Последний кодрант

...Наше горло отпустит молчание,

Наша слабость растает, как тень,

И наградой за ночи отчаянья

Будет вечный полярный день.

Владимир Высоцкий

      — А ваше имя и не понадобится. Разрешите, мы будем называть вас... ну, допустим, Июнь?       — Проект «Июнь»? — уточнил я.       Мой собеседник аккуратно положил ногу на ногу. Совершенно человеческим жестом, и, более того, похожим на мой собственный. Он чуть улыбнулся. Лицо его не казалось пластмассовым, равно как и сделанным из какого-нибудь киберскина или наножидкости. Вполне живое.       — Просто Июнь, — мягко сказал он. — Без кавычек. Человеческая личность не может быть ничьим проектом. Даже нашим...       «И ведь нашлись те, кто это понимает. Развитая цивилизация... Брось, не ёрничай хотя бы сейчас».       — Но, конечно, только если вас устраивает это имя, — быстро добавил собеседник. — Вы вправе выбрать другое.       Июнь. А неплохо... Этот месяц — смысл всего года. То, ради чего стоит пережить зиму. В целом звучит как отличный, например, позывной. Или даже...       — Так мог бы называться космический корабль, — сказал я. Вернее, подумал вслух.       — Вы абсолютно правы. И ваше замечание справедливо. Дело в том, что человек для нас... как бы сказать? Это в некоторой степени то же, что для людей корабль. Не обижайтесь. У вас ведь принято относиться к своим кораблям, как к живым существам, не так ли?.. И потом, разумеется, человек гораздо лучше самого современного космического корабля — хотя бы тем, что одушевлён.       — Неужели? — не удержался я.       — Я не шучу. В чём-то вы куда совершеннее и нас.       Относилось ли это «вы» ко всему человечеству или ко мне лично, но здесь было с чем поспорить. Несмотря на то, что о природе своего гостя я пока имел очень скудные сведения. Что же касается имени... Однажды мне сказали: из таких, как ты, делают даже не гвозди, а нити накаливания. Грубая, по-моему, лесть. Мерещилась прокуренная ухмылочка: ну и как тебе местный климат, вольфрамовый ты наш?..       Нет, «Вольфрамом» никак нельзя было назваться. Хотя соблазн витал.       — Пусть будет Июнь, — кивнул я, ощутив, как проклятый нерв снова напомнил о себе. — Я согласен.

* * *

      Всё началось с того, что ближе к вечеру я нашёл на бетонном полу шарик. Чуть меньше резинового попрыгунчика, с заметным металлическим блеском. Он словно подмигивал из дальнего угла, который был, по правде сказать, не таким уж дальним. Но всё это, в конце концов, не имело значения по сравнению с главным: взяться ему было попросту неоткуда.       Случайно заваляться в углу он не мог. В карманах таких вещей обычно не носят, особенно здесь. Очередное чьё-то невинное развлечение: подбросить лишнюю деталь, чтобы привычная картина мира сбилась и не складывалась? Маузер Папанина...       Сделав четыре шага наискосок, я нагнулся за шариком. Тот оказался лёгким. Чересчур лёгким, не похожим ни на один известный металл. Казалось, он примагнитится к пальцам, если потереть их друг о друга. Это напомнило что-то далёкое. Чувства любопытствовали: как-никак им давно не давали свежей пищи. Я испытал даже некоторую благодарность судьбе за этот нелепый подарок — и решил его исследовать.       Шарик был не ледяным, а примерно таким же, как воздух, то есть чуть теплее бетона. Запаха он не имел. Поверхность отливала светло-серым цветом, но не похожим на серебро. Царапин не было — лишь выпуклое, очень подробное отражение лампочки в проволочном наморднике. И моё собственное.       Кто-то с провалившимися скулами и сжатым ртом. Смешной, хватается за любые ощущения, как малыш за игрушку...       Я поскрёб ногтем гладкий бок находки. Показалось, её опоясывает ровный, будто экватор, шов.       Развинтился шарик на удивление легко. Сердце стукнуло от нетерпения.       Внутри не оказалось ничего. Совсем. Даже резьбы, скрепляющей половинки. И обратной стороны, которая часто непригляднее наружной. Шарик был наполнен темнотой, такой плотной, что в ней нельзя было что-либо разглядеть. Пришлось проморгаться. Проверять пальцем эту тьму на ощупь отчего-то не захотелось. Как такое возможно?..       Когда я поднял глаза, то уверился, что в вечернем кипятке что-то было. Потому что напротив меня прямо на воздухе сидел человек.       Я отложил половинки шарика. Упёрся пальцем правой руки в левую ладонь. Проткнуть её не получилось ни с первого, ни со второго раза. Значит, не сон. Но, может, против того, что подлили в кружку, этот проверенный способ не работает... С некоторых пор я очень не люблю ложных пробуждений. И вообще всего, что способно слишком мастерски притворяться реальным.       — Предупреждаю сразу: не беспокойтесь, — негромко сказал тот, кто сидел напротив. — Вы в здравом уме и в сознании.       Голос у видения был абсолютно живой, не искажённый мембраной или помехами. Впечатляющий баритон, тихий, но сильный. И исходил он изо рта собеседника, а не откуда-нибудь из угла потолка. Всё это, честно говоря, заставляло меня усомниться в сказанном.       — Я, в свою очередь, не галлюцинация, — продолжал человек. Выдержав паузу, добавил: — И не шпион. Ах да, забыл поздороваться: добрый вечер.       Да уж добрее некуда. Чушь какая-то. Почему он решил, что я считаю его галлюцинацией и тем более шпионом? Хотя ведь и вправду считаю...       Оставалось только перекреститься. Или постучать по дереву, но ничего деревянного под рукой не было.       — Простите, как вы это делаете? — спросил я вместо всех слов, которые просились на язык. Вышло хрипло, в четверть голоса.       — Это? — Нарушитель людских и физических законов ощупал пальцами отсутствующую плоскость, на которой сидел. — Просто, к сожалению, здесь нет других мест, кроме вашего. А садиться на стол, кажется, не принято. Но если так вам будет привычнее... — Под ним возникла железная табуретка, точная копия моей.       Гость был одет в светлый костюм и тёмную сорочку. Это ничего не объясняло, а лишь усиливало сюрреализм. Птичья, субтильная фигура странно контрастировала с глубоким голосом. Лицо было незнакомым и, можно сказать, приятным; вместе с тем я словно видел его раньше в разных местах, но как бы по частям. И ещё: в отличие от меня, он не старался понижать голос. Впрочем, какой к чёрту голос? Почему сюда до сих пор никто не вломился и не положил всех мордой в пол?!       — Послушайте, — начал я, как можно выразительнее указав краем глаза на угол потолка. — Кем бы вы ни были, вас уже десять раз засекли. Сейчас сюда придут. И не обещаю, что мы станем соседями. Скорее наоборот...       — Нет-нет, — собеседник осторожно похлопал пальцами по воздуху, как по руке. — Не волнуйтесь. Никто даже не слышит, что вы с кем-то разговариваете. По простой причине: доступ к той реальности, в которой я нахожусь, имеете только вы...       Спустя час я примирился. С космическими визитёрами, параллельными измерениями, непрошеными гостями, невидимыми стульями и металлическими шариками с ультрачёрной тьмой внутри. Очнуться не удавалось. Да и не было никаких оснований полагать, что я сплю или дела со мной плохи. Свет лампочки дрожал, шея болела, неровная поверхность оштукатуренной стены холодила, а за самой стеной кто-то однообразно и ритмично, как по заказу, ныл и подскуливал.       Пришельцы, по крайней мере, были ничуть не хуже всего вокруг.       Собеседник вздохнул.       — В условиях предельно малой вероятности события, — он наклонил гладкую причёску задорно-оранжевого цвета, — люди, разумеется, склонны списывать его на капризы собственных нейронов... Это объяснение весьма удобно. Тем, что снимает ответственность. Ведь во сне или в грёзах иного происхождения человек волен творить всё, что вздумается... Однако вы, кажется, начинаете понимать?       — Стараюсь, — кивнул я. В конце концов, невозможно было проработать от начала и до конца такой безумный розыгрыш. Молниеносно войти, не выдав себя ни единым шорохом, нанять фокусника, умеющего «сидеть» на воздухе, изготовить хреновину из какого-то суперлёгкого материала... А главное — кому и зачем всё это могло понадобиться?       — Значит, мы действительно не ошиблись в вас.       — Мы?       — Группа наших исследователей. Я занимаю в ней не самую высокую должность, но, пожалуй, наиболее ответственную на начальном этапе...       — Посол доброй воли?       — Близко к тому. У нас это называется «контактёр».       Вспомнились заметки в жёлтых газетах, где фигурировало это слово. Их героями становились якобы очевидцы инопланетян или других разумных форм жизни. Эти мелкие Остапы Бендеры на краткое время возникали в телепередачах, писали книги и даже продавали свои курсы. Обыкновенное жульё или любители веществ, иногда всё сразу.       Я предпочитал честную фантастику, а не псевдонаучные откровения. Сейчас же меня разбирало любопытство.       — Скажите, а вы в самом деле... — я обвёл жестом силуэт контактёра, — так выглядите? Как люди?       — Гм... Если объяснять упрощённо, — гость поправил лацкан пиджака, — назовём это многомерной голограммой. На основе обобщённого образа, достаточно привлекательного для людей. И с небольшой обязательной погрешностью.       — Чтобы казаться живее?       — Именно так. В любой отлаженной системе должен быть свой маленький изъян. Совершенство неустойчиво и недостоверно.       — И недостижимо, — насмешливо, в тон добавил я.       Собеседник повторил выражение моего лица, как зеркало.       — О чём вы, — махнул он рукой. — Вполне достижимо. Но кому оно интересно, безупречное?.. И вот отсюда, кстати, легче всего перейти к тому, зачем мы с вами связались.       Я кивнул и приготовился слушать. Скулёж за стеной постепенно сходил на нет.       — Итак, не будем откладывать суть. Нам нужен человек для одного... одной миссии.       В оговорке контактёра отчётливо почудилось несказанное слово «эксперимент». Надо же, эти пришельцы весьма... политкорректны.       — И в чём она будет заключаться? — Я решил временно перестать иронизировать.       — Если кратко: в том, чтобы воспринимать незнакомую, непривычную для себя среду обитания. Реагировать на неё, взаимодействовать с ней. Пожалуй, этим всё и исчерпывается.       Забавно. Я представил, как мой рыжий гость аккуратно вылавливает меня сачком из нынешнего аквариума с мутной водой и помещает в другой. С иным оттенком мути. Нашёл же, кому предлагать. Хотя, может, как раз внешний мир успел стать для меня «непривычной средой обитания»? Вполне вероятно.       — Она представляет собой, назовём это так... одну из частей нашей реальности. Не воображайте, что вас, как лягушонка, ради забавы поместят в горшок со сметаной, чтобы посмотреть, собьёте ли вы из неё масло или утонете. Или что вы окажетесь в месте наподобие нынешнего, — собеседник с искренним отвращением оглядел стены.       — О да, было бы печально узнать, — подтвердил я, — что в параллельном мире тоже имеется такое.       — Несомненно. Та среда, о которой я говорю, достаточно похожа на ваш мир... в его благоприятном проявлении, конечно. Там не будет неприятностей вроде разницы давления или вредоносных излучений. В принципе, это просто другая плоскость вашего мира. То, что видно, если смотреть на него, так сказать, под особым углом.       — Вы имеете в виду, — предположил я, — если взглянуть под вашим углом, то вот этот бетонный пол исчезнет, а вокруг окажется, к примеру, цветущий сад?       — Вы очень верно рассуждаете. Откровенно говоря, я не ожидал, что вы так быстро...       Он безбожно льстил, этот научный экспериментатор. Мне всего-навсего вспомнилась одна вещица из детства, ныне почти забытая. В сущности, она была устроена по такому же принципу.       Только не думать о ней сейчас. Не надо...       — А почему нам нужен именно человек, я всё-таки поясню. — Контактёр поднёс к губам два пальца, словно хотел закурить. — Вам никогда не казалось, что искусственный интеллект переоценён? Он может быть сколь угодно обученным, но, в конечном итоге, это всё равно машина, калькулятор, счёты... Он тасует одни и те же карты. Никакая нейросеть не может произвести, например, творческий акт с учётом всего, что повлияет в подобном случае на человека: от дождливой погоды до мыслей о свидании, от вкуса жвачки до просмотренных новостей... Это и есть та самая погрешность, опечатка, о которой я упоминал. То, что делает живым.       Гость смотрел спокойно, доброжелательно. Был ли я первым, кого он подбивал на такую авантюру? Не всё ли равно? Впрочем, это не кто-нибудь, а целый посол доброй воли. Не коммивояжёр, не сектант с брошюрками. И доля смысла в его словах действительно была.       Иногда одни опечатки и способны оставаться правдивыми.       — Что ж, звучит интересно. — Я опёрся локтем о стол, нащупал половинки разъединённого шарика. — Разрешите глупый вопрос: а что это такое?       — Не обращайте внимания, — отмахнулся собеседник. — Примитивное средство связи. Генератор ограниченного поля пересечения. Больше он не понадобится...       Хотелось верить, что пришелец любезно заберёт эти скорлупки с собой. Их появление точно вызвало бы вопросы у здешнего начальства. Оно никогда не отличалось хорошим воображением. Кстати...       — Надеюсь, ваши исследователи, — сказал я, — предусмотрели кое-что ещё. Чем я объясню потом своё отсутствие?       Контактёр не изменился в лице, будто речь шла о тех же шариках.       — Вам не придётся ничего объяснять, — пожал он плечами. — Это сложно осмыслить в принципе. Тут действуют некоторые пространственно-временные парадоксы, и... К примеру, если взять догмат о христианской Троице... нет, давайте попробуем на самом элементарном примере. О! Когда вам снится сон, где вы находитесь? В пространстве сновидения — или всё-таки в своей постели? Кто из вас двоих более реален? И двое ли вас, наконец?       Я задумался. Нет, не над философским трёпом гостя, а над моей так называемой «миссией». Мне предлагали выход. Не самый худший в текущих обстоятельствах. Тем более что мне давно уже дали понять: я нахожусь в точке, откуда все пути ведут наверх. Любые перемены — к лучшему.       Но не будет ли это бегством? Ведь было и остаётся множество тех, кому никто не предлагал вот таких экспериментов...       — Почему вы выбрали именно меня?       — Потому что вы — один из немногих перспективных. Вы обладаете поистине мощнейшей внутренней энергией, источник которой мы к тому же затрудняемся определить. — Контактёр помолчал с неожиданным оттенком грусти. — Может, вас выбрали в том числе и потому, что вы задаёте такой вопрос...       — Простите, но я до сих пор очень смутно представляю мою задачу.       Пришелец столь же внезапно развеселился.       — Ну, а чего вы ожидаете? Найти артефакт, победить злодея? Помилуйте, разве вы не сыты всем этим?.. — На секунду он возвёл глаза. Стало заметно, что левый его зрачок гораздо шире правого. — Ваша задача значительно проще тех, что вы когда-то ставили перед собой. В этом она и состоит: находиться в нашей среде. Наблюдать, исследовать... Ведите себя, кстати, как можно естественнее. Нам нужна чистая картина.       — Естественнее — чтобы не выделяться среди местных жителей?      Контактёр хмыкнул.       — Вряд ли они вас побеспокоят, как и вы их. В этой части реальности форма жизни очень своеобразна. Любые инвазивные виды ей ничуть не помешают. И она, наконец, далеко не главное.       — А как называется этот мир?       — Гм. Да, пожалуй, необходимо... — пробормотал собеседник. — Привычная вам форма прозвучит примерно как «Этрэ». Так вы согласитесь на наше предложение?..       Этрэ. Если не ошибаюсь, по-французски это значит «быть». Символично, ничего не скажешь. И неуловимо напоминает что-то ещё. Мысль не обрела хода: в голове у меня крутилась тысяча незаданных вопросов, и я не представлял, с какого начать. Но нашёлся быстро.       — Погодите! Чуть не забыл, и это совсем уж свинство с моей стороны... Как вас зовут?       — Люди отчего-то придают большое значение именам, — задумчиво произнёс новый знакомый. — В самом деле, как тут быть? Слово «куратор», знаю, наверняка вам не понравится...       — Да мне, в общем-то, не привыкать, — ввернул я не без яда.       — Называйте меня, допустим, Азимут. Это отражает суть. А ваше имя и не понадобится. Разрешите, мы будем называть вас...

