Ко дну

Нео выдохнул, потёр виски — решение давалось тяжело, и он всё ещё сомневался, хотя уже стоял перед дверью. Это было дуростью, просто дуростью. И вообще, это всё Кшиштоф виноват. Нео даже не был уверен, что сын дома, заглянул к нему наугад — а тот прямо на лужайке у дома расстроенный сидел, насупленный. — Чего сырость разводим? — поинтересовался Нео, склонившись над ним. — Папа! — обрадованно вскочил он, уткнулся в плечо, прижался, руки сцепляя за спиной. — Ты чего тут? — Да вот, мимо пролетал, а тут такие грустные малыши сидят! — Я не малыш! — нахмурился было Кшиштоф, но рассмеялся — они не виделись полторы недели, успели друг по другу соскучиться. — В моих глазах — всегда, — с улыбкой парировал Нео. — Я всё ещё помню, как ты в памперсе по Колизею щеголял! — У-у-у, злюка! — прогудел сын, от него отстраняясь и голову задирая, чтобы глаза в глаза смотреть. — Ну так чего нос повесил, пташка? — Папа обещал со мной в бастион сходить, а сам пропал, — вывалил обиженно он. — И дома его нет, и нигде! — Он вообще как там? — осторожно спросил Нео. Кшиштоф тяжело вздохнул, качнул головой, неопределённо плечом повёл, не отвечая. — Ну… давай я с тобой в бастион схожу? — предложил он сыну, потрепав по макушке. — Не, — замотал тот головой. — Он же обещал! — Хочешь, ко мне на базу слетаем? — помолчав, выдал новое предложение Нео. — У меня там аметисты есть, ты искал вроде… — Хочу! — отзывчиво заулыбался Кшиштоф. — А мы вот с папой недавно в Энде были, представляешь? — оживился он. Нео кивнул, стал расспрашивать, с интересом подробности слушая, крылья раскрыл, чтобы разговор с полётом совместить, и сын за ним последовал, подпрыгивая. В моменте он почувствовал на себе пронзительный взгляд, обернулся украдкой — сердце застучало испуганно, мечась, как дикий зверь, в клетку загнанный. Это был Жираф — уже отвернувшийся, сгорбившийся, бредущий к себе домой. Но Нео не мог себе позволить его догнать, не знал, как вообще это можно провернуть, и, засунув тревогу глубоко-глубоко, переключил всё внимание на сына. Они, на самом-то деле, провели замечательный вечер — Кшиштоф долго за аметисты благодарил, щупал их, восторгом светился; потом они вдвоём делали мохито — безалкогольный, конечно — и обсуждали всё на свете, включая сплетни обо всех жителях долины, избегая только разговоров о Жирафе почему-то, хотя он никогда не был запретной темой между ними. Нео сына прямо до домишки проводил, похвалил поделку из кораллов, красовавшуюся на столе, и уже собирался уходить, когда Кшиштоф обронил: — Ему тебя не хватает, — и взглянул как-то отчаянно, с какой-то мольбой. Пояснять, кому, конечно, было не нужно — понятно и без слов. — Думаешь? — не поверил Нео. — Мы с ним три года не разговаривали. «На трезвую», — добавил он про себя. — Он изменился, — огорчённо сказал Кшиштоф. — Я боюсь за него временами, — так по-взрослому тяжело вздохнул сын, что стало страшно, а сопротивляться ему возможности не было совсем. — У него же мутки какие-то с Модди и Пугодом, — всё-таки возразил Нео. Кшиштоф дёрнул плечом. — Я знаю, что как раньше уже не будет, — неохотно признал он. — Но… вдруг? — Ты не можешь решать за него, — качнул головой Нео, потрепав сына по плечу. — И я не могу, и даже Модди с Пугодом. — Но помочь же… можешь? — умоляюще взглянул он снизу вверх. — Пожалуйста! — Постараюсь, — зачем-то (дурак дураком) пообещал Нео. Они попрощались: мальчишка долго стоял, уткнувшись макушкой ему в грудь, и он гладил его по спине, по острым позвонкам и точёным — будто осколки крыльев — лопаткам. И вот теперь Нео маялся перед дверью в дом Жирафа. Он решился, зажмурился, постучал: ответа не было. Попробовал дверь приоткрыть — было закрыто, и тут, наверное, с чистой совестью можно было бы уйти, только Нео отчего-то остался, постучал ещё раз, отчаянно к тишине внутри прислушиваясь. Там раздался какой-то шум, приглушённый, но отчётливый, и это была точка невозврата — в этот момент Нео понял, что просто так отсюда не уйдёт. Он забарабанил по двери ещё раз, надеясь, что это к какому-то результату приведёт. Кто-то по ту сторону зашебуршал, и