until i found you

«Он.. особенный,» – осторожно говорили про Сана. Хотя могли бы не кривить душой и называть вещи своими именами: он дефектный. В мире, где у каждого есть особенность, чаще всего передаваемая по наследству, сложно быть.. никаким. Нет, даже хуже. Иметь задатки, но не иметь самого главного – способностей. В начальной школе дети шумели на большой перемене, хвастаясь начинающими проявляться навыками – смотри, уже отрываюсь от земли, всего на пару сантиметров, но отрываюсь! – сегодня я поняла, что передавала одна ворона другой – получилось прикосновением вылечить палец, порезанный бумагой, ничего себе!! – будешь меня дразнить, тогда возьму и призову духи предков, понял?! Сан отмалчивался. Одноклассники, учителя, родители – словом, чуть ли не все в радиусе нескольких километров – ждали и ждали. Ну не бывает такого, что тебе почти девять, а врождённые способности не до сих пор не проявились. Его затаскали по врачам. Анализы, расспросы, долгие часы, проведенные в очередях в больнице, пропуск последних уроков, чтобы успеть к именитому специалисту, витамины, укрепляющие организм, особая диета – исключить сладкое и жареное, десятки прочитанных встревоженной бабушкой книг по медицине, но никаких плодов это не принесло. Когда казалось, что надежда потеряна, произошло чудо – в одиннадцать Сан вдруг загорелся поэзией. Создавать произведения, трогающие сердца людей и погружающие читателя в иные, прекрасные миры – дар родственников по материнской линии. Игнорируя задания по школе, домашние обязанности, общение с людьми, игры и прежние увлечения, он исписывал листы, обрывки, собственные руки и манжеты рубашек мириадами слов, звенящих и готовых сорваться со скалы небытия при помощи отточенного карандаша или шариковой ручки и рухнуть на эту землю. Окружающие аккуратно заглядывали через его плечо, пытаясь оценить созданные стихи, и не вмешивались в творческий процесс. «Мальчик просто немножко задержался с развитием, такое бывает, не переживайте,»– довольно кивали доктора. – «Вот увидите, совсем скоро войдёт в ряды лучших из лучших сочинителей». Обманывали. Обманывали, сами того не зная. Стихи получались крайне бездарные, никудышные и какие-то.. плоские, что ли? Банальные рифмы, плохо выдержанный ритм, язык скудный, никуда не годится. Такое было бы стыдно даже на районный конкурс подать – последнее место гарантировано. Сан прекрасно это понимал, но продолжал, продолжал, продолжал, не в силах остановиться. Спустя время на ежегодной сдаче макулатуры в школе его класс неизменно лидировал – ведь никто, кроме него, не смог бы собрать и отправить на переработку такое количество забракованной бумаги, истерзанной резкими зачеркиваниями и помарками. Она была изранена не меньше, чем тот, кто понуро приносил её, перевязанную веревками. Он утешал себя тем, что из его отвратительных стихов получатся новые вещи. Гораздо более ценные, чем те, что подросток создал в полузабытье, отгородившись от внешнего мира. Его предсказуемо начали дразнить, ведь прежде с подобным не сталкивались. Именно поэтому на него ополчились сверстники – больной, урод, ненормальный, калека, убогий, бездарь. насмешки, насмешки, насмешки, преследуют и не дают покоя, заткни уши, ничего не изменится, общаются со снисхождением, даже, казалось бы, друзья относятся как к маленькому и беспомощному, когда же это закончится, я хочу, чтобы это закончилось, почему это не заканчивается, если бы я работал усерднее, оно закончилось бы, что со мной не так– Удар об стену. На коленке появляется синяк. Боль физическая на секунду перекрывает боль душевную. Озлобленность на самого себя находит хоть какой-то выход, никто не заметит, не порезы же, да? Можно объяснять, что просто неуклюжий, ха-ха, так странно вышло, не понимаю – откуда они вообще берутся? Жизнь Сана превратилась в замкнутый круг из ссадин и стихов. Последние душили и не отпускали, преследовали в любое время дня и ночи, наседали – ну что же ты, идея есть, садись и пиши! Он погрузился в изучение основ литературы, пробовал заниматься во всевозможных кружках и клубах где преподавали стихосложение, как онлайн, так и оффлайн, и– Выяснилось, что чудес не бывает. Вернее, бывает, но не в его случае. Похороненная где-то в глубине души способность была будто бы недоделанной. Была основа – пылкое желание творить, любовь к этому делу – тоже присутствовала. Не хватало лишь всего остального. В его семье те, что разделяли с ним дар к писательству, имели одну характерную черту. В их головах хранилось столько рифм или параграфов текста, что невольно речь их наполовину состояла именно из подобного. Тетя просила передать перечницу, используя архаизмы, обращаясь к другим от лица придуманного ей героя, младший брат, капризничая, когда у него отбирали игрушку, жаловался трехстопным ямбом, двоюродный дедушка, практически заснув над газетой после чаепития, бормотал себе под нос начало исторической статьи. Мимо Сана тоже не прошел данный «побочный эффект». Он постепенно заговорил стихами, правда, не своими. Достаточно было прочитать один раз, чтобы в памяти отложилось любое произведение, неважно, насколько длинное, непонятное или