(Не)забыть

Из окон подъезда виднелся алый закат. Горящий огнем, всепоглощающий, предвещающий тьму. Красиво. Была бы под рукой мыльница, Денис бы сфотографировал. На телефон, конечно, можно, но просто из принципа Романов не будет. Не хочется. Открыв массивную дверь, он выбрался на крышу. Порыв лёгкого весеннего ветра ударил в лицо. Денис благодарил себя, что напялил толстовку, иначе бы замёрз. В конце апреля должно быть не так уж и холодно, но погода в Петербурге меняется с космической скоростью, поэтому именно она диктует людям свои условия. Оглядевшись, Романов подметил одинокую фигуру. Он сидел, прижав колени к груди, а из сумки, лежащей рядом с ним, выпал какой-то хлам. Даня. Подойдя чуть ближе, он рассмотрел выражение лица. Брови сводит к переносице, а глаза щурит не от ветра, недоволен. Московского, видно, не очень-то и волновала реальность в данный момент. Голова была явно до отказа забита мыслями. Денис чувствовал себя здесь чужим, незваным гостем. Хотелось убедиться в наличии сообщения, а то мало ли приснилось. Но нет — сообщение от Данилы "Крыша д 72" висело на экране черным по белому. Значит, ждут. Более уверенно Романов преодолел расстояние между ними в четыре шага и уселся рядом с Московским, по-турецки скрестив ноги. А Дане хоть бы что. Даже ухом не повёл. Молчание. Своей незримой кислотой оно резало пространство между ними, создавая вакуум, купол, закрывающий их от всего мира в собственную клетку. Денис, поправив выбившуюся прядь, лишь пялился на ровный профиль друга, не желая первому что-то произносить. Минута. Пять. Десять. Двадцать. Молчали. Солнце опустилось за горизонт, отдавая место тьме, окутывающей город своими мрачными оковами, обнимая. В момент звёздным небом зажглись маленькие огоньки фонарей по всему району. Голубые глаза смотрели куда-то вдаль, расфокусированно, стеклянно. Фонари звездами отражались в глубине его лазури, в тёмном зрачке, который пульсирующе понемногу то увеличивался, то уменьшался. Вннзапно, руки Московского задвигались, дёрганно, чуть подрагивая, открывая сумку и доставая оттуда бирюзовую, в пятнах корректора и потертостях, зажигалку. Острый взгляд Данилы переместился на зажигалку. Тишину острым лезвием разрезал звук зажигалки. Даня отодвинул ее подальше, как бы к городу, будто бы этот огонь один из фонарей. А затем, вынув из кармана сигарету, сжал ее зубами и поджег. Этот жест Романову не понравился. Сначала игнорирует, а теперь ещё и курит. Он ловким движением выхватил из рта Дани отраву и выкинул вниз. Тот же, не ожидав, встрепетнулся, наступившись. — Эй! — он сел в пол оборота, наконец, обратив внимание на Дениса. — Что? — Романов смотрит на друга, как бы удивлённо, не понимающе. Но терпеть такое нахальство он не намерен, поэтому решает рассказать и причину недовольства, если до Московского не доходит, — сначала зовешь, потом не обращаешь внимания, а теперь куришь. — Я тоскую, — он прижал колени к груди крепче, уткнувшись в них носом. Ветер подул сильнее, а Данила пытался незаметно от чуткого взора Дениса укутаться в одежду. Мерзнет. Убегал из дома впопыхах, видимо. Денис положил руку на плечо Московскому, ожидая, что тот сбросит, но нет — сидел смирно, не шелыхаясь. Действительно плохо, видимо, раз даже не выпендривается. Романов придвинулся ближе, пытаясь заглянуть в мрачное лицо друга. Тот никак этому не препятствовал, лишь размеренно дыша и иногда вздрагивая от холода улиц. Но через несколько минут прожигающего молчания, продолжил. — Ден, извиняй, — чуть повернув голову в сторону собеседника, Московский щурился, но уже от ветра, — Ты можешь идти, я не буду разговорчивым. Денис посмотрел в глаза так пронзительно, как только мог, стараясь повторить взгляд отца. Но не мог он так долго пялиться, поэтому, пожав плечами, перевел свой взор, роясь в сумке. Достал наушники. Проводные, подмотанные местом синей изолентой, но родные, хранящие воспоминания. Быстрым движением подключил к телефону, и, включив какую-то песню, один наушник оставил себе, а другой предложил Московскому. Тот не привередничал, а наоборот, слишком уж покорно для своего пылкого нрава взял из рук и вставил в ухо. Звонкие ударные отбивали свою дробь, а вокалист ритмично пропевал текст. И они смотрели друг на друга. Романов только сейчас смог в полной красе созерцать темные тени, пролегшие под глазами, искусанные до крови губы, обветренные на апрельском холоде. И от этого зрелища становилось не по себе. Светлые ресницы Данилы подрагивали, а лазурные омуты не бегали по другу, смотря в одну точку. Не в глаза, а прямо в душу, сверля в ней сквозную дырку. Придвинулся чуть ближе, будто забирая тепло чужого тела, аккуратно, не показывая уязвимость. А затем поцеловал. Краткое касание губ щеки