* * *

      Таким образом, меня оставили с каким-никаким подобием инструкции. И с новым именем.       Чтобы вызвать контактёра, достаточно было произнести его имя. Благо «ограниченное поле пересечения», созданное загадочным металлическим шариком, никуда не исчезло и действовало. Это Азимут разъяснил на прощание. «Впрочем, не удивлюсь, — добавил он, — если вы не выйдете на связь достаточно долго. В новых условиях вы найдёте чем себя занять. И мы, признаться, искренне рады за вас...»       Переполняла ли меня та же радость? Трудно сказать. От сокрушительного подарка судьбы тоже может стать худо с сердцем или головой. Да, я был благодарен этому забавному и очевидно могущественному существу с изнанки мира, чужому учёному с внешностью рыжего фрика. Хоть и не понимал, чем заслужил такое везение.       Но иного шанса выбраться отсюда мне не дадут. В этом я уверился ещё год назад.       На откидном железном столе, вплотную к стенке, осталась лежать изрядно разлохмаченная книга. Знать бы, кто писал её с чужих слов, и сколько раз эти слова к тому времени преобразились в пересказе?.. «Истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта»... Там ведь, кажется, объяснялось, что такое кодрант? Какая-нибудь смехотворная мелочь. Три копейки.       С той действительностью я научился мириться. Теперь предстояло свыкнуться с новой.             Я позволил — и чужая реальность нахлынула на меня со всех сторон, осадила все пять чувств, заполнила разум.       Небо. Господи, неужели я вижу его?! Здешние небеса были очень похожи на земные. Разве что их краска была более приглушённой. Не слепила глаза с непривычки. Такой прохладный свет бывает во время солнечного затмения, которое я видел раз в жизни.       Вероятно, дело шло к вечеру.У края неба висел огромный розоватый диск. Раза в три шире лунного, он, видимо, тоже сиял отражённым светом — неярким, как ночник. Выходит, местное солнце уже закатилось? Или оно общее на два мира?       Казалось, неведомое светило чуть пульсирует.       Если закрыть глаза — вокруг стояли обычные августовские сумерки. Воздух как будто отдавал недавним дождём. Благословенное время... Я решил осмотреться.       Неизвестная трава, местами вымахавшая выше головы, навевала мысли о доисторических папоротниках. А также о родном неистребимом борщевике. Но эта, по крайней мере, точно не жглась — я проверил. Инопланетный пейзаж был на удивление стойким. Я почему-то ожидал, что он начнёт расплываться и перетекать, как некрепкое сновидение или видео, порождённое средненькой нейронкой. Ничего подобного — всё было реальнее некуда, вплоть до мельчайших прожилок листьев. Горизонт заслоняли холмы, но между ними можно было угадать тропу. Значит, я здесь не один? Или те, кто протоптали её, ушли гораздо раньше?..       Вскользь брошенное замечание Азимута о своеобразных формах жизни, само собой, требовало проверки и исследования. Вдруг, чем чёрт не шутит, у меня найдутся собеседники позанятнее инфузорий?       «Вот только давай не прямо сейчас, — немедленно отозвался кто-то внутри. — Завтра, договорились? Если тут вообще имеет смысл это понятие — завтра...»       Ехидный невидимка был, конечно, кругом прав. Я почувствовал колоссальную усталость — новый мир навалился на меня всеми звуками, запахами и ощущениями, не предупредив. Слишком много, слишком одновременно.       Я лёг прямо в траву и заложил руки за голову.       «Выходит, у тебя появилась своя планета. Неплохо, согласись?» Однажды, в другой жизни, кто-то сказал обо мне: гений воображаемых миров. Мог бы стать прекрасным писателем-фантастом... Но это было ужас как давно, к тому же звучало не очень-то похвально.       Нет, я ни дня не грустил об упущенной писательской доле. Жаль было другого: что будущее так и не стало тем, каким я представлял его в детстве...       Календарик — мой ровесник. То есть, получается, уже довольно старый?.. Его рифлёная пластмассовая поверхность трещит, если провести ногтем. И переливается. Наклонишь в одну сторону — проступает львёнок из мультика, перевернёшь в другую — черепаха.       Я нечаянно выронил его из какой-то книги, когда утром, взобравшись на стул, рылся в шкафу. И теперь не могу вспомнить, откуда он выпал. А это нужно — так, что в животе делается нехорошо, словно не выучил урока.       Комната огромная — она так и называется, «большая» — и полутёмная. Плед колючий. Бахрома от него лезет в нос. А в горле и без неё скребёт. И голову не хочется отрывать от диванного валика. И молоко с мёдом почти не помогло. Хотя никакое оно не противное, мне даже нравится.       — ...Вторая волна, — непонятно говорит мама кому-то по телефону. В коридоре, за закрытой дверью. — У меня на работе Татьяна Ильинична вчера заболела, Леночка ещё во вторник, вот и...       «Надо же, — думаю я, забыв о злополучных книгах. — Оказывается, взрослые тоже болеют». Это удивляет. И немного... разочаровывает, что ли?       Я лежу и во то же время как будто путешествую по комнате. Сервант, в котором тускло светятся бокалы. На полке — фото моего класса, тридцать семь овальных рамочек. Я третий внизу. Рядом красная неваляшка и фарфоровый олимпийский мишка. Маленький телевизор. Чёрно-белый, конечно, — но, может, к Новому году, как папа говорил, появится цветной? Здорово было бы... На стуле висит школьная куртка со значком. Он тоже чуть-чуть светится.       Все предметы в комнате отражают уличный фонарь. И оттого кажутся немного чужими, страшноватыми. Особенно ручки шкафа — они похожи на внимательные глаза, маленькие и круглые.       Лучше я отвернусь.       Нет, я не боюсь ни темноты, ни уколов, ни грома (хотя до него ещё далеко), не говоря уже о страшных сказках. Но сейчас почему-то пугают самые обычные вещи. Чудится: они то ли оживают и бродят по комнате, то ли медленно превращаются одна в другую. Это ведь, наверное, сон? Мне в руки приплывает любимая игрушка — прозрачный кубик-лабиринт. Я катаю внутри него шарик, но дойти до конца никак не получается, снова и снова, и это злит, а голова только тяжелеет ещё больше.       Если я разгадаю эту загадку — всё пройдёт. Правда же, пройдёт?..       Но лабиринт бесконечен, как космос. Кажется, я уже по сто раз прошёл все его коридоры. Что это такое вообще — бесконечность?.. Я пытаюсь представить Вселенную, не имеющую границ, но от этого в голове словно кто-то начинает гулко ходить великанскими шагами, и приходится проснуться...       Никакого кубика, разумеется, нет. Он темнеет на подоконнике, на фоне бледно-чёрного неба. Ведь оконные рамы ещё чернее.       Я спускаю ноги с дивана. Зажигаю жёлтую настольную лампу. Домашнее задание я утром так и не доделал — учебники свалены горкой. Родная речь, русский язык, арифметика... Из-под них торчит край тетради для рисования. Вот то, что надо!       Сглатывая сухость в горле, я отбираю те карандаши, которые ещё не нужно затачивать. Сажусь и рисую незнакомую планету. Старательно раскрашиваю листья лиловых и голубых деревьев, точками отмечаю звёзды — говорят, они тоже на самом деле разноцветные. Между ними пролетает ракета. Большая Медведица, наверное, не на своём месте, но как же без неё? И земной шар, чуть побольше луны.       Земля выходит плохо. Какой-то кривоватый кружок, размазанный синими и зелёными линиями. Разве такой она должна быть? Я хлюпаю носом от досады. Видимо, у меня опять поднимается температура.       У соседей смотрят сериал. Слышно, как героиня выкрикивает что-то сквозь слёзы. Потом начинается музыка.       — Ага, — шепчу я, глядя на обломки красного грифеля. — Выходит, взрослые тоже иногда плачут.       ...Мне предстоит узнать ещё немало. Например, что есть места, где плакать нет смысла, а болеешь постоянно. Но — вот странно — чай с молоком и мёдом я люблю до сих пор. Хотя его вкус почти забылся.       Да, когда-то я выдумал себе планету. И что с того, что нынешняя на неё совсем не похожа?..