сердце отзывчиво, громко в ушах застучало — он волновался, волновался до безумия от реакции Жирафа. Дверь поддалась робко, осторожно, и Нео пришлось даже подтолкнуть её, чтобы зайти, одновременно с этим крылья сворачивая, к спине прижимая, чтобы в домишке удобнее было двигаться. Первое, что он понял — Жираф был пьяным вусмерть: сидел, облокотившись на стену, и мало что соображал, но в глазах осознание промелькнуло, и он его узнал, наверняка узнал. — Что же ты с собой делаешь-то, — с оборванным сердцем прошептал Нео. Жираф тоскливо рассмеялся, пошатнулся, на пол стёк, уподобляясь жидкости. В груди сдавило так сильно, что он задохнулся на пару мгновений, вечностью по запястьям простелившимся. У Жирафа на шее задорно засос алел ярким пятнышком, и взгляд постоянно туда скатывался, магнитился, вызывая сонм противоречивых чувств — ревность, жалость, сочувствие, зависть… Нео в этом всём разбираться решительно не хотел, но и уйти не мог. Сейчас — не мог. — Пойдём, спать тебя уложу, — скомандовал Нео на выдохе. Жираф на него непонимающеся уставился, заморгал. Нео присел перед ним на корточки, руку протянул, будто бродячему коту, которому сначала обнюхать тебя надо, прежде чем разрешить себя погладить. Жираф закрыл глаза — то ли видеть его не желал, то ли просто подзавис, задумался, и Нео решительным жестом его на руки подхватил: тот палка тощая, и не ест ведь нормально, дурень, того и гляди ветром однажды снесёт, и поминай, как звали. Расположение комнат Нео помнил наизусть, мышечная память не подводила, и он совсем скоро в спальне оказался — там всё разворошено, и две пустые бутылки вина красноречиво отсвечивали зоркими горлышками. — Что же ты творишь, — с тоской повторил он, Жирафа на кровать ссаживая. Тот, пока они шли, успел в его плечи мёртвой хваткой вцепиться и дышал прерывисто, часто, щекоча выдыхаемым воздухом местечко у ключицы. — Отпусти меня, пожалуйста, — попросил Нео, предприняв пару попыток освободиться. Тот замотал головой, по-детски канючим тоном в шею пробурчал: — Не отпущу, — и от этих пьяных, дурных слов Нео сломался за секунду, послушно уселся на кровать сам и Жирафа к себе теснее прижал, гладя по позвоночнику — по острым, как будто наточенным бугоркам позвонков водя. — Ну чего тебе, придурку, не нравится, зачем себя доводишь до такого, а? — громко, отчаянно спросил Нео, на ответ даже не надеясь. Жираф носом шмыгнул и сообщил: — Я никому не нужен, — и, прежде чем Нео возмутился, добавил, звуча ещё более пьяно: — Во всём свете… ни-ко-му, — сосредоточенно, по слогам, выдал он. — Дурак ты, — беззлобно ругнулся Нео, содрогаясь от жалости и отчаяния вкупе с чувством вины. — Всем ты нужен, и сыну своему больше всех. Или Кшиштоф тебе не причина жить, как адекватный человек? — У него ты есть, — вывалил он обиженно, отстраняясь, чтобы в лицо пристально заглянуть. — А у Пугода Модди, у Модди Пугод, и все по парам, один я — лишний! — Ты не лишний, — горячо запротестовал Нео, с оборванным сердцем в его взгляде захлёбываясь. Зашептал: — Ты всем нужен, Жираф, ну как наша птичка-невеличка без тебя? Как Модди с Пугодом? Надзиратели, у-у-у! — он подпустил в голос смешинки. — Ты врёшь, — убеждённо сказал Жираф, всё так же пристально смотря. У него зрачки ненормально огромные, всю плашку радужки почти покрыли, и виднелись только зелёные, как весенняя листва, кольца у самого краешка вязкой черноты. — Не вру, — твёрдо выдохнул Нео. Разговаривать с ним сейчас было странно до безумия, и всё-таки ни за какие коврижки он от этого бы не отказался. — Ты нужен, Жираф, понимаешь? Без тебя не то пальто! Он зажмурился, головой замотал; Нео не выдержал, к себе его притянул — тот и не сопротивлялся, прильнул, став в одну секунду каким-то маленьким, нуждающимся в тепле, ласке и заботе, на сына своего походя чересчур сильно. — Ты мне нужен, Жираф, — шёпотом признался Нео. Признался — и тихонько от отчаяния заскулил. Потому что не соврал, потому что чистую правду выдал, потому что наутро Жираф об этом всём даже не вспомнит. — Неправда, — горечь в его тоне опалила кожу. — Правда, — запротестовал