Контрасты

Его руки не изящны, хотя он несет себя с легкостью обладателя таковых; он выписывает пируэты — словно ветер ласкает шелковое полотно; он ступает по путям с грацией кошки. Нет, его руки не изящны. Они не похожи на тонкие руки пианиста, не нежны, не несут бархатных прикосновений — хотя он старается. Годы потрепали его. Отмеченный алкоголем и запятнанный табаком — его глаза повидали слишком многое по вине проклятой магии и украденной юности. Обломанные ногти, что тащили бренное тело из ямы распада; потрескавшиеся кончики пальцев, истекшие кровью от разбитых клавиш больше, чем от порезов их ритуальных ножей; сильные предплечья и плечи, несущие на себе глыбу мира; сшитая вручную королевская мантия на его плечах. Он — жесткие морщины и еще более жесткий смех; волосы, темные как смоль, ниспадающие на брови; густой волос самих бровей, осколочно острых; волосы сбегают по рукам и запястьям, и вниз, вниз, вниз, под шелковый V-образный вырез его рубашки: тело, грубое в своей утонченности, созданное скорее для кирпича и камня, чем для сцены, — клыкастый зверь, закованный в королевскую красоту… Но, о, как же он прекрасен. Кривые улыбки, острозубые, белые, как лунный свет, и дьявольские в той же мере. Воистину, они вместили блеск Утренней Звезды, которым он манит в каждом напеве. Объятия, от которых веет теплом печи, в которых он ластится, словно бродяжка, ищущая добрую руку. Он не просил об этом. Противоположности, искореженные, упакованные в пышный гроб. Мягкие и острые углы в каждом повороте, в каждой черточке лица, в каждом щебнисто-шероховатом, медово-сладком шелковистом вздохе. Он ковыряет следы от сигарет на полустертых кончиках пальцев и кусает ногти, выкрашенные в черный цвет. Трет и скребет ладонью мазок черной краски на руке. Прячет костяшки пальцев в сгиб локтя, беспокойно сглатывает и дергано улыбается в теле, которого так мало для его бескрайней сути, которое так конечно для души, стремящейся стать бесконечной. Не до конца демон и не до конца человек. В принципе, все не до конца. Большую часть времени он чувствует себя как в глазу шторма; как будто стоит на поросшем зеленью краю обрыва: море, уходящее до горизонта, прохладное, затянутое дождем, мятежное, подавляющее своей безграничностью, стремительное падение, жизнь и смерть, переплетенные вместе в своей божественной сущности, в своей дикости. Один неверный шаг — и вниз, вниз, вниз, назад, к неистовому грохоту моря. К пескам, из которых все вышли. Назад, к ветрам, которые, должно быть, занесли его сюда. Он часто стоит у этих берегов — заглушенный мотор его машины все еще пощелкивает, остывая, а ноги обдает жаром хромированного металла — и смотрит на край мира взглядом, который Видел все и в то же время не видел ничего; который упорно стремится увидеть Это, хотя бы на мгновение. Он поворачивает кольцо на пальце и выдыхает дым. Не его отец, не его мать, не Папа — не здесь, не сейчас. Просто душа, искалеченная в узах собственной плоти. Жизнь, состоящая из беспокойных приливов и отливов. Сплетение контрастов, свитых руками, которые могут убить так же легко, как и благословить, которые не могут быть нежными — хотя он и старается. Его пальцы судорожно сжимают рукава. Черт, он старается.