* * *

      Давно успело настать утро. Остатки тумана сбивались в белёсые, будто разведённое молоко, силуэты незнакомых зверей. Как в мультфильме. Они шевелились, меняли очертания. А может, это и есть местная форма жизни, которую невозможно побеспокоить?       Диск неведомого светила стал гораздо ярче вчерашнего. И снова еле заметно пульсировал. Мерные волны тепла, расходящиеся от него кругами, пропитывали воздух всё ощутимее. Получается, не солнце, а такое небесное сердце. Удивительно. Хотя чего здесь не бывает, в чужом измерении.       Живых существ вокруг так и не появилось.       Конечно, я понимал, что на самом деле нуждаюсь не в сочувствии инфузорий. Не в первом попавшемся собеседнике, точно где-нибудь в пути или в пустой квартире, — «читателя! советчика! врача!..» И помнил о тех, кого мне будет отчаянно здесь не хватать. Жена, дети, родители... Довольно... Наверное, об этом лучше запретить себе думать — если вообще получится. Запретить чувствовать боль. Мне и так дали существенную анестезию, и нарочно не поддаваться ей — неблагодарно.       Я подобрал сухой стебель, пыльный и ребристый на ощупь. Крест-накрест махнул им в воздухе, как бы закрыв тему. Вот так. Идти, слушая только собственные шаги, пока в голове не останется ни одного зловредного вопроса.       Спустя примерно час дикие пампасы сошли на нет. Трава расступалась, делаясь ниже, покорнее. Стебли её покачивались при полном отсутствии ветра. Может, всё-таки это она разумна? Или сама земля?       Я поймал себя на мысли: не так уж просто выйти из кулака, куда загнал себя за долгое время. Словно ежеминутно под камерами — неважно, телевизионными или иного назначения. Штирлиц с парашютом, Баба Яга в тылу врага. Смейся или нет, всё равно эти привычки въелись намертво: не опускать головы и самому не опускаться; не терять человеческого облика, достоинства, даже когда его вышибают с соплями; если ещё способен забыть о больной спине — идти прямо, если не чересчур хромаешь — шагать широко. Улыбаться — не ради плевка в рожи, а ради напоминания, зачем всё это. Может, и не худшие убеждения.       Особенно если хоть иногда при этом помнишь: над тобой есть взгляд, которому не надо камер.       Здесь зелень под ногами почти не отличалась от земной. И впереди в ней маячило нечто: то ли колодец, то ли надгробие.       Это оказался каменный круг высотой мне чуть ниже колена. Чёрно-пепельный изнутри, будто многолетнее кострище, он походил разом и на кубики великанского ребёнка, и на Стоунхендж для лилипутов. А, если разобраться, что значит «большой», когда ты один? И что такое «маленький» для космоса? Во Вселенной наша галактика — пылинка. Рассуждая таким образом, я перешагнул границу круга. Ничего, разумеется, не произошло. Однако стало заметно, что в одном месте траве удалось его разомкнуть, и постепенно она пробиралась внутрь.       Я вспомнил одуванчики, крошащие асфальт. Хороший знак. Надо было двигаться дальше.       Усталости, жажды или чего-нибудь подобного по-прежнему не ощущалось. Так бывает во сне, хотя и не всегда. Что примечательнее, не чувствовалось многое другое. Вернее, напоминало о себе, но как звуки сквозь толстый слой ваты. Не изводили сомнения по поводу того, правильно ли я что-либо сделал. Меньше скребла совесть за старые и новые ошибки, которых накопилось немало. И наконец, воспоминания — даже картины детства, когда я был вчетверо, а то и впятеро младше — не ввинчивались ржавой иглой. Впрочем, какая уж игла... По сравнению с памятью самая безжалостная совесть — так, назойливый комарик.       Это удивляло. Разве боль — то, что заставляет нас осознавать себя живыми?       Река распахнулась впереди без всякого предупреждения. От неё немедленно повеяло довольно промозглым воздухом. Должно быть, речной ветер везде одинаков.       Широкой и полноводной её трудно было назвать. Не больше той, над которой я когда-то пытался ловить ласточек. Но чтобы перебраться на другую сторону... Моста, самого захудалого, не было видно. Лодка? Зачем местным существам лодка? Как, впрочем, и мост... Похоже, эта речушка годилась лишь для того, чтобы сидеть на берегу и постигать дзен, ожидая, когда мимо начнут проплывать тела врагов.       Но, во-первых, наверняка это случится не сегодня. Во-вторых, в этот мир они вряд ли завернут — и отлично. Тут им точно не место.       На том берегу всё ещё шевелился туман. Стадо таинственных кротких созданий, заблудившихся в самих себе. И больше ничего. Ни души.       Смысла ждать не было, и я решил отправиться вниз по течению. Может, переправа найдётся дальше. О том, чтобы попробовать перейти реку вброд, я как-то не подумал.       Как и о другой, самой простой вещи: а почему я вообще обязан её переходить?       Такая мысль посетила меня чуть позже, шагов через двести. И вместе с ней пришло искреннее, до бровей на лоб, изумление: я как будто ни секунды не сомневался в уверенности, что перебраться на тот берег необходимо.       Это не было интуицией. Трудно определить, что мной двигало. Ведь ничего, кроме тумана, не ожидало меня по ту сторону реки.       — Нервы у тебя стали ни к чёрту, вот что, — пробормотал я вполголоса. — Тоже мне космонавт.       Захотелось окончательно прийти в себя. Не проткнуть опять ладонь пальцем — лишь согнать морок. Присев на корточки, я зачерпнул воды и плеснул в лицо.       Когда успокоились круги, проявилось темноватое отражение. Что ж, неплохо. По крайней мере, это уже был я, а не какой-то особо упёртый доходяга. Обыкновенное лицо того, кто только-только начал выздоравливать.       Рядом, по правую руку, в речном зеркале тихо колыхнулась ещё одна тень.       Врать не буду, сердце у меня выдало пару лишних ударов. Однако силуэт имел причудливые, но всё-таки человеческие очертания. Он отражался в воде, что порадовало: призраки как-то не вписались бы в эту реальность. А главное, не я ли всего пару часов назад тяготился своим уединённым санаторием, своей комфортной пустыней Этрэ?..       Незнакомец — называть его даже мысленно «существом» или «гуманоидом» было бы неловко — оказался почти одного со мной роста. Во всяком случае, на первый взгляд: с ног до головы, как рыцарь в турнирную броню, он был облачён в космический скафандр. Не слишком громоздкий, белый, только на плечах и коленях по серебристой полосе. Светофильтр шлема был опущен. Неужели мой рыжий приятель решил проверить, как происходит «внедрение»? Но зачем ему этот маскарад, хоть он и склонен к спецэффектам?       — Привет!       Чужой голос прозвучал так естественно, словно прогуливаться в скафандре по берегу реки — обычное дело. Пусть река и относится к иному пространству. Перчатка приподнялась в дружелюбном жесте. Хоть тресни, насквозь земном.       И было кое-что ещё. Голос принадлежал не Азимуту.       — Привет, — сказал я, несколько сбитый с толку. — Выходит, я здесь не один?       — Конечно, — кивнул шлем-аквариум. — Никто не бывает один.       Я опустил глаза. Тяжёлым ребристым ботинкам больше пристало бы попирать лунный грунт. А не утопать в густой инопланетной зелени. Не зря я недавно помянул космонавтов... Кто же это? Какой-нибудь младший научный сотрудник из института чужой цивилизации? Возможно, просто мавр, то есть Азимут, сделал своё дело. И на материке моя миссия перешла в ведение других.       Забавно, есть с чем сравнить... Но космонавты, за редчайшим исключением, всё же славные ребята.       — В таком случае, — я решил пропустить обсуждение погоды, — будь добр, не подскажешь, где здесь мост? Или что-нибудь в этом духе...       — Мост? — Забрало шлема было непроницаемо, но в наклоне головы мне привиделось что-то одобрительное. — Вот же он.       Космонавт нагнулся (наверняка в его снаряжении сделать это было непросто), вытянул из травы две металлические дужки и совместил их концы. Послышался звук, как от дрожания стрекозиных крыльев.       Мост из полупрозрачного непонятного материала сам чем-то напоминал стрекозу. Секунду назад его не было.       «Люблю здешние технологии», — с некоторой иронией подумал я. Вероятно, однажды и мы, земляне, будем вызывать дороги, двери и мосты прямо из воздуха. Приживётся ли у нас такой минимализм? А то идёшь, скажем, по улице — и вдруг понимаешь, что прошёл сквозь чью-то квартиру...       — Спасибо... Тебя прислали помочь?       В конце концов, слово «привет» располагало к обращению попроще.       Теперь мне почудилось, будто незнакомец в скафандре усмехнулся.       — Можно и так сказать... — Он шагнул на мост и обернулся оттуда: пойдём, мол.       Поверхность слегка пружинила. В ушах продолжал стоять еле слышный стрёкот, похожий на шум невидимых приборов. С моста река показалась гораздо шире, чем выглядела на берегу.       — Ну и как мне быть дальше? Новые задания будут?       Это я спросил почти в шутку. Как ни крути, Космонавт представлял собой не меньшую загадку, чем лощёный денди-контактёр Азимут. И отчего-то внушал доверие.       — Хороший вопрос. Только вот быстро на него не ответишь, верно?       — Как и на все хорошие вопросы. — Я нашёлся в ту же секунду, чем гордился ещё пару следующих.       Ну полное же мальчишество.       Проводник некоторое время молчал, как бы размышляя, ответить ли на остроту.       — Знаешь что... Компасы — это неплохо, — наконец произнёс он задумчиво. Шлем почти не приглушал его голоса, вот до чего дошла техника. — И мосты, и маяки... Но ты и сам всё понимаешь, без всяких вопросов. Иногда кораблям приходится идти против течения.       Сделалось прохладнее. Точно солнце в этот момент пересекла тень другого небесного тела, или на мир кто-то надел гигантские невидимые тёмные стёкла. Может быть, именно поэтому у меня вырвался непредвиденный вопрос, совершенно не тот, что я собирался задать:       — Кто ты?       Космонавт остановился. Папоротники касались его колен, безобидно скребли огнестойкую ткань.       — Разве ты не помнишь меня?       Вместо того, чтобы поднять светофильтр, он немного наклонился. На белом шлеме была нарисована — причём словно бы детской рукой — весёлая жёлтая лампочка с тремя лучами.       И я вспомнил.       Это была игрушка моей дочери. Маленький проектор в виде космонавта. Включаешь — и на стене или потолке (благо голова двигается) возникает большая спираль туманности со звёздами. Синяя, зелёная, фиолетовая, а иногда всех цветов вместе. Дочка любила зажигать их по вечерам. «Как северное сияние», — вспомнил я её слова.       В моём детстве, конечно, о таких игрушках и речи не шло. Зато был ёлочный космонавт в ярко-красном блестящем шлеме и золотистом комбинезоне. Правда, сбоку на шлеме уже имелась небольшая пробоина. Она была почти незаметно заклеена красной конфетной фольгой...       Я разглядываю игрушки в огромной коробке, заботливо выложенной ватой. Тихо посвечивают их малиновые, изумрудные, солнечно-жёлтые стеклянные бока. Ещё несколько таких коробок — уже пустых, только с искрами блёсток внутри, как на снегу, — теснятся в старом фибровом чемодане, который вчера достали с антресолей.       На пол свисает обрывок серебристого «дождика».       Ёлка уже наполовину наряжена. Дольше всего, разумеется, пришлось возиться с подставкой — тяжёлой, в облупившейся зелёной краске. Ползать внизу, равномерно подкручивать длинные винты, натыкаться на колючие ветви. Кажется, я собрал коленями все иголки, что успели упасть. Но зато теперь!..       Игрушек, наверное, не меньше сотни. Два снегиря — они, пожалуй, самые старые, сделаны не из стекла, а из чего-то вроде бумаги. Красный мухомор на тонкой ножке. Попугай, как настоящий. Россыпь крошечных матрёшек в разноцветных сарафанах. Кукуруза — она-то откуда взялась? Хотя вспомнил, мама рассказывала... Заснеженная голубая избушка. Часы, показывающие без пяти двенадцать. Они тяжёлые, их надо крепить к самому стволу.       Но главное — это космонавт. Я долго выбираю, куда его закрепить, и страшно боюсь разбить.       Хорошо бы пристроить его повыше. Рядом с макушкой, которая так кстати чем-то похожа на ракету. Но ветки наверху тоненькие, а космонавт не самый лёгкий в коробке...       Вот голубой шарик со снежинкой, нарисованной чем-то вроде сахара, — тот почти невесомый. Кажется, он может прилипнуть к пальцам, как пух. С трудом расправив его нитку, я подвешиваю шарик посредине.       Пока ёлка стояла прислонённой у стены в коридоре, она казалась скромной и маленькой. Сейчас же — просто громадна. И не только потому, что она — и я с какой-то тайной радостью это отмечаю — пока ещё выше меня. Особенно если учесть подставку и макушку... Ёлка представляется отдельным миром, планетой-лесом, сумрачным, пахнущим хвоей, мерцающим, в котором можно даже заблудиться.       И лампочки гирлянд таинственно освещают дорогу...       Мне слегка стыдно оттого, что хочется сесть под ёлку и воображать это путешествие. Всё-таки я уже не маленький. Даже писать новогодние открытки тётушкам стало как-то неловко. С другой стороны — а какой я, спрашивается, большой? Разве взрослые смотрят мультики?       А я люблю их. Сейчас, например, показывают «Мурзилку на спутнике». Но его я давно помню наизусть, даже цвета. В конце концов, то будущее, что в «Мурзилке», всё равно когда-нибудь наступит. И роботы, и спутники с целыми городами... На другом канале идёт «Чиполлино».       На обоях приколот слегка выцветший рисунок с моей Планетой. Рисовал, конечно, первоклашка — сразу видно. Теперь бы у меня получилось лучше. Может, попробовать...Только позже. Сначала пересмотрю ещё одну знакомую сказку.       Воет пурга. В мультике? А может, прямо за нашими окнами? Или это то, чего ещё не случилось? Или было, но давным-давно?       «Сильней, чем она есть, её никто не может сделать, — говорит на экране старуха с белыми косами. — Что может быть сильнее преданного сердца...»       Пусть сейчас никто сюда не войдёт, ладно? Честное слово, я не буду. Я не маленький. Я не...       Видимо, любой металл рано или поздно догоняет усталость. Даже вольфрам. Хлоп — и лампочка гаснет. И потоки плотной, как нефть, темноты затопляют тебя, пока не выхлестнутся сквозь то, что минуту назад было твоими глазами.       ...Космонавт не удивился. И вообще не подал никакого вида. Спасибо, Космонавт.       Я сидел на камне. Кажется, я стал ещё немного живее.       Вокруг уже и в помине не было таких джунглей, как на том берегу. Трава зеленела осторожными островками среди песка. Чаще попадались камни — от плоских, которыми удобно пускать блинчики по воде, до неподъёмных валунов.       Неожиданно проявилась и другая примета того, что я стал привыкать к новому положению: я впервые обратил внимание на свою одежду. До сих пор в этой реальности я существовал, как некий атом чистого разума, или человек-невидимка, или игрок от первого лица, — исключая тот миг, когда увидел своё отражение в реке. Сейчас, по крайней мере, сделалось ясно, что на мне тёмно-синяя толстовка с капюшоном, джинсы и разношенные кеды. Всё это было знакомо по прошлым временам. Ещё одна маленькая победа: получается, часть себя я восстановил. Кое-чему прирасти к коже так и не удалось. Не дождётесь.       За этими размышлениями мне не пришло в голову полюбопытствовать, почему Космонавт — раз уж он одинаковой природы с Азимутом — принял именно такой облик. Причём не одолжил его у первой попавшейся игрушки из какой-нибудь витрины. Лампочка была нарисована жёлтым фломастером только на одной...       Зато вспомнилась мимолётная занятная деталь — каменное кольцо на том берегу.       — Слушай, друг, — обратился я к своему спутнику, чьё имя оставалось неизвестным. — Зачем нужны круги из камней? Их кто-то оставил раньше?       Мне померещилось, что в космической тьме светофильтра впервые шевельнулось лицо.       — Круги... — повторил Космонавт с неясной, какой-то отвлечённой улыбкой в голосе. — А ты иди, иди дальше. Придёт время, сам поймёшь.       В его словах я услышал молчаливое задание. И... кое-что ещё. Таким тоном разговаривают с ребёнком, когда тот ляпнет что-нибудь наивное. Может, просто показалось, оттого, что по сравнению с этой цивилизацией человечество, вероятно, ещё не окончило первый класс?       Воистину. Детишки, играющие на кухне со спичками. И никому невдомёк, перекрыт ли газ...       — Ну, до встречи. Будь!       Очнувшись, я поднял глаза.       Мой спутник уходил по песку вдоль реки, оставляя в нём глубокие ребристые отпечатки подошв. Я был ему благодарен. В том числе и за то, что не нужно идти следом. Постепенно стало казаться: белый силуэт не только отдаляется, но и делается прозрачным, как отражение в мониторе или оконном стекле.       Камни грелись на неярком заходящем солнце, спокойные, будто живые существа. А может, и были живыми.       На планете, которую я придумал в детстве, — той самой, с фиолетовыми и голубыми деревьями, — облака обладали сознанием. Вернее, это были даже не облака, а просто такая жизнь. Создания, легко перетекающие из формы в форму, вроде огромных воздушных медуз. Только всё же, кажется, чуть умнее. А когда спускаешься с высоты, их можно было даже использовать как ступени или летучие остановки. Ненадолго, конечно...       Эти облака так и общались друг с другом — меняя очертания. Иногда с ними можно было поговорить самому. Если, разумеется, не ждать внятных ответов. Но слушать они умели очень хорошо.       В небесах моей планеты светили не только всем известные звёзды. Вроде Большой и Малой Медведиц, которых я так неумело нарисовал огрызками цветных карандашей. Там было, например, созвездие под названием Велосипед. И Рыжий Кот, потому что казалось несправедливым, что собака на небе есть, а кошки нет. Не беда, если не различить, что он рыжий, — я-то знал, что звёзды Кота были оранжевыми или красными, как Антарес или Арктур.       Ещё было созвездие Ласточки. Той, которую я так и не поймал тогда, над крутым глинистым обрывом. А через год дорога в те края оказалась закрыта насовсем...       И я пообещал себе, что в моём мире такого не случится. Ни навеки пожелтевшего, будто заколдованного леса, ни обмелевшей реки, из которой нельзя пить. Ни зловещих указателей на дороге.       ...Ночь спустилась незаметно. И в ней чего-то не хватало.Я огляделся, пытаясь уловить эту странность. Она крылась в чём-то глобальном, наподобие воздуха или света, поэтому её трудно было заметить, — и в то же время она зияла отсутствием чего-то важного.       Точно. Здесь вообще не было видно звёзд: ни знакомых, ни тех, что в Южном полушарии, ни вовсе неизвестных. Может, постарались местные неразумные облака, в чьих повадках я ещё не разобрался? Или дело было совсем не в облаках?..       Небеса глядели как будто ясно — и в то же время пусто.       С ума сойти: ведь даже там я однажды видел звёзды. Нанизанные на ледяную колючую тьму, они шевелились и дрожали. Одна была до того яркой, что не приходилось щурить слезящиеся глаза, пытаясь рассмотреть её лучше. На какой-то миг эта далёкая точка пространства перебила всё остальное: повизгиванье снега под ногами, минус двадцать девять, кашель одних, матерки других, вылетающие как-то очень казённо и заученно, без души, привкус железа во рту, плотные клубы дыхания, спокойное сознание необратимости.       Северного сияния, к слову, увидеть ни разу не удалось. Может, ещё доведётся? Мало ли, вдруг миссия свернёт не туда, я засыплюсь, и меня благополучно водворят на место...       Как бы то ни было — спасибо тебе, земля Этрэ, что сейчас спасаешь меня. Земля, где я поистине могу быть.       «Будь» — так и велел мне Космонавт. А ведь славный он, кажется, парень. Несмотря на то, что наглухо закрытые шлемы теперь не вызывают приятных воспоминаний.       Но пусть хоть что-то остаётся незапятнанным, верно? Хотя бы детство.       Отходить от мороза, который больше не имел надо мной власти, было всё-таки болезненно. Как голую по дурости ладонь отдирать от дверной ручки.       Чудные дела. Теперь одна звезда висела над краем горизонта вопреки всему. Словно кто-то забыл смахнуть пылинку. С виду она казалась незлым близнецом той, земной, гвоздём вбитой в северное небо.