Нео, и сам не зная, зачем его в этом убедить хочет. Будто это хоть на что-то повлияет, ну в самом деле! Они замолчали — тишина была настораживающая, тревожная, но недолгая. — Нео, — позвал Жираф, губами шею задевая и хихикая. Пьяный перепад настроения налицо: от неверия к веселью. — Да? — осторожно откликнулся он, принимаясь его баюкать, по спине гладя и мерно в объятиях качая. — Поцелуй меня, — попросил Жираф, языком по коже провёл и почти замурлыкал. — Нет, — закрыв на мгновение глаза — для решительности — произнёс он. — Почему?! — Жираф так изумился, что даже отстранился, а зрачки сузились, показали чуть больше пронзительной зелени во взгляде. — Ты пьян, — как маленькому ребёнку, стал объяснять Нео. — И ведёшь себя неадекватно. — Ты сказал, что я тебе нужен, — продемонстрировал удивительную памятливость Жираф. — Вот давай, доказывай! — капризно протянул он, за шею обхватив холодными пальцами. Дикция его, конечно, оставляла желать лучшего, и говорил он сумбурно, зато живо, выплёскивая эмоции как они есть, в подстёгнутой алкоголем гиперболизации. — Ты пожалеешь, — рвано выдохнул Нео, делая над собой невыносимое усилие, отодвинув от себя Жирафа, когда тот прильнул к нему, мазнул губами по линии челюсти, вознамерился каждый клочок кожи поцелуями покрыть, как делал всегда, когда чувствовал слишком много, чтобы суметь это словами выразить. — Если вспомнишь, пожалеешь. — Не пожалею, — нахмурился он. — Я скучал по тебе, — и все слова, которые из него, пьяного, выскакивали, рвали все нервы, на сердце оставляли глубокие раны — потому что Нео знал, Нео чувствовал, что это на одну ночь позволительно ему вот так его слушать и с ним говорить, а потом он и не вспомнит о случившемся, вновь губы будет кривить и громко шутить, перебивая и притворяясь, что его вовсе не замечает. И Нео не сдержался — пользуясь тем, что это уникальный шанс за много — три года одиночества — лет, действительно его поцеловал, с губ ласковую, щекотную ерунду снимая, и на языке тут же вино кислым привкусом осело. Жираф задышал чаще, прерывистее, и его сердце так громко застучало, что Нео его отзвуки чувствовал собственными рёбрами; губы по губам поплыли, зацепились, и это всё так пьяно, рвано, отчаянно, что внутри боль тоскливая разлилась водопадом. Как жаль, что их «навсегда» так и не превратилось в вечность, но в этот вечер Нео вцепился, как маленький ребёнок в давно желанную игрушку; подкупала свобода, эта шальная, дурацкая свобода, вызванная знанием, что Жираф наутро ничего не вспомнит. И от этого тоскливо, конечно — тоскливо, что эта ночь из его памяти пропадёт, а Нео в ней утонет, утонет без надежды и стремления спастись, будет закутываться потом в воспоминания, как в плед, и ждать-ждать-ждать повторения. Жираф в поцелуй всхлипнул — Нео попытался было отстраниться, но был показательно укушен за губу, и руки на его шее сжались в тугое кольцо, не душащее, но требовательное, и Жираф завозился, сильнее и ближе притираясь — он буквально сидел на нём, едва не обхватывая ногами торс, как коала ствол дерева. В этом весь он — потому что Жирафу всю жизнь надо было целиком и без остатка, потому что ему никогда не хватало рассеянного внимания, никогда не хватало только тела или только чувств — нет, Жираф на кон ставил всё и требовал от него того же в ответ — а Нео деваться было некуда, и он повторял за ним, с потрохами продав Жирафу и тело, и душу, и сердце, и мысли, и даже, кажется, судьбу. На скулу попало что-то мокрое, и Нео поцелуй всё-таки умудрился разорвать. От Жирафа несло горьким отчаянием и кислым вином. Он плакал — беззвучно дёргаясь, и по его щекам всё падали капли, стекали, частью в одежде теряясь, частью в Нео. Он его лицо ладонями обхватил, силясь слёзы стереть, и сердце глухо стонало в груди от невыносимой боли и чувства острой вины. Нео до сих пор не знал, на что конкретно Жираф обиделся, что именно послужило для него толчком всё общение оборвать — знал только, что даже с сыном он об этом не говорил, и впору было на тотальное игнорирование оскорбиться в ответ — он так и сделал, долгий год не предпринимая