Коснулся звезд

Сейчас Донхён слышал лишь тихое гудение настольной лампы. Казалось, будто тысячи электронных светлячков, находящихся внутри продолговатых светодиодов, потрескивая, взрывались. Их примеру следовали и последние нервные клетки четырнадцатилетнего парня, шмыгающего носом над математикой. Числители, знаменатели, динозавры, дроби… Динозавры? Сосредоточься! Натуральное число, снег, лед, сосульки, снежные ангелы. Сосредоточиться не получалось совсем. И он действительно пытался найти этому тысячу и, возможно, ещё одну причину. Болезнь? Нежелание работать? Переезд в другую страну? Снег. Мириады снежинок, плавно кружа вокруг, сталкивались с обледеневшей на морозе почвой. Хотел бы он, высунувшись из окна, попробовать поймать те языком. Мама обещала прийти поздно: после переезда она долго не могла найти хорошую работу. Ребячество заиграло тысячью искр в воспаленном простудой сознании. … А мама будет злиться. Сейчас он хотел мандаринов с остающейся на кончике языка кислинкой, теплый чай, а лучше всего увязнуть в сугробе. Кануть в него с головой, замерзнуть до немеющих пальцев, но слиться с белоснежным покрывалом воедино. Сейчас это было что-то из ряда невозможного: температура под тридцать восемь держала его взаперти своего скромного замка в лице серой, почти необогреваемой многоэтажки. По комнате бродил холод. В унисон с лампой гудел старый обогреватель, поддерживаемый лишь стеклянной миской вместо сломанной ножки. Донхён все еще переживал, что та может неожиданно – дзынь! – и лопнуть. Стягивает плед со своей постели, заставив ленивого кота, свернувшегося на ней калачиком, проснуться окончательно. И, зевнув, усатый сбежал на кухню. Донхён лишь уныло глянул на маленький аквариум, стоящий на столе. Там сновали мелкие моллинезии с констрастными пятнами на плавничках. И только им хотелось сейчас улыбнуться. Глухой хлопок. Второй. Снег, ранее сформированный в неровный снежок, размазался по стеклу, заставив Кима взглянуть на источник переполоха. Поскольку он сам жил на втором этаже заметить виновника не составило труда: тот стоял внизу, усердно махая всплывшему в свету настольной лампы силуэту Донхёна. Ким с трудом смог разглядеть очертания чужого лица, спрятанного за длинным-длинным, словно питон, обвившийся вокруг тонкой шеи, шарфом. Вскинув брови, Ким удивился. С тех пор, как он переехал в российский городок, он ни с кем не дружил и даже не общался. В очередной раз шмыгнув носом, он открыл окно, высунувшись навстречу падающему снегу. – Выйдешь? – Кричит мальчишка снизу. – Зачем? – Снег выпал! Снег! Ким призадумался. Болеет же. Мама будет ругаться. – Не могу. Болею, – Хрипло отзывается, сопровождая свои слова жестами. Показывает на горло. – Сильно болеешь? Метель унесла вопрос с собой, растворив его в холодном вихре – Что?! – Говорю: Сильно бо-ле-ешь?! – Пытается по слогам, но то Донхёна лишь смешит. А будь что будет! – Подожди! Сейчас выйду! Одевается наскоро, словно боится, что фигура, стоящая внизу, испарится за занавесью суровой метели. Теплое пальто накинуто наскоро, шапка-ушанка неряшливо сидит на макушке, а в карманах горсть шоколадных конфет. Разных-разных. – Мама отпустила тебя? – мальчик спрашивает удивленно. На вид ему лет двенадцать, но определить возраст было сложно – лицо почти полностью скрывала вязаная стена шарфа, намотанная так плотно, что оставались видны только лишь глаза. – А я свою еле-еле уговорил, – продолжает он, – а ещё она сказала, что ты совсем недавно въехал в эту квартиру. Тут недавно старуха жила… Как думаешь, она с утками улетела на юг? Отдыхать. Она же уже старенькая… Да и здоровье, наверное, у неё слабое. Донхён задумчиво хмыкнул, уткнув покрасневший от клюющего мороза нос в мягкий воротник куртки. – Улетела, я думаю. Далеко-далеко, к внукам, – Ким поднял глаза к небу. Перед ним действительно предвстал абсурдный образ: будто бы действительно – летит старушка, размахивая руками, словно бы гротескными крыльями. – Я тоже по бабушке скучаю. Помню, что она зефир приносила. Терпеть его не мог. А теперь вот вспоминаю... Ванильный. Сладкий-сладкий. – А где твоя бабушка сейчас? Младший – по крайней мере он действительно выглядел младше, – вздохнул с проблеском тоски. – Улетела. А твоя? – А от моей улетел я, – С иронией пожимает плечами Донхён, – Кстати, а как тебя зовут? Мальчишка выдохнул: пар из его рта струился, после чего скоро исчезал. Прелести зимы. В России та была серой, но такой родной. В серой темноте он видел проблески ярких гирлянд, обвивающих ветви дворовой ели. – А меня не зовут! – С толикой веселья. Так же весело отзывается и снег, хрустящий под ногами, – Зачем меня звать? Я сам приду. Странный мальчишка. Но Киму нравился: его руки теплые-теплые даже в минус пятнадцать. – А если я позову? – Интересуется с невиданным ранее ему азартом Донхён. – Тогда… Тогда я Ким Унхак! Донхён широко раскрыл глаза. Однофамильцы! В России фамилии одноклассников были для него сложными. – А я тоже Ким. Ким Донхён. Он шмыгает носом вновь. Роется в карманах, пытаясь на ощупь найти конфеты в ярких фантиках. И находит, выуживая оттуда пару “батончиков”, “Мишек в лесу” и “Алёнок”, что однажды таились в конфетнице. Шоколадные конфеты тают на языке. Фантики остались на снегу: выбросят чуть позже, набьют ими карманы, а обнаружат лишь по приходу очередной зимы. Донхён уже забыл, что болеет: обувь промокла насквозь, а под ним лишь оставалась толща снега. Под ним оставался снежный ангел и контуры его куртки, отпечатавшиеся на снегу. А с небес все шел снег. И он смог, высунув язык, коснуться крошечек-снежинок.