* * *

      Утром я связался с Азимутом. Честно говоря, я понятия не имел, отличаются ли здешние сутки от земных, и уж тем более — так ли много значит смена дня и ночи для загадочных учёных продвинутой цивилизации. Я решил дождаться утра.       Контактёр немедленно возник из воздуха, стоило лишь назвать его имя. Всё в том же безукоризненном костюме с тёмной рубашкой, ниже меня на полголовы, худощавый, огненноволосый, похожий на перебесившуюся рок-звезду.       — Рад видеть вас, Июнь, — он протянул мне руку. — Вы на удивление быстро освоились.       — Взаимно. — Это было правдой: как-никак снова представилась возможность поговорить с живым собеседником. — Ну и как, на ваш взгляд, проходит миссия? Есть какие-нибудь результаты?       Глаза Азимута, со зрачком-точкой и зрачком-провалом, стали необычайно внимательными и острыми.       — О, ещё раз благодарю вас за помощь! Всё идёт замечательно. И... местами, я бы сказал, крайне любопытно.       — В самом деле?       — Мои коллеги единогласно это утверждают. Мы не зря остановили выбор на вас. Ваш уровень взаимодействия со средой, пожалуй, выше, чем мы ожидали...       Надо же. А мне казалось, я почти ничего не делаю. Гуляю себе, любуюсь окрестностями.       Я так и сказал. Хотелось верить, что прозвучало не чересчур простодушно.       — Ах, вот вы о чём? Видите ли, действовать — не обязательно значит добиваться каких-то наглядных изменений в реальности. Как говорится, грубых и зримых. Скажем, строить дом или чинить дорогу... Это примитивный взгляд. Для нас, разумеется, — тут же поспешно уточнил Азимут. — В вашем мире направленные преобразования, увы, гораздо актуальнее...       — Почему же «увы»?       Врать не буду, меня это задело.       — Потому что, Июнь... Вы никогда не задавались вопросом: к чему усилия всей жизни, вся отпущенная вам энергия, если всё, что в итоге удастся — возможно, лишь капля в море? Которая очень скоро растворится?       «А вы, товарищ контактёр, не промах. Знаете, куда бить...»       — Не всё ли равно вам-то? — спросил я, голосом включив дурака. Двухметрового, кондового, в доску своего лба, который рубит слова и плюёт на всякую гибкость. — Раз наш мир находится на этой стадии развития, то в любом случае нам предстоит ещё сотни лет... строить домики. И ломать.       — Нам не может быть всё равно, — неожиданно жёстко отрезал Азимут. Я и не предполагал, что его стерильный, как скальпель, голос способен на такой тон. — Именно поэтому мы осуществляем контакт. Кроме того, вы ведь отошли от уровня домиков. У вас... высокий коэффициент непредсказуемости, назовём это так.       — Непредсказуемости?       — То, о чём я говорил в прошлую встречу. Собственно, это и удивило наших исследователей. Вероятно, вы, сами того не зная, нашли какой-то способ разрушать границы...       — Эх, лучше бы я нашёл его три года назад.       Пришелец посмеялся за меня — с угаданной им печальной иронией. Какой же чуткий тип, просто локатор.       — Знаете, Азимут, — решился я, — меня тоже кое-что удивляет. Отчего здесь нет звёзд?       Контактёр приподнял бровь. В этой гримасе мне почудилось что-то нервное. Будто моя непредсказуемость обернулась слишком уж, непозволительно непредсказуемой.       — К сожалению, звёзды — сверхсложные объекты, — серьёзно заявил он. — Ограниченное поле пересечения не в состоянии воспринимать их. Мы над этим работаем...       Я не стал уточнять про единственную звёздочку, без спросу возникшую над краем горизонта. У меня было ощущение, что в чём-то я надул их научный институт.       — Тогда вопросов больше не имею. — Я коротко наклонил голову, потешаясь изнутри над собой и над контактёром. — Разрешите продолжать взаимодействие?       — Продолжайте, — Азимут уловил и это, изобразил суровую поощряющую улыбку. Ну и стервец. — Удачи.       Как назло, тут я вспомнил Космонавта.       — Секунду! — Я даже придержал его за рукав (наглость — второе счастье!). — Подскажите, как зовут вашего коллегу, который приходил вчера? Каюсь, забыл спросить его самого.       — Моего коллегу?Азимут был натурально изумлён. Насколько это возможно для такого безупречного андроида.       — Не знаю. Сородича, земляка... — Я развёл руками, понимая, что невольно попал впросак. — Он был в космическом скафандре. Почему-то...       — Могу вам гарантировать: никаких иных контактёров в этой области нет, — отчеканил Азимут. — Впрочем, это интересно, мы внесём это в базу... До связи, Июнь.

* * *

      «Ох да ни хрена себе», — подумал я.       Выходит, моя гипотеза не оправдалась: Космонавт не был никаким научным сотрудником, ни младшим, ни старшим. Значит, в этой «части реальности», как выразился товарищ контактёр, всё-таки существуют те, кому до меня есть дело. Радует и даже лестно. Вот только если ты местный житель, как-то странновато в родной среде обитания щеголять в скафандре...       Кто же тогда приходил ко мне?Вдобавок, как нарочно, Космонавт не напоминал Азимута ни единой чертой. Интонации и жесты учёного были идеально выверенными, словно у оскароносного актёра в роли... пожалуй, психотерапевта дорогой клиники. В меру сочувственные, в меру уверенные и настойчивые. Опасный и известный приём: такому собеседнику хочется доверять. Беседа-другая — хоп! — и душа вскрыта, как консервным ножичком.       Правда, я не то чтобы считал наивным верить Азимуту. И, если честно, он сам не прилагал никаких усилий, чтобы называться моим близким другом. Не лез в душу — и спасибо на том.       А Космонавт... Таким голосом, как он, мог говорить случайный знакомый. Бывший одногруппник. Попутчик в поезде, оставить которого наедине с твоим стаканом чаю — неплохая идея. (Слухи о моей осторожности в своё время порядком преувеличили.) Одним словом, кто-то земной.       Мало того: этот укротитель мостов разговаривал так, будто знал меня с детства, а не всего пять минут.       На мгновение я даже мрачно заподозрил, не является ли Космонавт просто-напросто порождением моей поехавшей крыши. От недостатка впечатлений, слышал, бывает. Но, во-первых, в последнее время их хватало с лихвой. Во-вторых — каким тогда образом, спрашивается, я пересёк реку? Пешком по воде? У меня прописка всё-таки не в Назарете...       Надо было найти возвышенность, скажем, подняться на какой-нибудь холм — и убедиться, что я взаправду, наяву перебрался на другой берег. Оказывается, я успел порядочно уйти от реки. А возвращаться не хотелось, хотя торопиться было некуда.       Погружённый в эти мысли, я не заметил, как набрёл на новый круг. Точно такой же, как вчера, — выложенный крупными камнями и выжженный изнутри.       Я обошёл его по часовой стрелке. Нелепо вспоминались какие-то обрывочные сведения о японских садах камней пополам с песнями БГ. Заодно и газетные статейки о «кругах на полях» и о летающих тарелках. Ладно, шутки в сторону, инопланетянин здесь я... Показалось, это сооружение было шире предыдущего. В одном месте он, точно так же, как и первый, был побеждён проросшей травой: валуны неохотно, но всё же раздались в стороны.       Постояв над разломом, я решил двигаться в направлении, на которое он указывал. Вскоре горизонт снова пошёл волнами. Удача.       Надеюсь, мой новый знакомец ещё даст о себе знать. К чёрту круги на полях. Спрошу у него, где прячутся звёзды. И почему одна, наоборот, возникла.       «Вероятно, вы нашли какой-то способ разрушать границы...» А ведь Азимут занервничал, ей-богу. Отчего?Нетрудно догадаться, что его коллеги не были чересчур щепетильны в своей научной деятельности. Мне не предстояло сдавать отчёт о проделанной работе — за мной наблюдали, как всю мою более-менее сознательную жизнь. Мой рыжий приятель ведь вполне внятно объяснил суть экспе... то есть миссии. И при этом не велел своему «кораблю» вести бортжурнал. Вывод, естественно, напрашивался сам. Мы все под колпаком у Мюллера.       Дорога в гору повышалась незаметно, плавно. Но теперь я не просто прогуливался — я исследовал и искал. Ведь Космонавт намекнул на это. А благодаря каменным кругам к тому же складывалось ощущение, что я должен решить какую-то головоломку. Не то собрать мозаику, не то выйти из лабиринта. Всё это походило на занимательные игрушки, вроде того самого прозрачного кубика.       Кружева зелени в безветренном воздухе жили собственной жизнью. Впрочем, с некоторым раздумьем уступали дорогу, сворачивая длинные листья. Подъём сделался круче, а значит — медленнее.       «Что же это за место, — ломал я голову на ходу, — с такими вот необычайными следами культуры? Первобытные каменные кольца — и тут же мосты, каких на Земле не изобретут ещё долго... Как они могут существовать рядом?»       Может быть, тут мирно уживаются две цивилизации, ничего не зная друг о друге? Или одни ушли, оставив памятники, а другие наведались сюда спустя годы? О войне и завоеваниях думать отчаянно не хотелось. Именно здесь, в мнимо-пустынном краю живых папоротников и неярких, как ночники, светил.       Слишком беззащитным всё это выглядело. Словно огромное существо, в которое легко прицелиться.       На вершине я остановился, выравнивая дыхание. Промокнул лоб рукавом. Есть чему порадоваться: обычное состояние после нелюбимого бега, гордо именуемое «загнанная лошадь». Но не дурнота и не слабость.       Вид, открывшийся с холма, в первую очередь поражал отсутствием признаков человеческого — а хоть бы и нечеловеческого — жилья. Обычно вдалеке видны по меньшей мере хозяйственные постройки и вышки связи, вблизи на склоне — бутылки в кустах. Здесь же на много километров простиралась какая-то долина Средиземья в его лучшие дни. И река, конечно, блестела далеко позади. То есть существовала на самом деле, и я вчера её перешёл.       Границы этой райской, пусть и довольно приглушённой, картины терялись в дымке. Опять туман. Вдруг погода переменится?       Я сидел на склоне холма, опустив руки на колени. Можно спокойно созерцать мироздание полчаса-час. Не трогать поминутно телефон, как раньше; не искать себе занятия, чтобы не свихнуться, как было потом. Рядом, сбившись кучками, пестрели какие-то мелкие белые бусины. Цветы в этом мире встречались впервые. Я машинально коснулся их ладонью.       На ощупь они напоминали пенопластовые шарики, очень правильные, сухие и лёгкие. Ничего от земных цветов, полевых или городских.       Интересно, если миссия затянется надолго, не сделаюсь ли я со временем таким же? В процессе, так сказать, адаптации? Однажды у эмигрантов появляется акцент в родном языке. Может, я уже потихоньку становлюсь кем-то вроде Азимута?..       Я даже дотронулся до своего лица, желая убедиться невесть в чём. Возможно, удостовериться, что оно на месте. Но тут же забыл об этих опасениях.       Из-под руки, как маленькое солнце среди белых звёзд, выглянул цветок мать-и-мачехи.       Настоящий, точно где-нибудь на обочине весной. С чуть разлохмаченными лепестками, с двусторонними листьями. Всё это, до последней пушинки, фотографией врезалось в память, пока я смотрел на него — минут, наверное, десять.       Нет, это безумие. Где цветок, и где...       Осознание явилось слишком невероятным. И слишком красивым — будто Вселенная для наглядности подсунула мне под нос уменьшенную модель.       Кажется, я начал понимать, откуда в пустом небе зажглась непрошеная звезда.

