое возражение, и Сону выходит из кухни.

С-1

Через окно из кухни в зал Сону видит, как Джинхёк флиртует с очередной красивой клиенткой. Судя по жестам, хвастается, как и всегда, редким винтажным фарфором, расписывает каждый вкус заказанных пирожных и одновременно пытается заигрывать с ней остроумными фразочками. Сону хмыкает. Джинхёк так часто говорил о том, что Сону может очаровать и заговорить кого угодно, но почему-то не замечает того же самого за собой. Сону… Сону нравилось быть другом Джинхёка. Нравилось, что все обиды и недопонимания между ними решились, и теперь они могут спокойно жить своей жизнью, работать в кондитерской и проводить время вместе. Это уже больше, чем Сону мог себе когда-либо представить. Он пытается сосредоточиться на нежных лепестках, которые вырисовывает золотом на небольших тортах перед ним, но через приоткрытое окно доносится голос Джинхёка. Сону улыбается себе под нос, но не может скрыть от себя то, что улыбка — грустная. Ещё грустнее — из-за голоса, доносящегося из зала, пока он готовит. — Целый зал красоток! — радуется Джинхёк, когда заходит к нему на кухню. — Прямо сады Версаля. — Очень за тебя рад, — увлечённый вырисовыванием завитков, отстранённо отзывается Сону. Ему не кажется, что он звучит как-то иначе, чем обычно, но взгляд Джинхёка говорит об обратном. — Ты чего? Чёрные глаза как будто смотрят прямо в душу, и Сону, честно говоря, теряется — слишком уж нечасто он оказывается объектом пристального внимания Джинхёка. По крайней мере, так ему кажется. — Я не… да нет, ничего такого. Джинхёк продолжает смотреть на него с подозрением, как будто пытается прочитать что-то на его лице. Хотя, по мнению Сону, там всегда чёрным по белому написано одно и то же. Но этого Джинхёк не видит, или предпочитает не видеть, и потому отводит взгляд. Сону старается как можно незаметнее выдохнуть, пряча в выдохе разочарование. Всему его существу хочется, чтобы хоть что-то сдвинулось с мёртвой точки, где они в итоге оказались. Где Сону со своими чувствами всегда в конце концов один, и где Джинхёк… Он одёргивает себя. Сону не хочет ничего требовать от Джинхёка, и если там нет того, что ему хочется — ну, вот так. Джинхёк пережил столько всего, сколько большинству людей, слава богу, даже и не снилось, и он имеет полное право жить свою жизнь как хочет. Даже если это «хочет» его, Мин Сону, не включает. — Ты сегодня в клуб? — переключаясь на другую тему, интересуется Джинхёк. — Наверно, — равнодушно пожимает плечами Сону. — А что? Хочешь присоединиться? — Не в этот раз. Не делай того, что я бы не делал. — То есть — ничего? — вырывается у Сону, в шутку, правда, но раздражение где-то в тоне всё равно проступает. Джинхёк тут же оказывается рядом. — Нет, серьёзно, в чём дело? Сону мотает головой, не обращая внимания на выпавшие из хвоста пряди. — Ничего, правда, просто устал, — он пытается спрятаться за привычным изгибом губ. — Слишком много сакуры в последнее время. — Ты нормально себя чувствуешь? — на его лбу оказывается рука, другая ложится ему на скулу. — Заболел? — В порядке, — он неловко отшатывается, потому что кожа под чужими ладонями горит, горит, горит, и ему нельзя так. — Развеюсь вечером, и сразу полегчает. Джинхёк смотрит с сомнением, неуверенностью, но затем кивает: — Если нужен выходной, напиши мне. И поищи симпатичного медбрата, — добавляет он и подмигивает. Сону, зачем-то, потому что всё ещё, видимо, не любит себя, лишь подыгрывает: — Естественно.