никаких попыток на контакт идти. Его ломало, как наркомана без дозы, — от Кшиштофа Нео знал, что Жирафа тоже ломало, и они оба — те ещё придурки, за глупую гордость цепляющиеся. Только если Нео — гибкий прут, который гнётся, но остаётся целым, то Жираф — хрупкая соломинка, и он всё-таки сломался. Сломался, а оттого сейчас до боли, до грядущих синяков в его кожу вцеплялся и плакал навзрыд, что-то несуразное бормоча в плечо. Нео только и мог, что гладить его по спине, прижимать к себе близко и искать судорожно способы утешить его и спасти — только трезвый Жираф его и на пушечный выстрел не подпустит, он до сих пор все попытки сына поговорить о них обрывает так, что Кшиштоф боится углубляться. Под сердцем Нео всё ещё теплил случай полуторагодовалой давности, когда пьяного вдребезги Жирафа он обнаружил на спавне — и остаться в стороне решительно не смог, хотя рядом шагал Модди, и он помощь предложил: забрать его, отвести домой — Нео даже сейчас помнил, как грубо ему отказал. Потому что Жираф, узнав его, улыбнулся — улыбнулся так, словно между ними снова всё хорошо, будто они снова вместе, и за одну эту улыбку можно города разрушать, но Нео довольствовался только своей разрушенной жизнью. И в тот вечер Жираф вёл себя… как Жираф, только неправильно-ласковый и какой-то отзывчивый, послушный: он тянулся к нему всем телом и, кажется, даже душой, целовал беспорядочно, заставляя каждые полметра на пути домой останавливаться, смеялся пьяно и ерунду нёс, чушь городил, не отвечая ни на один прямой вопрос. Нео рискнул остаться с ним — наутро получил презрительный взгляд и тотальное, ледяное молчание — хуже всего было то, что Жираф никак не отреагировал, ни единой эмоции, кроме отвращения, не показал, пластиковую маску равнодушия натянув. Так, будто они чужие, так, будто помощь Нео ему губительна и неприятна; так оно, может и было, но верить в это не хотелось. А теперь они здесь, и с того момента это первый их контакт, первый взаимный обмен репликами — наверное, это даже можно назвать разговором. Только романтики тут ни капли нет: вокруг полный пиздец — это его боль, а Жираф снова пьяный, снова в ноль, снова ничего не осознаёт, и от Кшиштофа Нео знал, насколько часто такое бывало раньше и как редко сейчас. — Что со мной не так? — всхлипнул жалобно Жираф, и Нео затряс головой, произнёс негромко: — Всё с тобой так, ну чего ты… И ласково по его щекам провёл ладонями, солёную горечь снимая с кожи; Жираф захлебнулся сиплым рыданием и подался вперёд, лбом утыкаясь в шею, ещё сильнее вцепился в него, прижался тесно. — Клянусь, если бы я мог хоть как-то тебе помочь, я бы сделал это, не раздумывая! — шёпотом сообщил ему Нео, водя руками по хрупкой, угловатой спине. — Кто тебя до этого довёл? Пугод? Модди? — и добавил совсем тихо: — Я?.. Жираф, отстранившись, рассмеялся — этот смех порвал колко натянутые струны души, заставил самому едва не заплакать от отчаяния. — Жираф, — позвал он и вздрогнул от того, как много чувств в его тоне смешалось. — Я, — ответил он хрипло, а потом с постели вскочил плавно, в ногах запутался, едва не повалился на пол — Нео его подхватить еле-еле успел, руки на талии осторожно оставил. Жираф завертелся кругом, хихикая, облокотился об него спиной и вскрикнул с пугающей радостью: — Это я во всём виноват! — В чём? — мягко обхватил его за плечи (и Боже, почему они такие хрупкие) Нео. Он старался, правда старался уловить, что происходит в чужой бедовой голове, но не мог, не поспевал за сумбурным даже в трезвом состоянии образом мышления. Жираф не отреагировал — только заливисто, пугающе рассмеялся, выворачиваясь из объятий, поискал что-то в комнате взглядом, и уголки губ расстроенно опустились. — Что-то нужно? — Нео замер, чувствуя, что в этом запутанном мире, который ломался и изгибался вокруг Жирафа, он терялся, плутал, и ни шанса на спасение не имел. — Твои губы на моих губах, — пропел Жираф и, рывком оказавшись вплотную, поцеловал его — глубоко, отчаянно, будто душу всю выжечь и высосать хотел. Его губы касались так, что Жираф лучше, чем алкоголь — Жираф лучше, чем