* * *

      Другой, может, мигом пустился бы во все тяжкие. Развлекаться, хулиганить, создавать и разрушать всё подряд... Может, и стоило бы попробовать. Но, во-первых, это не было сном, где ты сам себе царь и бог. А во-вторых — как бы после этого неведомые экспериментаторы не решили, что с меня хватит. Хотя любопытно, каковы в таком случае были бы их выводы. Ничего особо комплиментарного, полагаю.       И наконец: я знал, как опасно упиваться ложным чувством всемогущества. За ним следом неминуемо наступает расплата.       Солнце пульсировало реже и неохотнее — наступал вечер. Когда успел? Я что, несколько часов просидел на холме?..       Розовый свет сдерживали облака. Стало не то чтобы холоднее, — смешно теперь было бы называть это холодом, — просто возникла потребность оказаться где-то ещё.       «Дома», — откликнулось изнутри. Царапнуло, как пластинку иглой.Значит, молчать этот голос не заставишь. Даже здесь, в странно-безмятежном мире сумеречных красок и нетронутых пространств. Никуда не денешься. Уже бежишь через соседние улицы, и огни чужих окон бьют по лицу. Кажется, я сегодня слишком долго гулял. Попал под ливень. Открой, а?..       В воздухе стояла тонкая взвесь водяных капель, как бы совсем неподвижных. Не дождь — какой-то плотный, осязаемый туман. Влага склеивала волосы. Всё было просвечено красным.       — Ну как, догадался кое о чём? — Голос прозвучал без всякого предупреждения вроде шороха или покашливания. — Привет!       — При... — Я осёкся, осознавая, с кем говорю.       Так и есть. В трёх шагах, став различимым, махал рукой Космонавт. На шлеме лежал тускло-огненный блик засыпающего светила.       — Так ты снова здесь?       Признаться, я ему обрадовался. И не только потому, что у Космонавта был куда больший, чем у Азимута, шанс стать моим настоящим товарищем; всё-таки дружить с тем, кто ведёт твою «миссию» — не лучшая затея с точки зрения этики. А кроме того, я чувствовал: если я и выясню здесь какие-то новые сведения, так именно у этого симпатичного малого в скафандре.       — Я всегда здесь, — спокойно и просто ответил Космонавт.       Яснее, однако, не становилось. Очевидным выглядело только то, что в пространстве Этрэ действуют две каких-то параллельных силы. Возможно, даже не мешают друг другу. Вращаются себе вокруг одного центра притяжения, как Плутон и Харон.       За разжалованный Плутон, к слову, мне всегда было обидно. Замечательная планета. Говорят, там даже порой идёт снег.       Снег... Ах да.       — Скажи, тут часто бывает такая погода? — Я провёл ладонь сквозь капли. Хоть и опасался: кажется, ткни пальцем наугад в туман — и моментально хлынет дождь.       — Да вроде не очень, — блик на шлеме дрогнул.       — Тогда где можно укрыться, пока не перестанет?       Малодушие, конечно. Успел разбаловаться. С другой стороны — мне бы сейчас такой скафандр, непроницаемый даже для огня. Уж холод и морось ему точно нипочём.       — Только не в этой местности, — покачал головой Космонавт. — Но от тумана можно уйти. Идём, Июнь.       Вот как. Получается, моё имя... моё здешнее имя откуда-то стало известно и ему. Но ведь раскрыть его мог лишь Азимут! Который вряд ли потерпел бы в своём научном проекте посторонних.       Туман истончался, редел, будто накинутая на мир марля. Опять сгладились холмы, а земля сделалась каменистой, как на подступах к пустыне. Казалось, два пейзажа чередуются друг с другом на этой задумчивой земле.       — Так, значит, с Азимутом вы не знакомы? — Я решил уточнить это на всякий случай. Даже если ответ запутает всё окончательно.       — Не-ет, какое там, — Космонавт помедлил, ступая по жухлой травке. — Такие, как он, не способны меня видеть. Мы... слишком разной природы.       Что скрывать, на языке вертелся ещё один вопрос. «Ты не можешь снять шлем?» Неловко было разговаривать, не видя лица собеседника и оттого как будто не вполне ему доверяя. Но я чувствовал, что эта просьба прозвучит куда бестактнее. Может быть, светофильтр поднимется, а за ним... ну, допустим, такая же всепоглощающая тьма, как в металлическом шарике. Или звёзды.       Нельзя было тратить слова на праздное любопытство. Я решил рискнуть.       — Слушай, дружище, а ты случайно не знаешь, зачем меня сюда пригласили? — Правду сказать, я не особо надеялся на однозначный ответ, но вдруг судьба расщедрится. — На самом деле?       «Ведь не из повышенного же человеколюбия», — дополнил я мысленно. Неудобно, конечно, выходило обращаться к Космонавту столь фамильярно. Но имена тут, судя по всему, не были распространены.       И снова мне померещилась усмешка за глухим забралом. Я читал, что светофильтры покрывают золотом против излучения.       — Может, просто чтобы ты сделал этот мир живее? — Голос повеселел, будто вопрос задал дошкольник. — Ты ведь уже понял, как.       Вспомнилась звёздочка над горизонтом. И похожий на неё цветок мать-и-мачехи.       — Получается, их всё-таки создал я?Тотчас на меня снизошла догадка, жутковатая, но вполне вероятная.       — А ты тоже... появился из-за этого?       В самом деле, не спрашивать же: «Я что, создал и тебя?»       Космонавт рассмеялся.       — Было бы здорово, но нет. Планеты не создают, их открывают. Считай, что ты просто отыскал новый путь... Смотри-ка, вот и ещё один.       Последнее относилось к каменному кольцу — третьему по счёту. Мы набрели на него в траве совершенно внезапно, когда зелень вновь одолела пустыню. На этот раз круг был небольшим, как песочница. Только заполненная для чего-то пеплом.       Что же это за выжженные островки, встречающиеся тут и там? Жертвенные алтари? Проводники мощной энергии? Или просто заброшенные очаги?       — Послушай... — Я резко замолчал. Носок моего кеда упирался, как в тесные ворота, в пролом кольца.       — Они все разомкнутые! Почему?       Шлем Космонавта выразительно покачнулся. Как показалось, с назиданием.       — Потому что орбиты, — негромко сказал он, — не вечны. Однажды их покидают, как обветшалый дом...       «Да ты поэт, дружище», — чуть не брякнул я.       Впрочем, в этой лирике было над чем поразмыслить. Если разобраться, с разнообразных орбит я сходил несколько раз; среди них попадались и надёжно-привычные, и осточертевшие, а бывали и такие, вырваться из круга которых я в какой-то момент не надеялся. Последняя моя орбита, этот холодный рукотворный день сурка, похоже, вдребезги разбилась о металлический шарик и невозмутимую фигуру пришельца. Я вышел, обманув стены. Неужели я отдал последний кодрант? Что же им оказалось?       ...Когда я приготовился задать этот вопрос, рядом даже не была примята трава. Никаких следов.       Мама устало снимает очки, кладёт в футляр и защёлкивает. Щелчок выходит сердитым.       — И в кого ты такой упёртый?..       Я молчу. Но ничего не попишешь: разворот дневника уже украшен первыми в году красными чернилами. И повод-то был, в сущности, пустяковый.       — Что же, с учителями вообще нельзя спорить? Даже если у неё самой ошибка?..       — У кого — «у неё»?       — Ну хорошо, у Тамары Николаевны, — покладисто киваю я. В самом деле, лучше маме не знать, как эту, гм, милую тётеньку называет за глаза весь класс.       — Ну и какая была ошибка?       — Она... Тамара Николаевна сказала, что ближайшая к Солнечной системе звезда — Сириус. А я же знаю, что Проксима Центавра! Это ведь даже в кино...       — И из-за этого ты начал весь сыр-бор?       — Но ведь тогда и остальные неправильно запомнят! Целых тридцать три человека! А мне в дневник сразу... Это что, справедливо?!       Несправедливо, конечно. Но с мамой я спорю больше по инерции. Хотя бы потому, что вот-вот её перерасту, — я выше всех одноклассников.       — О господи, ну и кому там есть дело до Проксимы Центавра, кроме тебя? Да весь класс ещё до лета забудет, что это такое!.. А учительницу ты выставил дурой. И, возможно, — мамин голос становится тревожнее, — она тебе это припомнит. Вот влепит тройку в четверти...       Это вряд ли. Троек в четверти у меня почти не бывает, а уж тем более за год. Но сейчас, сразу после недельных каникул, ответить на это нечем. И я мрачно ухожу к себе в комнату.       Закрываю дверь. В глаза, как нарочно, бросается пластинка «Аквариума», яркая и добытая с большим трудом. Теперь она кажется странно незаслуженной. Зачем-то я выдвигаю её из конверта, — всё равно крутить не на чем, проигрыватель в большой комнате, но не возвращаться же. Рассеянно рассматриваю список песен, со вздохом ставлю обратно на полку.       Виниловые дорожки похожи на кольца Сатурна.