Д+67

— Мам, а что ты думаешь о Сону? Она отвечает удивлённым взглядом, не понимая, откуда взялся такой вопрос посреди болтовни о её новом увлечении. — Он очарователен, и он творит своими руками настоящие чудеса, — она пристальнее вглядывается в Джинхёка. — У вас что-то случилось? — Я думаю… — он запинается, не зная, как это сказать, но через секунду посылает сомнения к чёрту. Какая разница, если этот день исчезнет в небытие, как и все остальные? Что ему терять-то теперь! — Сону собирается уволиться. Не спрашивай, откуда я знаю — просто знаю. Он уволится сегодня, и я не представляю, как это остановить. Маму его слова явно приводят в беспокойство, и Джинхёк мозгом понимает, что на неё это никак в целом не повлияет, вряд ли петля кончится прямо сегодня, да и завтра тоже, но его всё равно грызёт вина за то, что он опять заставляет маму волноваться. — Вы поссорились? — она кладёт руку ему на запястье и слегка сжимает. — Нет, ничего такого, просто… — слова не идут на ум, язык во рту становится ватным, а ладони потеют. Джинхёк представляет себя со стороны и резко, едко усмехается — если он не может сказать кому-то правду даже в ситуации, когда любые его действия и слова совершенно не влияют на действительность и не имеют абсолютно никаких последствий, длящихся дольше нескольких часов, то может быть… Может быть, и не удивительно, что Сону всё достало. Может быть, правильно, что он решил уйти. — Я только недавно понял, что я в него влюблён, но он об этом не знает. И, думаю, ему надоело меня ждать. И я не… Джинхёку кажется, что он за всю жизнь не плакал столько, сколько за эти дни (день), что, учитывая его незавидное прошлое, говорит об очень уж многом. — Я пытался… пытался как-то… показать ему, или поговорить, но всё без толку, и… — Что ты делал? — Говорил, что он не может уйти. И предлагал поднять зарплату, и дать ему всё, что он хочет. И… — он кривится — даже для собственных ушей сказанное звучит слабо, жалко. Что уж тогда подумал о нём Сону? Мама лишь треплет его по волосам, ласково проводит ладонью по щеке. Джинхёку вдруг хочется просто свернуться где-то у неё под боком, как он делал давным-давно, уже больше тридцати лет назад. — Милый… но ты говорил ему то же, что сейчас сказал мне? — интересуется она с лёгкой улыбкой. — Это… Я не… — он качает головой, не зная, как выразить словами то, что бьётся в голове. Страшно. Ему страшно — хотя из-за этого страха самое худшее, что могло произойти, как раз и произошло. — Мне кажется, уж если ты кому и можешь довериться, так это Сону. Не правда ли, сын мой? — ласково спрашивает она.

Д+68

Джинхёк влетает в «7-11», чуть не снеся дверь с петель. Бог поднимает на него заинтересованный взгляд — в той степени, в которой божество вообще может быть заинтересовано чем-то мирским. — Почему Сону уходит именно в этот день? — спрашивает Джинхёк, пытаясь говорить сквозь всхрипы из-за одышки. Юноша пожимает плечами, но на его лице такая ядовитая ухмылка, что Джинхёк со злости сминает в кулаке попавшуюся под руку пачку спичек и еле удерживается от того, чтобы кинуть её прямо ему в рожу. Успокойся, говорит он себе. Тебе нужно маленькое одолжение, и так ты его не получишь. Джинхёк заставляет себя хоть немного замедлить дыхание и охладиться. — Мне нужна помощь, — просит он. — Я уже сказал — петля остаётся ровно той длительности, какой её запустили. — Но ты же можешь повлиять на что-то внутри неё? — Джинхёк делает то, что умеет довольно хорошо — представляет, что перед ним клиент кондитерской, и пытается завлечь его десертами. Юноша в ответ приподнимает бровь — теперь он смотрит не издевательски, а с любопытством, и Джинхёк воспринимает это как хороший знак. — Слушаю. — Мне нужно проснуться раньше. В полночь. Я теряю слишком много времени, приходя в кондитерскую, когда Сону уже там. — Ммм, занимательно, — лениво тянет мужчина, склонив голову набок. Джинхёк изо всех сил старается быть терпеливым. Пожалуйста. — Думаю, это можно устроить.

С

Он больше так не может. Сону с печалью смотрит на лист перед ним. Чистый, но вскоре на нём появятся слова «Прошу уволить меня по собственному желанию». Ручка в его руках дрожит, но он всё равно упрямо ведёт ею по бумаге. Он забыл оставить приоткрытым окно, и поэтому даже сейчас, в час ночи, в комнате слишком душно. Сону расстёгивает верхние пуговицы любимой прозрачной рубашки и раздражённо встряхивает запястьем, на котором до сих пор красная кожа от чьего-то слишком крепкого захвата. От кого-то, кто пытался его удержать, но не смог. Ему бы хотелось, чтобы пытался удержать его кое-кто другой. Сону складывает лист втрое и засовывает его в конверт. Джинхёк сам сказал: «Цени себя». И Сону решает, что время наконец-то пришло.