что-либо в этом мире, но проблема в том, что подсесть на него чересчур просто; Нео подумал, что, наверное, от вина в чужом организме и сам успел опьянеть, иначе почему он позволил Жирафу толкнуть его на кровать, усесться на его бёдра и жарко притираться, почему он сам в его талию вцепился и сжимал её жадно, в искренней нужде. Жираф его имя между поцелуями бормотал иступлённо, и от сотни «Нео», с его языка соскакивающими, внутри что-то с оглушительным треском рушилось, ломалось, и Нео был готов к ногам его падать, лишь бы тот простил и всё на круги своя вернул; чтобы этих грёбаных трёх лет одиночества и в помине не было; чтобы он возвращался домой, где его встречал бы крошка Кшиштоф и смущённые, неловкие — при ребёнке же! — поцелуи в щёку. Только этого не случится больше никогда, и сын правильно сказал: как раньше уже не будет, и об этом они все трое знают; только знание никак боль не облегчит — ни одному из них. Жирафа крупной дрожью било, но от этого он только жался ближе, и Нео с усилием поцелуй разорвал, спросил: — Замёрз? — и он рассмеялся, мотнул головой, лбом ко лбу в ласковом жесте прижался. — Мне не холодно только с тобой, — заявил он, одной фразой Нео почти убивая. — Со всеми, но не с тобой. — Что же ты творишь, — жалобно проскулил он, прикрывая глаза. В носу щипало — захотелось плакать, рыдать, выть, как подбитый волк, как лисица, попавшая в капкан. Жираф хихикнул пьяно, оторвался от него неохотно, свалился на кровать и сосредоточенно зажмурился, улыбаясь как-то даже жутко, неправильно, будто эту улыбку лезвием на лице начертили. — Господи, как бы я хотел узнать, что в твоей голове творится, — пробормотал Нео, от Жирафа глаз не отводя, пока тот сосредоточенно, внимательно изучал собственные руки. — Узнавай, — милостиво разрешил он, фыркнув и обратив на него короткое внимание, прежде чем вернуться к прерванному, бесполезному занятию. — О чём ты думаешь? — не придумав вопроса лучше, спросил Нео, даже не пытаясь обеспокоенность в тоне спрятать. — Обо всём и ни о чём, — пьяно хихикнул Жираф, даже так ответа избегая, и повалился на него, завозился, головой по коленям заёрзал. Сообщил шёпотом: — Ты в моих мыслях, — и, пока Нео впал в прострацию, снова замолк, будто над чем-то раздумывая, прежде чем серьёзно, жалобно почти заявить, взгляд ловя шальными, сплошь чёрными в таком свете глазами: — Помоги их распутать, они меня сводят с ума. Нео сглотнул — горло разом пересохло. Выходит, Жираф о нём думает? Пальцами зарылся в его волосы — влажные, и Жирафу жарко наверняка, тут же душно до невозможности — или это так только кажется, потому что к щекам припекает непонятно от чего. Нео не знал, как ему помочь — не знал, как мысли эти распутать, в основном потому, что и мыслей его не знал. — Скажи, чего ты сейчас хочешь? — Тишины, — не раздумывая, отозвался Жираф, прикрыл глаза, ластясь к его руке, продолжающей мерно водить пальцами между спутанных волос. — Достаточно же просто помолчать, разве нет? — удивлённо шепнул Нео. Жираф рассмеялся. — Тишины в голове, глупышка. Нео улыбнулся — ломко, надтреснуто — и с тоской понял, как ноет его сердце. С губ сорвалось: — Ты же знаешь, что не обязан справляться со всем один? У Жирафа взгляд — неосмысленный, безумный немного, шальной и до страшного пьяный, но он смеётся, пока глаза холодными остаются. — А кто мне поможет? — Кшиштоф? — Он наш сын, — нахмурился Жираф. Это «наш» так легко с его языка соскользнуло, что Нео задохнулся, и между ребёр стало чересчур тесно. — А Модди с Пугодом? Что между вами вообще? — пользуясь моментом, предпринял попытку выяснить хоть что-то об их взаимоотношениях Нео. Он не ревновал, нет — только если немного, потому что отметина на тонкой шее в пятнышках витилиго заставляла злиться и повторять про себя отчаянное «он же не твой». — Я не знаю, — легкомысленно отозвался Жираф, дёрнул макушкой и прикрыл глаза. — Ты их любишь? — поспешно, стыдливо спросил Нео. Глаза, подёрнутые пьяной поволокой, вновь распахнулись, на себя потянули всю душу, и Нео тонул — тонул в этой ночи, в этом внимании, в этой возможности притворяться, что