Я заберу твои кошмары

      Мрачное и сырое убежище «Акацуки» было таковым только в коридорах: в отдельных же комнатах, где вели быт шиноби-отступники, всегда оставалось тепло и светло, даже если свет этот дарили бездушные искусственные лампы. Иначе как было выжить в деревне бесконечных дождей?       Так и сейчас Учиха Шисуи проснулся в обманчивой жаре: только слух помог ему распознать шум прохладной стихии по ту сторону стен. Капли тарабанили по бетонным плитам, сливаясь в единую унылую симфонию. В спальне не было ни единого окна — точно располагалась она не на вершине царапающей небо башни, а глубоко-глубоко под землёй — но даже так не составило бы труда представить пейзаж снаружи: беспросветная печальная серость.       — Ха-а... ха-а... — было непривычно душно. Казалось, противная влажность пролезла через малейшие зазоры, минуя все осушивающие барьеры, и разлилась на каждый крохотный сантиметр пространства. — Нет... — или же дело было вовсе не в злорадной природе, а в каплях пота, что стекали по расцарапанной шее, в рвано вздымающейся груди и сердце, что никак не желало успокаиваться? Ведь реалистичный кошмар по-прежнему держал в тисках.       Девушка. Учиха не помнил ни лица, ни голоса — ничего: лишь эфемерное необъятное чувство, что оставил после себя её образ. Она улыбалась — чуть сдержанной, но такой чарующей улыбкой. Весело щебетала что-то, пока они прогуливались вдвоём вдоль речки: сияющей, искрящейся живительными солнечными лучами — так похожей на Нака-но гава, что текла через всю Коноху.       — Нет... — а потом ясный день обратился кошмаром. Незнакомка исчезла. Вот так — легко и быстро: растворилась, словно сладкое наваждение, оставляя зияющую дыру внутри. — Прочь… Уходи...       Нежные ладони, шёлк её яркого кимоно, выбившаяся из идеальной причёски прядка.       Хватит.       Такая красивая.       Оставь меня.       И такая родная. Как же ты теперь будешь жить в этой жестокой реальности, Шисуи? В этом мире, где нет её? Сознание нашёптывало что-то нечёткое, укутывая душу в невидимый, но такой прочный кокон.       — Ты... — не хватай бедные волосы, не надо, Шисуи, — не нужна... — не скреби ногтями до кровавых разводов, — не нужна мне... — всё равно это не поможет, не трать сил понапрасну: просто сдайся, отдайся иллюзии.       — М-м... — зашевелилось что-то под боком.       — Като-тян... — будто отрезвляющая пощёчина, которой он так жаждал.       В той же кровати, раскрывшись из-под тонкого одеяла, дремала девушка. Длинные выжженные локоны её разметались во все стороны, свалялись местами, прикрывая бесцветно-жёлтым полотном татуировку сакуры и единственный целый глаз — его глаз, тот Шаринган, что Учиха когда-то подарил ей.       — Като-тян... — как же он мог грезить о какой-то чёртовой незнакомке, позабыв о ней?       Забавно играющие бликами волосы — точно перемешанное с платиной золото. Рисунок цветка на щеке — сложенный из размашистых бледных и насыщенных розовых линий, что перемежались с тонкими чёрными мазками: такой же непростой, как она сама. Изящно изгибающиеся ресницы, за которыми скрывалось то страшное, от чего не было спасения — ни днём, ни ночью.       Если бы я только знал, что этот Шаринган принесёт тебе столько боли.       «Услуга за услугу, разве не так?» — сказал Шисуи тогда, в госпитале Листа. В тот день он пожертвовал правый Мангёкё той, кто отдала свои глаза, спасая их — чужого ребёнка и нерадивого шиноби, который всегда доводил до белого каления спонтанными выходками, мешал, нарушал все столь искусно выстроенные планы. Однако что бы ни было сделано, ни один Учиха никогда бы не распрощался со своим главным козырем. Никогда в здравом уме. Но был ли он хоть раз в ясном рассудке, когда речь заходила о ней? Ведь когда Данзо приставил нож к горлу девушки, Шисуи был готов заплатить даже большую цену. И он никогда бы не назвал это «жертвой».       Только бы ты жила.       — Глупая, — прошептал едва различимо, придвигаясь ближе: навис, стараясь никоим образом не потревожить чуткий и столь драгоценный сон, а потому опёрся не о матрас, а о шершавую стену.       Зачем же?       Эта девушка столько раз ругала, бесновалась на своевольного Учиху: оскорбляла, в сердцах даже крикнула однажды, что тот «сдохнет в канаве», если продолжит так же, остерегалась, презирала... чтобы в конце концов пожертвовать собою ради него. Интересно, а считала ли она это жертвой?       — Глупая…       Нет, не считала, и Учиха был уверен наверняка. Потому что так думают только те, кто жалеет себя, а Като никогда себя не жалела.       Ты такая глупая, Като-тян.       Старалась следовать совести в мире шиноби, где никакой привычной ей морали быть не могло. Надрывалась, терпела до последнего, но никогда не жаловалась на трудности: даже здесь, в «Акацуки», где оказалась заперта приживалкой волею чужих людей. Лишь вздыхала тяжко, изредка даже одаривая лучезарной улыбкой, прямо как...       Нет-нет! Уходи! Не смей осквернять!..       Прямо как дьяволица, чей манящий оскал вновь просачивался дымкой.       Уходи! Уходи! Хватит!       И вот он снова очутился в минувшем сне — любовался чужими сверкающими глазами, совсем не такими, как у неё, игриво касался чужих ладоней и клялся в любви чужой девушке — пока наяву алая струйка бежала из надкусанной губы.       Шисуи чувствовал себя предателем. Беспринципным и мерзким. Като никогда не попрекала его за эту одержимость: только замирала ненадолго — погружаясь в собственные, сокрытые от других переживания, подавляя восходящую изнутри бурю — а затем обнимала его нежно-нежно. «Всё хорошо, Шисуи», — повторяла, прижимая крепче, гладила, внушая слова утешения. И от этого предательство ощущалось ещё острее.       — Като-тян… — наконец жадный призрак милостиво покинул юношу, позволив увидеть перед собою ту, кого на самом деле любил.       Такая бледная, будто неживая — с пугающе тёмными мешками под глазами и обкусанными, точно аляпистое пурпурное полотно, губами. Измождённая. Оно неудивительно: ведь днём — приступы, с какими никто так и не смог справиться, а ночью — кошмары, после которых она вскакивала с криком, но тут же молча отворачивалась и беззвучно плакала.       Если бы он знал, что всё так обернётся, если бы смог предвидеть, что подаренный им Шаринган принесёт такое горе. Нужно ли было обезвредить Данзо раньше? Переметнуться и признаться во всём Фугаку? Или же просто сбежать с ней далеко-далеко, позабыв обо всех?       Как мне следовало поступить, Като-тян?       Странное дело: благословение мирной ночи снисходило на девушку лишь тогда, когда Шисуи задыхался от трагических снов. Жестокий парадокс: когда ей было в кои-то веки хорошо, становилось плохо ему.       Но это неважно. Это всё пустое.       — Като-тян, — тепло разлилось до самых краёв, стоило произнести заветное имя, — я люблю тебя, — он осторожно коснулся золотистых нитей, поцеловав лишь кончики их. — Я заберу твои кошмары. Спи спокойно.       Если б мог, он забрал бы и всю ту боль, что несла она ежедневно: ту, что прятала за вымученными улыбками, что скрывала за утешающими объятиями — всё, что держала в себе, дабы выдержал он.