* * *

      Прошло ещё несколько дней и ночей.       Время здесь текло как-то совершенно по-особенному. Например, я ни разу не чувствовал, что оно тянется слишком медленно, или что я, наоборот, чего-то не успеваю. А главным, пожалуй, было отсутствие тягостной, вечной потребности чем-то заняться.       В обычных условиях люди с лёгкостью просаживают его в телефонах или за ноутбуками; раньше, должно быть, обходились книгами и газетами. Много вещей безболезненно отсекает нам его излишки, а то и вовсе не лишние часы: игры, сериалы, транспортные пробки, листание видеороликов, ни к чему не обязывающие разговоры о погоде и курсе валют...       Когда обстоятельства оборачиваются против тебя, время приходится убивать всеми способами. Потому что иначе неотвратимо кажется — оно само тебя убьёт, так его чудовищно много. А способов, конечно же, вмиг оказывается до смешного мало. Особенно если ручка и бумага — всё, что у тебя есть, и то не всегда.       Теперь у меня не было даже их. Была звезда по вечерам над краем горизонта — она никуда не исчезла.       За эти дни я наткнулся на несколько каменных кругов. Разного размера, в разных местах, все — так или иначе разомкнутые. Никакой закономерности выявить не удавалось. Единственное: всякий раз, когда земля готовилась вот-вот превратиться в безжизненную пустыню, постепенно она странным образом опять начинала зеленеть. А потом — каменеть.       ...Я проснулся посреди ночи от непонятного холода в ладони. И ещё — от ощущения, что меня только-только нехотя отпустило нечто очень нехорошее.       В ночном небе покачивались исполинские листья. То есть, конечно, не в небе — всего в метре-двух надо мной. Ведь я по-прежнему ложился спать там, где меня заставала ночь, и, вопреки человеческим привычкам, не испытывал от этого неудобств. Земля Этрэ вся была похожа на колыбель. С висящей над ней одинокой погремушкой звезды.       Что ж, подходящее место для тех, кому долго не давали выспаться.       Но сегодня что-то шло не так. Я коснулся лба рукавом — на ткани остался влажный отпечаток. Кулак правой руки оставался сжатым, и пришлось приложить некоторое усилие, прежде чем поднести его к глазам.       На ладони блестели половинки металлического шарика-генератора. Чуть меньше грецкого ореха, с непроницаемой тьмой внутри. Разве Азимут не забрал их с собой? Стоп: почему я подумал «разве»? Что вообще происходит, и как шарик угодил сюда, прямиком в мою ладонь?! Напрашивался самый простой вывод: кто-то решил подшутить. Но товарищ контактёр, кажется, к шуткам не склонен, хотя и не лишён ауры выпендрёжника. А Космонавт... да нет, откуда ему знать про генератор. Сбитый с толку, я спрятал блестящие скорлупки поглубже в карман толстовки, чтобы наутро же предъявить их Азимуту и потребовать объяснений.       Если они не испарятся до утра.       Но раньше, чем рухнули мои планы, Азимут уже собственной персоной оказался сидящим передо мной прямо на траве. Без вызова.       «Надо же, и костюмчик не боится испортить», — с ноткой абсурда отметил я. Какой к чертям костюм, когда он и весь облик, наверное, может с лёгкостью сбросить и поменять.       — Доброй ночи, Июнь, — произнёс Азимут, сквозь обычное бесстрастие которого пробивалась доля тревоги. — И прошу извинить за... вторжение. Но обстоятельства, как видите, слишком необычны, чтобы ждать до утра.       — Да уж не то слово, — я извлёк из кармана скорлупки. — Полагаю, ваша работа?       — В том-то и дело, — ответствовал контактёр без тени улыбки, — что она скорее ваша.       — Простите?..       — Помните, мы обсуждали ваш уровень взаимодействия со средой? Так вот, он возрос, я бы сказал, критически. И всё наше научное сообщество бессильно понять, в чём дело... Представляете?       — Пока плохо, — честно покачал я головой. — При чём здесь эта вещица?       — Вы достали её оттуда, откуда не должны были. Ненамеренно, разумеется... Впрочем, у меня есть одно возможное объяснение, но, боюсь, моих коллег оно не удовлетворит.       Я вопросительно посмотрел в чужие глаза. Зрачок-точка и зрачок-чёрная дыра беспокойно пульсировали в темноте.       — Вам снилось прошлое, — без подготовки рубанул Азимут. — Вернее, не совсем даже прошлое, технически это настоящее, но...       Он что-то излагал ещё — я без того всё уже понял. И вспомнил, заново ощутив ледяную корку на лбу. Не прошлое, нет. Сквозь помехи прорвалось то, что в привычном мире продолжало играть роль настоящей моей жизни.       До сих пор я, кажется, почти не видел здесь снов. Словно высокие папоротники, как только смыкались над моей головой, блокировали сигналы памяти. Этот же, вдруг настигший меня, был предельно реален. Будто мой едва знакомый в ту пору рыжий гость только что оставил меня там, где и посетил. И я, опомнившись, машинально потянулся к половинкам шарика на холодном столе, рядом с растрёпанной книгой...       Тогда я не удивился — во сне всё принимаешь как должное. Но я не был готов, едва пробудившись, отчаянно сражаться с отголосками этого места. Слишком явными здесь, где всё приглушено.       — ...Звезда, цветок — это, простите за каламбур, цветочки, — продолжал Азимут, глядя на меня с отчётливым сочувствием. — Естественно, мы всё видим и делаем выводы... Но вот это, — он взвесил на ладони металлические скорлупки, — уже куда серьёзнее. Зачем, Июнь, в вас столько... сопротивления? Оно вам же самому и мешает! Положим, среда Этрэ для вас максимально дружественна, однако не прошло трёх суток, а вы и тут умудрились не находить покоя. И всё с тех пор что-то ищете, что-то разгадываете...       — Вот именно, — подтвердил я, сцепив руки на коленях. — Потому что я, признаться, не очень терплю нераскрытых тайн. По крайней мере, рядом с собой. А мне как раз намекнули, что в этой реальности... не всё так просто, как кажется.       — Намекнули? Кто? — Азимут скучающе поиграл пальцами, точно так же сложенными в замок. — Ах, этот ваш собеседник в скафандре? Увы, мы до сих пор не установили его... гм-м... видовую принадлежность. Предположительно, он из иной цивилизации. Не исключено, что высокоразвитой, но совершенно нам неизвестной.       «Цивилизации! Да он более земной, чем я. И как это объяснить?..»       — Кроме того, с чего вы взяли, что он говорит правду? — спокойно продолжал контактёр. — Вы ведь, кажется, склонны проверять факты...       Любопытно: похоже, упоминания Космонавта действовали моему рыжему приятелю на нервы. Азимут как будто слегка опасался необъяснимого гостя.       — А он и не предоставлял никаких фактов. Он лишь сказал, что к правде можно открыть путь. — Я почувствовал прилив вдохновения. Улыбнулся с долей вызова. — Вот вы, Азимут, например... Интересно, каков ваш истинный облик? Может быть, он такой? — Я дотронулся до узорного листа папоротника. — Или, допустим, как вон тот камень?       Азимут повторил мою улыбку, но чуть-чуть укоризненно. Давно удалось заметить: он вообще любит отзеркаливать жесты.       — О, нет. И потом, даже если я вернусь в свою обычную форму, вам это не особо поможет в поисках ответов... Вам никогда не казалось, что некоторым представителям человеческого рода в качестве лица больше подошёл бы какой-либо предмет? Ну, не самый симпатичный? Представьте, например: у кого-то вместо головы на плечах папка для бумаг, у кого-то дубинка. В чём-то удобно: сразу ясно, кто есть кто... Но вы, я знаю, способны видеть лицо даже в рыле. Или в бездушном документе. Вы надеетесь, Июнь, что когда-нибудь они смогут эволюционировать в людей...       Я сглотнул. И невольно опустил веки.       Однажды мне сказали, что у меня в глазах «сплошная ненависть». Пожалуй, преувеличили, но иногда и вправду бывает. Мне бы не хотелось, чтобы Азимут сейчас её разглядел. Он хоть и великий мастер темнить, но ни в чём пакостном не виноват. В отличие от этих... одушевлённых папок.       Глубокий, на счёт, вдох. Такой же выдох. Всё, можно говорить.       — Ладно, попытаюсь объяснить, почему я ищу и что не даёт мне покоя. Так сказать, небольшой экскурс в человеческую психологию... Как вы думаете, Азимут, отчего чуть ли не каждое десятилетие на Земле всплывают разговоры о конце света? Или, скажем, с какой стати находится столько сторонников у разнообразных, самых сумасшедших теорий заговора? — Я припомнил банки воды, «заряжаемые» перед пузатым соседским телевизором, и развеселился. — Почему, наконец, процветает столько шарлатанов? Даже в благополучные времена?       — Возможно, человек ищет ярких впечатлений, при этом не преследуемых законом, — пожал острыми плечами Азимут. — Или же удовлетворяет свою склонность к познанию непознанного самым прямым и незатратным способом. Первые люди, если верить вашей легенде, тоже поступили примерно так...       — Вроде того, да, — кивнул я, довольный его замешательством. — На самом деле всё проще. Людям свойственно стремление к правде. Когда от нас пытаются что-то утаить — значит, нам уже лгут. Не хочу ничего дурного сказать о ваших коллегах, боже упаси. Но вам не кажется, что моя «миссия», — я голосом изобразил кавычки, — проходит как-то чересчур вслепую?..       Мысли Азимута проявились на лице не сразу, и рядом с ним захотелось добавить колёсико загрузки. Это был сложный коктейль, сводившийся к молчаливому выводу: «Понимаю, как вы оказались там, где оказались».       — Всё-таки любите же вы, как говорится... дразнить гусей, — изрёк он спустя минуту. Я не удивился столь тонким познаниям в языке. Скорее другому. Будучи гуманным просвещённым иномирцем, кое-чего Азимут не постигал. Например, что есть на нашей планете места, где даже от скуки дразнить всевозможных гусей не имеет смысла. У этих птичек на меня определённо какой-то план. Надо полагать, как и у внеземных учёных. Знать бы...       — Нет, — ответил я. — Развлекаться таким образом обходится недёшево. Просто, когда тебе предлагают свободу в обмен на часть правды, это не кажется равноценной сделкой.       За головой Азимута начинали загораться облака. Из огненных его волосы сделались совсем красными.       — О да, люди хотят знать правду, — знакомым бесстрастным тоном произнёс он, опустив веки. — Но одновременно и не любят её. Ибо для осознания нужно мужество, а оно есть далеко не у всех. Разве вы не сталкивались с этим? До встречи, Июнь. И советую, нет, прошу: будьте осторожней в своём... сопротивлении.       Сколько раз я это слышал. Наверное, тысячу.

* * *

      Сон после такого разговора, естественно, больше не шёл. Я решил размяться. Что ещё оставалось делать?       Рассвет был неприветлив. Всё небо располосовали какие-то слои багровых облаков, и огромный диск казался сквозь них бледным, как лампа дневного света. На ходу я поневоле думал о споре, который завершился впустую. И как только Азимут не гаркнул в конце: «Разговорчики в раю!» Он ведь, возможно, и земные анекдоты изучал как часть культуры...       Всё же я не верил, что он использует меня в каких-то нечистых целях. Что ему взять с человека двадцать первого столетия? Но приходилось признать другое: в своём развитии эта цивилизация забралась далековато от людей. Можно и притормозить.       Очередная цепь холмов тонула в пасмурном воздухе. Облака не спешили рассеиваться — под стать моему настроению. Даже если предположить, что Азимут и компания обладают повышенным человеколюбием... боже, ведь на их языке это звучит примерно как «я люблю кошек». Или золотых рыбок.       «Да какая разница, кто мы для этих существ? — досадливо оборвал меня внутренний голос. Видимо, мозг стремился расслабиться, а ему опять не давали. — Важно, что тебе подарили место, где ты можешь быть живым. Где можно выдохнуть. Радуйся, пока дают».       Слишком легко радоваться на таких условиях. Истинно, не выйдешь оттуда, говорилось в книге, пока не отдашь до последнего кодранта... Всё обернулось иначе, нежели я предполагал в самом несбыточном сценарии. Но как-то нелепо. Столько утешаться мыслью о внутренней свободе — и заполучить её вот так, на блюдце... А можно ли считать, что я ушёл оттуда, раз мне начали сниться прежние сны?       И не я ли — тоже последний кодрант в чьей-то темнице?       — Неплохо было бы, — произнёс я вслух.       Впрочем, долго говорить с собой не удалось: дорога круто взмыла вверх. Умный в гору, как известно, не пойдёт, но вряд ли я был самым интеллектуальным в Этрэ. Об этом наверняка позаботился мой, с позволения сказать, научный руководитель.       Тропа. Склон. Туман. Я остановился на вершине, и у меня возникло чувство внезапного дежавю. Тоскливое, как заевшая пластинка или комариный писк. Оно сделалось до того острым, что стало плевать на горящие после подъёма лёгкие.       Прямо перед мной желтел цветок мать-и-мачехи. Так невинно и бесстрашно, словно рос в этом мире с самого начала. Тот самый. Иных земных растений в этой реальности не было.       Сердце с маху влепилось в грудину, ещё не осознав, почему.       Лучше было разобраться в дурном предчувствии, чем пускать его на самотёк. Я опустился на траву. Все эти дни я двигался строго вперёд — уж не знаю, зачем, но петлять и блуждать, да ещё и под пристальным вниманием любезных исследователей, казалось глуповато. Возвращаться к мать-и-мачехе я не планировал. В конце концов, если здесь смогла прижиться чужая флора, Этрэ позаботится и о ней. И вот здрасьте — не прошло и недели, как я набрёл на своё творение.       При этом я не мог поручиться, что холм в точности тот же самый. И что окружающие красоты природы — чуть не подумал «декорации» — сохранились во всех подробностях. Но цветок... Он не мог измениться.       «Потому что ты сам его создал. Силой воображения. Может, над ним здешние правила просто не властны? А каковы они, эти правила? Кто их установил?..»       Мне казалось, мозги вот-вот закипят до настоящего пара из ушей, как у робота в кино. Но постепенно вырисовался вывод. Бесхитростность его напоминала народную сказку или учебник начальной школы.       Я хожу по кругу.       Да, да! — всё это время, с момента появления в Этрэ, я самозабвенно нарезаю круги. Передвигаюсь по орбите. По заданной, блин, траектории!       Бешенство, в которое я пришёл мгновенно, столь же быстро улеглось. Требовалось продолжать мыслить логически. Кажется, орбиты упоминал Космонавт... да, он так и сказал: «Однажды орбиты покидают». Стало быть, моя следующая задача — слезть с этой весёлой карусели. Для этого нужно определить, что заставляет меня мотаться кругами. Эх, выяснить бы, сколько витков я успел сделать, но как? Природа здесь довольно однообразна, если не считать моей одинокой мать-и-мачехи. А хлебных крошек, чтобы отмечать пройденный путь, как Гензель, у меня с собой нет. Хотя в сказке, если не ошибаюсь, сперва были камешки...       Камешки.       Каменные круги, на которые я натыкался уже много раз. Может, это не просто памятники примитивной культуры? Я напряг память, пытаясь восстановить немногие слова Космонавта, обращённые ко мне. «Планеты открывают, а не создают...» Нет, не годится. «Мы слишком разной природы...» Снова не то. «Иногда кораблям приходится идти против течения. Компасы — это неплохо, но...»       Я безотчётно тёр рукой лицо и, наверное, стёр уже до мозолей. Да, мой таинственный союзник назвал это слово. Компасы.       Что ж, отдохнул, и хватит. Вперёд. Надо было найти... вернее, прийти к очередному каменному сооружению. Как булавка к магниту. А там действовать по обстановке — чаще всего именно этот приём и приходится применять в жизни.       Хоть бы иногда, для разнообразия, всё шло по разумному плану. Какой-то бесконечный трагифарс...       Коварный «компас» возник передо мной минут через двадцать, когда местность превратилась в подобие бескрайнего пустыря за городскими домами. Новый круг был сравнительно небольшим, — чуть крупнее водосточного люка, — и это почему-то меня обнадёжило, придало уверенности и бодрой злости.       Что с ним делать, я решительно не представлял. Стоял и гипнотизировал глазами каменные бока, притёртые друг к другу плотнее, чем блоки египетских пирамид. Следовало как-то раскусить его механизм, заставляющий меня бессмысленно и безвольно, точно шарик в лабиринте, двигаться от поворота до поворота. Вычислить — и вывести из строя. Ничего, товарищи учёные переживут.       Но как воплотить план в жизнь? Невесёлый опыт подсказывал, что эти специально обученные камешки просто так с места не сдвинутся. Мало ли что их там притягивает. Я представил, как копаюсь в земле, будто на даче, согнувшись самым негероическим образом, к тому же голыми руками. А невидимые наблюдатели усмехаются. Если они не отключили себе чувство юмора, конечно...       А меж тем нашлось ещё кое-что новенькое. На этом кольце не было разрыва. И внутри чернел только пепел, больше ничего.       Я присел на каменную кромку. Некая сила усердно подталкивала встать и идти дальше, лучше всего вправо и чуть наискосок, но я уже понимал — это обман. С одной стороны, меня никто не торопил. С другой — появилось чёткое ощущение, что прежним ничего уже не будет. И это сыграло роль таймера, запускающего обратный отсчёт.       Под рёбрами тягуче ныло в ожидании неизвестно чего.       — Вот ты и понял, зачем они.       Это оказался Космонавт. Он не подошёл: здесь негде было спрятаться, а приближение фигуры я бы заметил. Он просто появился, словно кто-то нажал кнопку «включить».       — Так ты всё знал?!       Меня будто подбросило. Возможно, я вот-вот наговорил бы кучу несправедливых слов. Но перчатка из огнестойкой ткани успокаивающе помахала.       — Знал, — шлем-аквариум кивнул, и, скорее всего, выражение лица под ним стало печальным. — Прости... Значит, это и была твоя миссия. Не ходить по кругу, как хотели... они. Сойти с него.       Я медленно перевёл дух.       — Ловко, ничего не скажешь, — это прозвучало сквозь зубы и, наверное, не очень любезно. — Ну, а дальше-то что? Ты же сам говорил: надо идти против течения. Сойти с орбиты... А как? Как её вырубить, эту... чёртову гравитацию?       На миг мне показалось: от каменного кольца во все стороны расходятся тонкие потоки непонятной энергии, как узор радужки вокруг зрачка. Пульсируют, пронизывают и притягивают.       — Дружище, — сказал я, кусая губы. Почти тем самым умоляющим тоном, за которым начинается непростительное.       — Ты сможешь, Июнь, — негромко, после паузы произнёс Космонавт. Он как будто не заметил этой позорной нотки, она существовала вне его мира. Так, как он, разговаривают с детьми, а не с кем-то вроде меня. — Ты уже умеешь... Я подсказал тебе, что мог.       На груди скафандра, серебристым на белом, блестел знак. Разомкнутое кольцо. Как я раньше его не замечал? Или его просто не было?       Перед глазами, как фотографии, проплыли прошлые круги. С просочившимися в них зелёными ручейками молодой травы. Вот, оказывается, сколько намёков сделал для меня мой друг... Но, если обыкновенная трава на просторах Этрэ может раздвинуть камни, то почему она не способна прервать заодно этот круговорот? Может, ей самой не хочется? Может, на неё тоже влияет сила этого места?..       Левой рукой я скомкал толстовку на груди. Из-за нестерпимого чувства, что сейчас, ещё полсекунды, и я всё пойму.       Многие считают, что ад — это огонь. Чушь собачья. Однажды, давным-давно, мне приснилось, что это всего лишь место, где на каждое действие нужно получать разрешение. Всего лишь, ага. Господи, как жжёт, аж мысли путаются... Неужели это вновь прорвался сигнал «снаружи»? Ад не разрушить силами ада. Старое можно победить, только если запустить туда ростки нового. Того, что не росло в дыму и сере... И, значит, чужую реальность можно прорезать только с помощью...       С помощью... Я ведь уже понял, так почему не могу выразить словами?       Да что это со мной?!       — ...Всё, — донёсся голос Космонавта. — Всё, хватит, ты же доконаешь и себя за компанию! Смотри — его больше нет!       Я упёрся руками в колени и встал, приходя в себя. Одновременно с этим что-то отпустило меня, прекратилось.       Круг утратил свою безупречную форму. Строго говоря, это и кругом нельзя было назвать — просто десяток-другой вывороченных из земли валунков, тёмных снизу, пыльно-серых сверху. Пепла, устилавшего середину, не осталось вовсе, потому что середины как таковой больше не было.       Между остатками круга буйно, я бы даже сказал — воинственно, топорщились одуванчики. Те, что ломают городской асфальт. И, разумеется, совершенно земные. То есть нездешние. Не затронутые дыханием Этрэ.       Мне отчётливо почудилось — Космонавт улыбнулся под своим светофильтром. Развернулся и зашагал прочь, постепенно тая в воздухе.       А я отправился в другую сторону. Теперь мне было всё равно, куда. Любой новый путь был лучше, чем вечная карусель.