между ними всё хорошо — хотя ничего хорошего тут нет. — Нет, — задумчиво ответил Жираф. — Я не знаю, смогу ли кого-то ещё полюбить… после тебя. — И не надо, — вырвалось из Нео, и Жираф истерично, тоскливо рассмеялся, а потом протянул руку и коснулся склонённого над ним лица так отвратительно нежно. И Нео обманываться себе разрешал раз за разом. — Ты плачешь! — удивился Жираф так искренне, по-детски наивно даже, и Нео усмехнулся, хихикнул — тоже истерично, тоже тоскливо. — Почему? — Почему… — задумчивым эхом повторил Нео, прикрыл глаза, наслаждаясь холодными пальцами, которые его лицо изучали, вели по скуле, щеке, обрисовывали губы, нос, брови, и в этом простом жесте было так много всего, что он правда плакал — без всхлипов, без рыданий, и просто слёзы стекали с ресниц. Жираф, неловко ухватившись за его шею, поднялся, обеспокоенно в лицо вгляделся, уткнулся куда-то под ухо, продолжая вцепляться в его кожу. Нео руками его сжал, притянул к себе вплотную и всё-таки заскулил. — Потому что я тебя люблю, — еле слышно признался совсем не в первый раз, но слов этих он так давно не говорил — целых три года. — За что? — Жираф отстранился, яростно глазами сверкая. — За что меня можно любить? — За тебя, — просто ответил Нео, еле-еле слышно, и по его щеке губами провёл. Жираф замотал головой, отчаянно-отчаянно взгляд его поймал, и на ресницах его заблестели слёзы — как крошечные бесценные бриллианты. — Знаешь, чего я хочу? — спросил он каким-то ломким, глухим голосом. — Чего? — эхом откликнулся Нео, пальцами заправил выбившуюся прядку за ухо. — Чтобы ты мог раствориться со мной, — признался Жираф шёпотом. Это фраза звучала запутанно — как его мир, как оборванные нити их отношений, и всё-таки где-то в самой далёкой части сердца Нео уловил, что Жираф хотел сказать. Он пытался подобрать слова, чтобы ему ответить, чтобы сказать, что он понимает, каково ему, и даже если нет — он готов на что угодно, лишь бы разделить все страдания, все тяготы, все мысли. Только Жираф не дал ему времени — поцеловал горько-горько, языком языка коснулся, он нутро вынимал из него всего. И в глубине души Нео знал, что это всё повторится с ними, что они снова будут отчаянием захлёбываться, что Жираф пьяный в ноль будет, а он — с болью понимать, что не может ничего сделать. И время залечит все раны, которые кровоточат сейчас, и беспамятство Жирафа в какой-то степени подарок судьбы — хотя бы он в тоске биться не будет так сильно, хотя бы он не будет в воспоминаниях теряться, и губы его поцелуями гореть не будут — или будут, но он не вспомнит, отчего. — Я тебя люблю, — жарким шёпотом между поцелуями сказал Нео, и ещё раз, и ещё, и иступлённо повторял так часто, словно каждый день, в который он ему сказать это не мог, наверстать пытался. — Люблю, люблю, люблю! Жираф замотал головой, отодвинулся, пальцы к его рту прижал, словно ему слышать было это невыносимо. — Ты мне врёшь, — так жалобно шепнул он. Спросил осторожно, то ли опаской, то ли с надеждой: — Врёшь же? Нео головой качнул, в ладонь его поцеловал и осторожно отнял её ото рта. — Не вру, — криво улыбнулся он. Жираф вздохнул тихонько, икнул громко — опьянение его всё-таки догнало, и взгляд его расплывшийся, расфоркусированный, потерянный. — Нео, — обронил он, кажется, собираясь что-то сказать, но опять икнул и рассмеялся сам с себя. — Ты хочешь остаться один? — осторожно спросил Нео, коснувшись его щеки. Он мотнул головой, вцепился в него сильно-сильно, и плечи снова в икоте дёрнулись. Дела плохи — совсем скоро его либо вырвет, либо вырубит, и лучше бы это был второй вариант. — Обещай, что меня не бросишь, — требовательно выдал он, нахмурившись. — Ты не захочешь видеть меня рядом, — мотнул головой Нео, гладя его по макушке, словно успокоить пытаясь, убаюкать. — Захочу, — запротестовал Жираф и снова икнул. — Это ты сейчас так говоришь, — тоскливо рассмеялся Нео. — Спаивать тебя, что ли, чтобы рядом быть… — Спаивай, — легко согласился он, опять обниматься полез. Заявил так просто, словно это ничего не значило: — Я без тебя всё равно себя целым не чувствую. — Я