***      

      Стеклянная прореха растянулась до самой мглы воображаемого потолка: даже Шаринган терялся в чёрной вате выше сорокового этажа — дальше был только мрак. Лестница шла спиралью вдоль высоченных плит, в самом низу врезаясь в грязный и мокрый пол. Из-за белизны ламп, вкрученных в стены, Учиха мог видеть собственный силуэт в слезливых мутных окнах. Наверняка, выглядел он сейчас не лучше Като.       Сколько ещё тебе предстоит быть здесь?       — Непривычно Вас видеть в такой час, Шисуи-сан.       Вездесущий Зецу выполз откуда-то сбоку: с едва различимым шелестом, который можно было и не заметить средь разбушевавшейся стихии. Однако ядовитую, тяжёлую, точно мазут, чакру, распознал бы кто угодно. Хорошо, что этот вуайерист не заявился сегодня к ним в комнату.       Учиха лишь прошёл мимо: молча, не удостоив собеседника ответом. Шарканье резиновой подошвы раздавалось следом.       Юноша не питал иллюзий. Он давно смирился с тем, что не выберется отсюда. Но если с девушкой, оберегаемой в эту минуту теневым клоном, что-нибудь случится, шиноби обратится самым большим злом, какое когда-либо существовало в этом мире. Станет даже беспощаднее Обито, потому что в отличие от человека в маске у него был шанс её спасти.