разогрело ее до температуры ядра земли, будто оставив там кровавый след. Глаза широко распахнулись и взгляд пал на Данилу. Удивительно, но он был абсолютно спокоен, будто так и сидел, никого не целуя, ничего не делая. А затем положил голову на плечо Дениса, словно зная, что тот не против. Конечно нет. — И... Что все это значит? — он посмотрел на светлую макушку рядом, которую, казалось, ничего не волновало. Накурился чего-то уже что-ли? — Трактуй как душе угодно, — Даня прикрыл веки, найдя для себя, кажется, самое удобное место в мире. Денис замолчал, погрузившись в раздумья. Песня и мычания Московсковского в унисон ей были фоном, белым шумом, как вода в душе. Романов давно испытывал что-то протеворечивое по отношению к Дане. Он видел его в школе, розоватым от кросса по коридорам от злой технички, видел целующимся с девчонкой из параллели за углом, небрежно, грубо, как хотелось этого ей, видел матерящим святым русским языком все, на чем свет стоит после двоек по истории, видел замерзшим на улице, ведь снова не оделся по погоде. Но одна сторона всегда была недоступна для других. Эта. Когда Московскому было тоскливо, когда тревожные мысли переполняли черепную коробку до пульсирующей боли, когда снова поругался с отцом, а остаться дома с бушующим от ярости родителем сровне самоубийству — никому нельзя его видеть. Никому, кроме Дениса. Они могли молчать, могли вести скромный диалог, содержащий неумелую поддержку Романова, могли выговариваться друг другу вместе — не важно. Главное, что любое из этих действий казалось чем-то доверительным, непозволительным, чем-то запретным, ведь привычный вид пылкого, немного агрессивного, но все такого же хорошего друга Данилы Московского подрывался, бился фарфором, осколками впиваясь в кожу, обнажая его внутренности, мрачные, смятые в кашу в такие дни. И это казалось интимнее любого секса. Что-то, чем Даня захватил внимание и сердце Дениса. Эта искренность пьянила, манила. Он любит Даню за все, трепетной, подростковой любовью, вспоминая о нем когда тревожно, о счастливых моментах с ним, но именно эта сторона, когда Московский открыт для Романова как книга, даже если с очень непонятным текстом, казалась признаком доверия Данилы, ценного как зеница ока. И это короткое, но такое памятное, теплое касание, не могло быть брошено просто так. Но безмолвие, в котором варились мысли Дениса, прервал звучный голос Дани. — Забудь об этом, — стало как-то неприятно, будто кошки на душе заскребли, сдирая слои кожи. Ведь это — не просто прикосновение, а что-то, что давало Денису надежду на ответные чувства, на светлую любовь от Московского. Ладно. Он забудет. Даже если будет вспоминать. Раз так хочет Даня. — Хорошо, — Денис немного растерянно посмотрел на город. С высоты птичьего полёта спальные районы Петербурга казались как на ладони, с тысячей горящих светлячков-фонарей. Мыльница была бы как нельзя кстати, — забуду. Чуть двинувшись, он нечаянно задел ладонь Дани. Тот разжал кулак, будто повинуясь немому приказу, которого, впрочем, и не было. Но сердце твердило: положи руку на его, переплети пальцы, ведь есть возможность? Бросив мимолетный взор на макушку, на светлые прядки, чуть неровно порезанные кухонными ножницами, он вложил свою руку в Данилину, неловко переплетая пальцы. И тот не сопротивлялся, ощущая тепло рук Романова, и, когда почувствовал, что ладонь Дениса замерла, сжал пальцы на ней. И улыбка, такая чистая и невинная, сама налезла на губы, а светлое чувство переполнило грудь. Доверяет, позволяет, открывается. — Ты мне нравишься, — тихое, брошенное будто вскользь, прохладно, но имеющее такой эмоциональный спектр и значение что для Данилы, что для Дениса. А следом последовало неловкое пояснение, оправдание, попытка не терять лицо и выкрутиться, — Ну, с тобой комфортно... Но Романов не дослушал. Понял все и так, без каких-либо пояснений к сказанному, в них никто не нуждался. — И я тебя люблю, Данила, и я тебя... — он, выдохнув, положил свою голову на его, делясь не только теплом, но и вниманием, прикосновениями и, конечно же, своей любовью. В их тихом мычании в унисон музыке, в огнях такого ненавистного, но такого родного Петербурга, в тепле их подростковых тел, в отражениях фонарей в их горящих страстью глазах, в тёплых поглаживаниях пальцам по тыльной стороне ладони, текла любовь. Ласковая, светлая, невинная, искренняя, греющая душу сильнее любого шарфа, была между ними, прямо здесь и сейчас. Бежа домой, мысли переполнял лишь Данила: его ясные, словно безоблачное небо, глаза, его тонкие губы в полуулыбке, его приятный запах, странный, но такой родной, его холодная рука, которую Денис так искренне грел в своей. И стало все в момент так ясно и легко, что хотелось прыгать.