без тебя тоже, — шёпотом признался Нео и сцепил руки за его спиной, утягивая Жирафа в положение лёжа. Он свернулся маленькой ложкой, вновь икнул, судорожно дёргаясь, хихикнул, кожу у ключиц обдавая пьяным дыханием — спичку поднесёшь, и всё сгорит к чертям собачьим. Нео гладил его по выпуклым, остро заточенным позвонкам, по хрупким лопаткам, слушал, как бьётся его сердце совсем близко, всего-то в паре сантиметрах от него; Нео ощущал его всем телом, чувствовал, как Жирафу плохо, и понимал, что он сам лучше не делает. С другой стороны, кто знает, что Жираф мог бы натворить, оставшись в одиночестве, у него, кажется, склонность к саморазрушению только прогрессирует. — И что нам с тобой делать? — риторически, в воздух спросил Нео. Жираф не ответил: он самозабвенно и громко сопел, в сон ухнув и наверняка вымотавшись от всех эмоций, который переживал. Нео осторожно выскользнул из его объятий, уселся рядом, подавив острое желание заснуть вслед за ним, вот так, лёжа и обнимая крепко-крепко, чтобы никакие кошмары посягнуть на его отдых не могли. Он внимательно, с оглушающей нежностью смотрел в его лицо — расслабленное, спокойное, без тени переживаний, и как-то долго осознавал всю глубину пиздеца, в котором они оказались. Нео не знал, что делать; не знал, как ему Жирафу помочь, потому что трезвым он его к себе не подпустит, а вот такие встречи ни к чему хорошему привести не могут — потому что алкоголь вообще ни к чему хорошему не приводит. — Где-то мы с тобой крупно проебались, — горько хмыкнул Нео, погладив его по щеке, и решительно на руки поднял, устраивая его поудобнее. Жираф, будто почувствовав что-то, сжался в комочек, привалился ближе, помогая его нести. До домика Кшиштофа идти совсем ничего, но где-то уже на полпути Нео позорно уставать начал — и с непривычки, и потому, что чересчур много на Жирафа залипал, отчего спотыкался и еле сдерживал мат от испуга его уронить. Лететь с ним на руках он откровенно побаивался — вдруг свалится, и собирай косточки потом… Нео не знал, сколько времени, и просто надеялся, что Кшиштоф не сильно будет злится, если вдруг окажется разбужен; но в домике горел свет, на крошечное солнце под покрывалом похожий, и, прижав к себе Жирафа поближе, он постучал ногой о дверь. Кшиштоф на пороге появился в ту же секунду — уже в пижаме, готовящийся ко сну, видимо. Появился и охнул, без слов внутрь пропустил. — Прости, что я вот так вот без предупреждения, — негромко сказал Нео, укладывая Жирафа осторожно на диван. Тот вздохнул громко, неохотно будто бы плечи его отпустил, в которые по дороге вцепился на автомате, и Нео опустился на пол, их пальцы переплёл. — Вы помирились? Ты его покалечил? Пап, что случилось? — встревоженно обратился к нему Кшиштоф, подходя рядом и на спящего отца внимательно глядя. — Он напился вдребезги, — сообщил Нео, шикнув, чтобы тот потише был. — Не знаю, почему, я не сумел выяснить, — оправдался он, хотя выяснить особо и не пытался — он пытался в Жирафе раствориться, утонуть, захлебнуться, потому что неизвестно, когда подобный шанс в следующий раз выпадет, и это слабо, это трусливо, это совсем не героически и даже подло, но Нео по-другому просто не сумел. — Кошмар, — расстроенно отозвался сын, погладил отца по голове осторожно. — Скажи ему, что он сам к тебе пришёл, — попросил Нео, руку Жирафа продолжая сжимать. Кшиштоф это заметил, громко вздохнул. — Он вряд ли обо мне вспомнит. — Почему нельзя правду сказать? — нахмурился сын, садясь на коленки рядом. Шмыгнул носом: — Пап, я скучаю… Ему не нужно было договаривать — и так понятно, что он тоскует по былым временам, по временам, когда они были семьёй — маленькой, но настоящей. — Я тоже, — признался Нео, свободной рукой обнимая его за плечо. — Просто нужно время, понимаешь? — Не понимаю, — буркнул обиженно Кшиштоф, но прижался ближе. — Вы придурки. Оба. — Есть такое, — горько рассмеялся себе под нос Нео. — Не хочу быть взрослым, — наморщил нос сын. — Вы простые вещи разучаетесь понимать! — Потому что простые вещи сложными становятся, — со вздохом возразил ему Нео. Кшиштоф дёрнулся несогласно, но