***

Дома у Унхака тепло, хотя отопление всему дому еще не дали. Или, быть может, его так грела улыбка мальчишки? По телу разливалась теплая нега, когда по стенкам больного горла струился горячий чай. А за ним падало и имбирное печенье, оставляющее на языке мягкий пряный привкус. – Любишь звезды? – Спрашивает Унхак, сидя на высоком деревянном стуле. Его ноги нетерпеливо болтаются внизу. – Рыб люблю больше, – Отвечает Донхён, забивая щёки имбирным печеньем и излюбленным «Чио-Рио», на который у мамы обычно не хватало денег, – А что? Ким, являющийся младшим, но не у собственной семье, взглянул в окно. – Интересно просто. Папа любил звезды. И потому стал космонавтом. И улетел далеко-далеко, прямо к звездам, когда я родился. Так говорила мама. Вот и я звезды люблю. Видимо, передалось кровью, – Хихикает, когда закидывает в рот батончик, – а ещё телескоп мне оставил. Каждое лето в него смотрю. Надеюсь его увидеть. Но, быть может, он не на Луне? На Марсе там... Донхён посмотрел на свое отражение в кружке с черным чаем. Вот жизнь-то. Его отец остался в Южной Корее с другой женщиной, а у Унхака – ого! – действительно космонавт. Так он и хотел верить в очевидную сказку. Рука мальчишки теплая-теплая, ведет его в детскую, где ныне играла в куклы младшая сестра Унхака: их мама ушла в магазин. Донхён, шмыгнув носом, испугался. Вдруг заболеет. Но младший, будто поспешив успокоить, заговорил: – Просто не дыши на нее. Она и без того заболеть хочет, чтобы в детский садик не идти, – фыркает Унхак, когда приводит Донхёна к окну. И только там Донхён замечает маленький шалаш, порожденный из стула и одеяла. Отодвигая занавеси входа, проникает в таинственную темницу из сказок. Там лежат ингалятор, калейдоскоп, плюшевые игрушки и мандарины. Сомнительное сочетание. – Как думаешь, а я попаду к папе когда-нибудь? – Спрашивает тот, разрезая тишину. – Хочешь коснуться звезд? – Хочу. – Тогда попадешь. Но не спеши. Не улетай от меня так быстро. Унхак сплетает их мизинцы вместе. – Не улечу. Но тело его вынесли с приходом весны – задохнулся ночью. Донхён же хотел верить, что тот коснулся звёзд.