сложное для запоминания. Случайная реплика от собеседника – и вот ни с того ни с сего парень с упоением декламирует Гёте, Китса, Дикинсон, Шекспира, Маяковского, Петрарку, Шиллера, Бернса, Ахматову, Державина, По, Уитмена, Лорку.... «Мы тебя любим и такого,» – улыбались близкие. Звучало будто бы искренне, но.. почему к нему не могут относиться на равных? Разве это его вина, что он отличается от остальных? Разве это делает его лучше или хуже? Сан просто хочет жить, как все. И быть как все. Ощущение, что либо он и впрямь неполноценен, либо просто недостаточно старается, не давало покоя. Однако оно по-прежнему забывалось, едва на ноге от сильного удара или падения появлялось фиолетовое пятно. Или едва он открывал томик с чужими стихами. «Простите, вы не подскажете, который час?» Сан останавливается и снимает наушники. Женщина со строгим лицом и в сером пальто явно куда-то торопится, и как же хочется ей помочь, однако против воли вырывается: «В тот ранний час, ты погрузишь, успев влюбиться, в душистый мех..» Она раздражённо вздыхает и растворяется в толпе. Ему жаль. Искренне жаль. «..и там шампанским будет литься твой звонкий смех, смех надо мной, от хмеля грубым, чью силу рук ты вдруг почувствуешь», – раздается над самым ухом. Он оборачивается, чтобы найти источник звука. За ним стоит парень в брючном костюме, с кожаной сумкой через плечо, длинные волосы аккуратно забраны за уши, смотрит застенчиво и в то же время, как противоречиво это бы не казалось, уверенно. Сан, заикаясь, решает договорить: «Чьи губы узнают вдруг вкус ягод, что в тебе таится». «Не самый мой любимый стих у Рембо», – пожимает плечами тот. – «И всё же язык невероятный, сложно оторваться при прочтении, как вы считаете?» «Я..» Нужные слова никак не могут подобраться. На ум не приходят ни чьи-то строчки, ни собственное мнение, вообще ничего. «Вы уж извините, что я вклинился в ваш разговор», – спохватывается незнакомец. – «Дурная привычка: только вспоминают знакомое, перебиваю и не могу остановиться.» «Нет, всё.. всё правда в порядке. Просто я редко встречал ценителей Рембо», – Сан чувствует, что уши отчего-то наливаются краской, и это невозможно контролировать, остаётся лишь надеяться, что со стороны не так сильно заметно. До них одновременно доходит, что они стоят прямо посередине тротуара и мешают спешащим по делам людям, и отходят немного левее. Его зовут Кан Ёсан. Он учится на филфаке, вернее, учился, взял академ, чтобы помочь семье, оказавшейся в трудном финансовом положении, однако живёт надеждой, что в следующем году обязательно вернётся в вуз. Оказывается, что он вполне не против посидеть в кофейне неподалеку – в любом случае выходной, а ещё там продают самые вкусные круассаны в городе. Его смех заразителен, на лице два маленьких родимых пятна, на пальцах много колец разной формы и толщины, у него невероятно холодные руки, которые хочется согреть и не выпускать из своих, и.. словом, Сан и не заметил, как на стенах квартиры появились постеры фильмов студии Гибли, на кухне поселилась белоснежная орхидея, а в ванной комнате прибавилась ещё одна зубная щётка. Ёсан не относится к нему иначе, чем к другим. Не ожидает невозможного, не говорит, что рано или поздно врачи найдут, как вылечить его «порок». Не выпускает из объятий в те моменты, когда саморазрушающие мысли берут верх, и гладит по голове, уверяя, что он всегда рядом, даже когда кажется, что это не так. У него всегда под рукой пластыри и йод, чтобы синяки быстрее заживали, и на столике в спальне в один день возникает книга самопомощи при селф-харме. Он дарит Сану редкие, старые издания сочинений излюбленных поэтов, уверяя, что подарок рассчитан только на него, но они оба знают, что Ёсан незаметно будет таскать купленное из шкафа (однако тот, кому томики предназначались, на самом деле не против). Спустя время Ёсан находит научные исследования, подтверждающие, что около пяти процентов населения не обладают исключительными врождёнными навыками, просто большинство медиков по-прежнему отказывается принимать этот факт, держась за свои безнадежно устаревшие учебники. Впрочем, с развитием интернета люди вроде его парня начинают делиться собственным опытом, пытаясь поддержать остальных, и делают всё возможное, чтобы никто не чувствовал себя неполноценным или дефектным. Сан погружается в этот контент, находя в видео и постах других собственный опыт. К счастью, в мегаполисе, где они живут, постепенно появляются группы поддержки, и Ёсан всячески мотивирует сходить туда: могло бы правда помочь, хочешь, я в первый раз с тобой вместе схожу, чтобы было не так страшно, и просто подожду у входа? Сан и впрямь особенный. Без негативного подтекста. Особенным он является для самого себя и для человека, который его любит. И когда после тяжёлого дня и эмоциональной разгрузки на психотерапии его встречают на улице около станции метро и целуют в нос – надень шапку, зима же на дворе, простудишься – и поправляют, если он сбивается, цитируя Байрона – прости, но там было немножко по-другому – на душе становится невероятно легко, и хочется верить в то, что впереди ждет светлое будущее. Исключительно светлое.