ничего не сказал, только вздохнул. И почему, когда взрослые ссорятся, больше всех страдают дети? — Прости нас, — извинился за обоих Нео. — Мне жаль, что так вышло, правда жаль. Это не первый раз, когда он просит у сына прощения — и тот всегда прощал, отмахивался, мол, уже привык, и сейчас только упрямо губы сжал и плечом повёл деланно-равнодушно. — Ладно, я не скажу, что это ты его привёл, — согласился он солгать. — Но ты обещал мне, что попробуешь ему помочь! — Обещал, — кивнул Нео, провёл большим пальцем по кисти Жирафа, которую он в ладони сжимать отчаянно продолжал. — А ты мне в этом подсобишь? — Я уже, — вздёрнул нос Кшиштоф. — Что нужно сделать? — Устроить так, чтобы Жираф с Модди и Пугодом поговорил, — решительно отгоняя сомнения, заявил Нео. Сын уставился на него недоверчиво. — Не смотри так на меня, — фыркнул Нео, кусая себя на язык за громкость — Жираф завозился, и разумнее, наверное, было бы разговоры вести в другой комнате, только слишком сложно себя пересилить и от него оторваться. — Хорошо, я подумаю над этим, — неохотно кивнул Кшиштоф. Было видно, что ему не нравится идея сводить Жирафа с теми, кто не его папа, и Нео поспешно объяснился: — Пугод мне жаловался, что он от них сбежал, и… Я подозреваю, что ты чувствуешь, но… Ему хотя бы с этим для начала разобраться, понимаешь? Может, они его счастливым сделают, кто знает? Кшиштоф отстранился, руки на груди скрестил, недовольством фоня. — Ты же его любишь? — требовательно уточнил он, косясь в его сторону. — И поэтому хочу, чтобы он был счастлив, — ловко подвёл к своей мысли Нео, прямо на вопрос не отвечая. — Даже если не со мной. Всё возмущение сына осыпалось, пропало — он задумчиво уставился на руку Жирафа, всё ещё баюкаемую отцом, и в голове, кажется, со скрипом машинного масла задвигались шестерёнки, запуская мыслительные процессы. — Ты прав, — медленно, осторожно признал Кшиштоф. — Я, получается, тоже придурок. Эгоистичный. — Ну, яблоко от яблони недалеко падает, — шутливо фыркнул Нео, потрепав сына свободной рукой по макушке. — Всё, шагай спать, поздно уже. — У-у-у, грозного отца включил, — поддразнил его сын, но послушался, прижался в прощальном объятии и поднялся, в спальню уходя. Махнул рукой: — Спокойной ночи! — Доброй ночи, — отозвался Нео и в очередной раз удивился, как им с Жирафом удалось воспитать такого замечательного Кшиштофа — проницательного, чуткого, внимательного. Он наверняка понял, что Нео нужно время с Жирафом наедине — потому что это точку поставит во всём вечере. Он, кажется, до бесконечности в родное — до сих пор родное — лицо вглядывался, руку его сжимал, целовал осторожно тонкие холодные пальцы и ни звука ни произносил, замерев неподвижно, как античная статуя. Жираф мерно, спокойно дышал во сне, ворочался и возился временами, и брови порой морщились, хмурились, словно он видел что-то беспокойное, потом разглаживались, когда всё приходило в норму. Нео не знал, как в себе силы подняться нашёл — но поднялся, губами осторожно ко лбу прижался, отсчитывая секунды по заполошно разбившемуся в ушах пульсу. И надо было бы что-то, наверное, сказать, но он молча вышел из домика Кшиштофа, и всё нутро стремилось обратно — усесться подле Жирафа, как преданный пёс, и ждать-следить-охранять, но он раскрыл крылья, взмахнул ими раз, другой — и с каждым пролетённым метром хотелось вернуться, и приходилось себя пересиливать. Запутанный мир, в котором жил Жираф, отравлял не его одного — он отравлял Нео, отравлял наверняка и Пугода с Модди, даже Кшиштофа отравлял — только самостоятельно с обилием мыслей тот справиться не мог, третий год не мог. Нео подождёт — подождёт, чтобы время раны посильнее затянуло, чтобы слова в красивую речь собрались, чтобы смелость столкнуться с презрительным взглядом появилась, и чтобы Жираф себя хоть немного починил — и тогда, может, данное Кшиштофу обещание удастся выполнить. И семьёй они обратно вряд ли станут — но Нео приложит все усилия, чтобы Жираф начал жить нормальной жизнью, а не топил проблемы в алкоголе и не кутался в своё отчаяние. И тогда, может, он его простит?