С+Д

— Джинхёк?! — восклицает Сону, когда, наконец-то, поднимается на свой этаж. Лёгкое опьянение мигом выветривается из головы. — Ты здесь откуда? Джинхёк смотрит на него чуть удивлённо, оглядывает с ног до головы, а затем смотрит ему за спину, как будто пытается найти кого-то ещё. — Никакого медбрата. — Что? — непонимающе переспрашивает Сону. Туман в голове делает мысли чуть расплывчатыми, и поэтому вечерний разговор доходит до него не сразу. — А, ну… — Ха. Эта часть до меня не доходила, — тихо говорит он себе под нос. А затем поднимается со ступенек и подходит к нему. Нервно улыбается. — Мне нужно кое-что тебе сказать. Сону неуверенно оглядывается вокруг себя, словно если он это сделает, то обстоятельства изменятся — будет не ночь и не его подъезд. Не последняя обстановка, где Сону ожидал увидеть Джинхёка после весёлой ночи в клубе. — Что-то случилось? — Я тебя отпускаю. У Сону не сразу получается сделать вдох. — Отпускаешь куда? Он ожидает каких-то путанных объяснений или дурацких причин, мало ли что Джинхёку на ночь глядя взбрело в голову, но тот смотрит серьёзно и виновато. — Я знаю, что ты несчастлив. Здесь, со мной. И это последнее, чего я хочу, — делать тебя несчастным, — Джинхёк потирает лоб дрожащей рукой, но взгляда не отводит. — Думаю, я смогу жить без тебя. И ты тем более сможешь, — Сону открывает рот, чтобы что-то сказать, но Джинхёк ему не даёт. — Только вот знаешь… я не хочу представлять свою жизнь без тебя. Сону совсем сбит с толку, и потому резче, чем хотелось, спрашивает: — Что ты говоришь? — Я не рассказывал, но мне недавно приснился сон. Кошмар, скорее, — признаётся Джинхёк, и первым делом Сону думает о кошмарах про детство. Снова те сны про похищение? Но Джинхёк качает головой, как будто читает его мысли. — Мне снилось самое страшное, что может со мной случиться. Что ты уходишь. Сону замирает, боясь пошевелиться. — В этом сне я перепробовал миллион вещей, чтобы заставить тебя остаться. Очень много всякого, — усмехается Джинхёк. — И ничего не сработало. Каждый раз ты снова и снова уходил. Сону чувствует на руках мурашки — всю дорогу домой он думал о том, как придёт и напишет заявление на увольнение. Отдаст его на следующий день Джинхёку и начнёт новую главу жизни, распрощавшись с этой. Давно пора, ведь так? — Но знаешь что? — Джинхёк вдруг смотрит прямо на него, пронзительно и грустно, и с каким-то разочарованием — не на Сону, осознаёт он, на себя. — Я почему-то ни разу не говорил тебе в этих попытках про свои чувства к тебе. — Чувств… — Я тебя люблю, — твёрдо говорит он и тут же счастливо улыбается. — Чёрт, да. Я тебя люблю, Сону! — он закусывает губу и бормочет себе под нос: — Чего я только боялся, боже. Это же ты. Сону мало что понимает, но это не удивительно — весь его мозг превратился в кашу, и даже при большом желании у него не вышло бы сейчас сказать что-то умное. Его ответ, впрочем, Джинхёку как будто не так уж нужен — он в два шага оказывается рядом и заключает его в тесные объятия. — Я это должен был сказать тебе намного раньше. У Сону щиплет в глазах, и слова всё ещё не идут на язык, но его пальцы сами сжимают рубашку Джинхёка, пытаясь притянуть того ещё ближе. — Джинхёк, — шепчет он, утыкаясь носом в чужое плечо. — Ммм? — Джинхёк оставляет поцелуй где-то под его ухом. — Что теперь? — Теперь? Теперь… — Джинхёк чуть отстраняется и смотрит прямо в него. — Давай жить эту жизнь вместе.

Д∞С

Джинхёк открывает глаза, встречая только тьму, и в первое мгновение холодеет. Снова не вышло? Но секунду спустя включаются и другие чувства. Он ощущает вес чужой руки на своей груди, уткнувшийся в шею нос, запах одеколона. Нотки имбирного эля щекочут ему ноздри. Он проснулся в новом дне. Что важнее, он проснулся в объятиях Сону. Джинхёк с улыбкой выдыхает, поворачивается набок и притягивает Сону ближе к себе. Он не волнуется о закрытой уже второй день кондитерской — ему кажется, что о ней кто-то да позаботился.