* * *

      Всё менялось. Чем дальше я шёл, тем явственнее с глаз спадала пелена. И не только с глаз. Все чувства как будто оттаивали и оттачивались до предела.       Наблюдать за дорогой было, признаться, на редкость занимательно. Вот сошёл на нет пустырь, поросший жухлой травой, и началось каменное царство. Мелкая галька — и рядом громадные отломки скал, по которым ползло что-то стелющееся, многоцветное. Вскоре и эта робкая жизнь перестала цепляться за поверхность Этрэ. Открылся простор голых, плоских, растрескавшихся полей, на этот раз предельно инопланетных. Лунный пейзаж. Только камни серо-розоватые, как гранит.       В бледной темноте неба, прямо перед мной, стояла точка единственной звезды. Я откуда-то знал, что там — север.       Возможно, потому, что мне становилось всё неуютнее. Прямо сказать, всё холоднее. Вплоть до того, что руки пришлось сжать в кулаки и запихать в карманы.       Я прибавил шагу. Бр-р! По земным меркам — не выше нуля, а то и ниже. Интересно, получится ли снова что-нибудь придумать, призвать усилием воли, хорошо бы костерок?.. Правда, все три раза это происходило неосознанно, без спроса, как вспышка. Скорее всего, нарочно такой номер не пройдёт. Ты же умел не замечать холода, отсекать его от себя. Соберись и отсекай. Удобнее — здесь меньше отвлекающих факторов.       Чтобы «собраться», я начал вспоминать книгу. Не только ту, на столе, но и многие другие. Часто в историях, вымышленных и не очень, рано или поздно наступает момент, когда герой должен уйти на север. Один, без провожатых. По сути, я просто следовал много раз повторённой инструкции. Может быть, книги и песни предназначены как раз для этого.       Всё равно круг Вселенной не обманешь — весна однажды придёт. Даже сюда...       Казалось, что каменная земля под ногами спрессована изо льда и засохшей крови. Последние остатки растений давно с неё испарились. Но зато она сама сделалась почти невыносимо яркой, словно её подсвечивало давно померкшее солнце. В лицо дохнуло снежной крупой.       Над головой разворачивался свиток в полнеба. Зелёные и малиновые сполохи. В их свете всё стало совсем неправдоподобным, похожим на кадры мультфильма. У меня опять появилось подозрение, что я иду, но не продвигаюсь вперёд, как белка в колесе.       Разве может быть так красиво, когда холодно?..       Кое-где на камнях стал попадаться снег. Разбросанные там и сям белые шапки. «Интересно, — шевельнулась незамёрзшая часть моего сознания, — он настоящий? Или из какого-нибудь метана, как на Плутоне?»             Я уже бежал в полную силу, когда внезапно пришлось остановиться. Более того — замереть.       Потому что бежать стало просто негде. Реальность истончалась на глазах, и сквозь неё просвечивало... нечто иное. Точно открылось окно в другой мир. Произошла резкая смена кадра. Выход на следующий уровень.       Я увидел деревья. До сих пор в Этрэ их не было ни разу, но я сомневался, что они принадлежат этому миру. Слишком по-земному выглядели. Как заброшенный уголок парка, не особенно к тому же ухоженного.       Светлую зелень листвы пересекали быстрые, блестящие прочерки. Дождь, причём самый летний. Середина дня.       И ещё я увидел себя.       Да, звучит сумасшедше. Но не узнать, кто там маячит, по ту сторону, было невозможно. Хотя бы знакомую голубую футболку, вымокшую на плечах. Или дурацкую привычку немного сутулиться — и раньше не надеялся от неё избавиться, а уж теперь...       Тот, другой, стоял спиной ко мне, чуть вполоборота. Не помышлял укрываться от дождя под деревьями. Даже как будто наоборот — нарочно встал именно так, словно иного от него и не ожидали.       Так бывает во сне. Я ощущал себя наблюдателем и одновременно осознавал, что я — там, в парке. И что ко мне подходит какая-то женщина. Знакомая, незнакомая, бог весть. Но, главное, она...       — Опять закашляешь.       Это она обращается ко мне. В голосе, разом низком и детском, — отчаяние. Да ну, от такого-то тёплого дождя... Или она говорит не про дождь, а про холод, настигший меня в неведомых областях Этрэ? Но почему «опять»? Ах да...       «Послушай, но ведь всё закончилось», — хочу сказать я. Возражаю сам себе: ничего подобного, вспомни, где ты. И, наконец, не нахожу слов.       Потому что её глаза похожи на прошлогодние кострища.       Она подходит и обнимает меня. Выглядит это так, словно она пытается закрыть меня собой от дождя, трогательно и безуспешно. Ведь я выше по меньшей мере на голову... Но, что важнее, в этом жесте есть вполне внятная и трезвая просьба. «Не стой под дождём. Больше нечего доказывать. Пойдём отсюда».       Мне уже хочется извиниться за свою неповоротливость. Да, милая, пойдём, конечно, вот только минутку, вот сейчас...       Почему я абсолютно, ни капельки её не помню?! Это я понял со страхом. Она — та или нет? А что значит «та»?..       Укол непонятного ужаса сработал, как будильник в шесть утра. Даже пожалеть о своём вопросе я не успел.       И всё исчезло: она, парк, дождь, окно в другой мир. Я снова стоял на каменной поверхности.       Прямо перед мной расстилалась белая пустота. Не снег, не туман — просто чистое, как поля страницы, пространство, в котором не было ни верха, ни низа, ни всего прочего.       Здесь обрывалась реальность, отпущенная мне. Я дошёл до края Этрэ.       Мигнул и погас ряд каких-то тупых мемов типа «мы живём в симуляции». В матрице, на хрен... Если верить киношникам, мы загружены в матрицу... Да выключитесь уже, нашли время!       Так же быстро схлынула волна самых диких моих подозрений. Я слышал о случаях, когда намеченного человека в рамках «обработки» нарочно шаг за шагом сводили с ума. Или, по крайней мере, заставляли его усомниться в ясности рассудка. Такое бывало. Но никому бы не пришло в голову создать столь детализированную схему, как со мной. Натурально, не может же всё это быть компьютерной графикой, нет пока таких технологий. Ни средств ни хватит, ни — особенно — фантазии. Да и зачем, однако?       «Вот именно, — сразу же кивнул я себе. — Зачем?»       Ладно, предположим, учёным из иных миров вправду нужен подопытный кролик. С этим можно было примириться, тем более что слово «миссия» с самого начала показалось не в меру пафосным и красивым. Гораздо больнее было осознавать другое. Никакого Этрэ, таинственной земли приглушённых оттенков и вечных сумерек, никакой изнанки мира не существовало. Звучит ужасно смешно, но сейчас это было обиднее, чем малышу узнать, что Дед Мороз — сказка.       Так вот почему здесь не видно звёзд.       То, что я по наивности принимал за свою планету, оказалось загончиком, причём не таким уж просторным. И спасибо, что без проволоки по периметру.       Кстати о проволоке. Ведь у меня оставался ещё шанс просто шагнуть наружу. Где я окажусь? Там же, за откидным столом, под нервно мигающей лампочкой?.. Что ж, во всяком случае, это будет честнее. А если я действительно так необходим Азимуту и компании, они найдут способ со мной связаться. И уж душу тогда я отведу, будьте спокойны.       «Может, лучше плюнуть и вернуться к кругам?» — дёрнулось что-то до тошноты жалкое. Я кратко разъяснил ему, чем оно является. И сделал шаг в ничто.       Думал, что сделал. Пространство, вернее, белое не-пространство никуда меня не пустило. Сжалось обратно, как резиновое. Под ногами вновь была гряда камней.       Я боялся, что, если начну рассматривать их пристальнее, то увижу мелкую пластмассовую текстуру. Как на муляжах фруктов.       В довершение ко всему, как только я отступил от края пустоты, холод набросился на меня с новой силой. Я уже привычно спрятал руки в карманы... и нащупал половинку шарика, провалившуюся за подкладку. Одну, затем другую.       На ладони они выглядели неразличимыми близнецами. Неизвестный светлый металл по-прежнему был легче пуха. И внутренняя космическая тьма полушарий никак не отозвалась на движение. А что, если...       «Это выход», — неожиданно и ясно понял я. Ведь мои приключения стартовали ровно тогда, когда я развинтил генератор (прямо как будильник в детстве). По логике вещей, если соединить половинки, то с большой вероятностью я выйду из игры. Не факт, конечно, но попробовать стоит.       Тщательно совместить края металлических скорлупок оказалось не самой лёгкой задачей. Они были толщиной едва не в микрон, а руки у меня порядком дрожали. Наконец, похоже, удалось нащупать невидимую резьбу, повернуть...       ...Я споткнулся. Точнее, я понял это и тут же ткнулся коленом в снег. Откуда здесь снег? На последних камнях его не было. Значит, у меня...       На снегу, прямо перед лицом — почему так близко? — чернела большая круглая пуговица. С четырьмя дырками, почти насквозь протёртыми от ниток. Прорезались какие-то ощущения, звуки, и кажется, даже голоса, холод же оставался неизменным, но ещё...              — Что вы наделали?!       Меня буквально выдернули обратно. В самом прямом смысле — за руку. Я в жизни бы не поверил, что птичья, кабинетная лапка Азимута способна на такую хватку.       Контактёр казался не менее потрясённым, чем я. То есть нет — иначе, нежели я. Так выглядят те, кому судьба врасплох врезала под дых или куда-нибудь похуже. Даже его пижонский лоск малость полинял, будто стало сложно поддерживать маскарад в виде человеческого облика. Точно силуэт вот-вот пойдёт волнами. И в то же время, как ни странно, он сделался более похожим на землянина.       В левой руке он сжимал половинки шарика.       — Зачем вы попытались вернуться? — сразу, с неподдельным отчаянием спросил Азимут. Я даже испугался, до чего по-человечески это прозвучало. — Зачем, Июнь?.. Вы... вы ведь поняли, что сейчас произошло?       — Кое-что я прекрасно понял, — ответил я. — Например, что вы меня обманули.       Честно говоря, тянуло выразиться грубее. Вышло мелодраматично, в духе Голливуда. И без того в глазах начало щипать. Боже, как же до отвращения легко надломить человека. Всего лишь заставить его поверить в новый мир, а потом открыть, что его нет и быть не может... Не все ли мы в своё время оказались вот так надломлены?       — Речь не об этом, — отрывисто бросил Азимут. — Мы не солгали вам ни единым словом, но кто мог предвидеть такое!..       Шарик-генератор испарился из его пальцев. Должно быть, распался на кванты.       — Вот именно, — сквозь зубы сказал я. — Вы молчали. Даже о том, зачем я на самом деле вам нужен.       — Но послушайте... Умоляю вас, мы...       Контактёр уже не выглядел шагнувшим за предел отчаяния. Но оставался довольно подавленным. С таким видом не решаются сообщить плохие новости.       — Во-первых, — начал он, — мы и подумать не могли бы о том, чтобы использовать вас для развлечения. В нашем понимании это столь же немыслимо, как убивать или насильственно изменять чужую форму. Это недостойно, наконец...       До чего же всё вывернуто в их инопланетных мозгах. Сейчас поднатужится и, чего доброго, ещё и меня в чём-то обвинит... Ну да мы плавали, знаем.       — А во-вторых... — Зрачки Азимута пульсировали, и лишь это выдавало в нём существо иных миров. — Скажите откровенно: разве эта реальность, Этрэ, совсем вам не по вкусу? Разве в какой-то момент вы не были рады, что находитесь здесь, а не... Поймите, мы не являемся дистиллированным разумом, у нас сохраняются определённые, гм, рудименты, и... Неужели вы считаете, что мы связались с вами исключительно ради каких-то формул?       Нет, мой сентиментальный рыжий приятель забрёл чересчур далеко. За такое в научном сообществе не похвалят.       — Я готов поверить в вашу искренность, — раздельно и тяжело произнёс я. — И вы, Азимут, тоже прислушайтесь к моим словам: может, найдёте ответы. Мне не нужна была иллюзия свободы. Мне нужна была моя свобода на Земле. Хотя бы та, что у меня оставалась.       — Но ведь это невыносимо!— Как знать, — пожал я плечами. — Мы, люди, вообще странный и малоизученный вид. Вы же сами говорили, что у нас есть преимущества. Всякие рудименты, опять же...       — Вы полагаете, дело в них? — Азимут с сомнением поджал губы.       Я вспомнил своё видение под дождём. Усмехнулся.       — Это не ирония, Июнь! — с жаром продолжал контактёр. — Наша главная задача была и остаётся в том, чтобы изучать человека. Как явление достаточно близкое, но и отличное от нас. Нам был нужен пример... не из рядовых.       Когда семеро тебя ругают, а восьмой льстит — не поворачивайся спиной к восьмому. Проверено. Я втянул воздух.       — Неужели даже вам, чтобы изучить человека, надо непременно запихнуть его за проволоку? Да ещё и представив это как свободу? Вы могли поступить проще. Сразу сказать мне, что никаких иных пространств не существует.       — Вы ошибаетесь, — возразил Азимут. — Существуют, и далеко не одно. Скажем так, реальность весьма многослойна. Для вас же пришлось создать... нечто вроде надстройки. Это не симуляция, просто то, что мы называем Этрэ, в значительной мере зависит от вас. Ваших действий, передвижений... и так далее. Например, окружающий ландшафт способен слегка меняться, чтобы не создавать однообразия.       От сердца немного отлегло. Но совсем чуть-чуть.       — И поэтому я не сразу понял, что хожу по кругу?       — Ваша сила воли такова, — развёл руками Азимут, — что вы оказались способны модифицировать реальность. Если бы не это, скорее всего, вы бы ничего не заметили...       «И даже в текстурах ни разу не застрял», — ехидно дополнил я про себя. Может, в юности надо было поступать на программиста?       Стоп... Картина не сходилась. Было что-то третье.       — А Космонавт? — спросил я без обиняков. — Откуда взялся он? Не создал же я и его усилием воли!       Трудно сказать. Подозрения были, особенно из-за его облика, столь похожего на знакомую игрушку.       Наверное, та девочка, которую я помнил высокой, голенастой и белобрысой, давно перестала с ней играть. Совсем выросла...       Некоторое время Азимут молчал. Но я почти видел мелькание цифр и лампочек в его мозгу, как на табло.       — Не знаю, Июнь, — покачал он головой. — Это вне моих возможностей...       Кажется, он впервые за встречу сказал «я», а не «мы». Хотя и мы, бывает, по сто раз на дню говорим за весь людской род и не замечаем того.       — Ладно, бог с ним, — я решил не заострять на этом внимание, пусть и жаль было лишаться разгадки. — А теперь, будьте любезны, не восстановите ли... угол наклона? — Снова вспомнился голографический календарик. Но никак не удавалось представить, что я нахожусь одновременно здесь и, быть может, на снегу. — Соедините меня обратно с моим миром.       Да, теперь придётся потруднее. Придётся заново привыкать к черноте и полуголоду, к больной спине, к отсутствию настоящего дела и вселенскому абсурду. Поначалу будет порядком утомительно. Но потом пройдёт.       Азимут молчал. В воздухе копилось напряжение.       — Простите, это нереально, — сказал он. И опустил голову, словно высматривал что-то внизу.       Ага, значит. Вход рубль, выход три.       — Как вы понимаете, такое утверждение — ещё не повод верить, — заметил я.       То ли гипноз слабел, то ли заканчивалось действие некой анестезии, но мне вдруг показалась ужасной мысль о том, чтобы застрять в этом псевдомире. И это же вызывало дикую ярость. Сожаление, что я тогда, как дурак, согласился. Ненависть к высоколобым коллегам Азимута с их серо-буро-малиновыми понятиями о человеке. Чувство необъяснимого предательства по отношению к тем, кто остался. И много чего ещё.       Наверное, вся эта смесь отразилась у меня на лице. Физиономию контактёра тоже нельзя было назвать безмятежной. Он зачем-то переступил туфлями, забавно похожими на крокодильи морды.       — Я... я понимаю, — заявил он. — Но поймите и вы. Наши исследователи недооценили масштаб событий. Чтобы теперь повернуть всё вспять, потребуется гораздо больше усилий, чем планировалось...       «Начинается». Я почувствовал нечто схожее с зубной болью.       — Ха, как всегда. А я-то думал, такое осталось только на Земле.       — К сожалению, наша наука далека от подобного совершенства, — Азимут, кажется, не уловил сарказма. — Никто не в состоянии предусмотреть и рассчитать миллионы всех возможных вариантов...       — И в итоге всё идёт по самому глупому и забракованному сценарию, — подхватил я.       — О, вам это знакомо? Хотя что же я спрашиваю, конечно... — Он отчётливо мялся, прежде чем продолжить заговаривать зубы. — Видите ли, в ходе исследований нам действительно удалось выяснить кое-что новое. Больше о вас, но опосредованно и обо всём человечестве...       — И что же вы узнали?       Стоит позволить ему потянуть время. Может, удастся понять, как действовать дальше.       — Знаете, почему вас было решено так... назвать?       Я чуть не переспросил насчёт моего настоящего имени. Но, к счастью, сообразил, что речь о другом.       — Видите ли, июнь — самый светлый месяц земного года. А свет — это энергия. К слову, источник вашей мы так и не выявили. Предположительно, он лежит в сфере, доступной в полной мере лишь человеческому пониманию...       «Ещё бы!»       — ...но, каково бы ни было происхождение вашей энергии, уровень её существенно опережает своё время. Здесь вывод был единогласен, хотя стоит заметить, что споры у нас возникают довольно часто...       — Опережает? — Я невольно поднял брови. — Это что, выходит, я родился раньше времени?       — Если выразиться упрощённо, то да... Но, конечно, повлияли и другие факторы. Сейчас объясню подробнее. Итак, попав в совершенно незнакомую реальность, вы уже на вторые сутки умудрились внести в неё новые элементы. Более того — элементы иной реальности! Вот что я имел в виду, говоря о вашем умении разрушать границы...       — Но разве это плохо? — в недоумении спросил я. — Они кому-то мешают?       — Это не то чтобы плохо, — судя по всему, Азимут тщательно подбирал слова. — Это непредсказуемо. Даже сейчас мы бессильны что-либо с ними поделать, поскольку чужеродные элементы находятся вне зоны нашего влияния. Они как бы прорезают ткань... Могут прижиться безобидно, а могут повести себя... да как угодно!       — Вы же нарочно уточнили, — напомнил я, — что экзотические виды вроде меня здешнему миру не навредят.       — Речь шла только о вас, — теперь показалось, будто зубной болью страдает сам контактёр. — Реальность Этрэ была, грубо говоря, под вас настроена. Впрочем, это вы поняли... А теперь представьте: вы вживляете в ткань мира не невинный цветочек, а нечто посерьёзнее. Например, какую-нибудь идею. Уверены ли вы, что Земля к ней готова? Что она не отторгнет её, как скверно пришитую конечность?       — Есть такая опасность, — согласился я.— Однако всё может пойти и по-другому: мир примет этот элемент, будучи неподготовленным. Скажем, лет через сто-двести он уже вступил бы на соответствующий этап развития, а сейчас — увы... И что тогда, Июнь? Не пустят ли ваши благие намерения кувырком весь ход истории? — Азимут скорбно помолчал, как бы переживая за медлительность земных законов. — Опасно торопить время. Если бы переждать по крайней мере поколения три-четыре...       — Не забывайте, — прервал я его излияния, — что, дожидаясь подходящего момента, эти поколения состарятся и умрут. Кстати, я, с большой вероятностью, тоже...       Азимут внимательно на меня посмотрел, как просканировал. Снова с непонятным вычислением в глазах.       — Все перемены, — сказал он, — постепенно наступят сами. Люди веками отдавали жизнь и благополучие именно за счастье будущих поколений... А вы всё же пришли слишком рано.       — Нет. По-моему, как раз опоздал. Промедлил.       Верно. Когда-то чувствовалось, что мы почти победили. Сколько лет минуло? Пожалуй, четверть жизни...       — Вы вправду так рвётесь на Землю? — с искренним удивлением спросил контактёр. — Но зачем? Ведь то, что сейчас... особенно с вами... Это страшнее, чем воображали мрачные фантасты прежних времён!       — Вот и посмотрим, — кивнул я, — во многом ли они правы. Лично я вырос на хэппи-эндах. Наивно, зато даёт... какую-никакую энергию.       Холод давно перестал ощущаться. Только вдалеке ровно, на высоких нотах, гудел ветер.       — Учтите, мы постараемся всемерно учесть недостатки нашей разработки, — с достоинством заверил Азимут. — Она будет значительно комфортнее для вас...       О да. Так и быть, сегодня отключим вторую видеокамеру.       — Короче, товарищ контактёр, скажите прямо. Эксперимент окончен?       — В каком-то смысле, думаю, да...       Да сколько можно темнить? Что значит «в каком-то смысле»?       — Тогда верните меня. Спасибо за интересный опыт, конечно, но с меня хватит.       Лицо Азимута превратилось в маску древней статуи. Если не в манекен. С такими же глазами, уставленными в белую пустоту.       — Увы, это невозможно, Июнь, — негромко и бесстрастно сказал он. — Да, сожалею, но я вынужден это сообщить... Дело не в нас одних. Уже девять минут земного времени вас некуда возвращать.       Сначала я не понял. Осознание придавило мне язык секундой позже.       И это... всё? Так буднично. Даже когда ты просыпаешься в реанимации, происходит какая-то жестокая перезагрузка сознания, реальный мир мучительно медленно отделяется от глюков. И вопрос «Где я?» вылетает непроизвольно и закономерно. Если ты вообще помнишь, как произносить слова.       Что и говорить, Азимут оказался не в меру деликатен. Не по-земному. Однако новость не стала от этого менее сокрушительной.       Я рассеянно провёл пальцами по лбу, заслонив ладонью глаза. Хотелось осесть наземь, но подсознательно я понимал, что так поступают киногерои, а у меня в этом никакой потребности нет. Волновало другое. Почему я ничего не почувствовал? Не успел? Или, как выразился бы кто-нибудь из местных, эти данные изъяли?       Азимут, ходячий локатор, уловил моё замешательство.       — На самом деле вы почувствовали, — осторожно сказал он. — И, более того, всё поняли. Просто, если можно так выразиться, один сигнал вытеснил другой. Вы ведь уже начинаете вспоминать. Я бы, конечно, не советовал...       Снег. Пуговица. Чей-то голос, до срыва распекающий другого. Жжёт. В тот раз было не так. Пожалуйста, хватит.       Мысли длиннее в памяти не оживали. Скорее всего, их и не было. Не успел.       — Не стоит погружаться глубоко в такие воспоминания, — донёсся чей-то мягкий ровный голос, как сквозь толщу воды.       Я проигнорировал его. Вот оно, последнее земное дело. Нельзя от него отворачиваться, зажмуривать глаза, особенно если ты хорошо понимал, как и где оно тебя настигнет.       Значит, им всё-таки удалось. Хоть и не с первого раза, и не одним ударом. Как же примитивно и тупо... Не только гады, но и глупцы. Впрочем, это как всегда. А что теперь станет с остальными? С моей семьёй, друзьями, с товарищами по несчастью — а заодно и со всеми, кто надеялся, что будет наоборот?       «И в кого ты такой упёртый...»       Горькое эхо взъерошило мне волосы и растворилось в детстве. Хотелось устремиться следом, но дорога была закрыта. Как когда-то — в край пожелтевшего леса.       Все эти вопросы оставались земными, понятными. А сознание уже подкидывало новую загадку, вполне ожидаемую в моём положении. И ответ на неё точно нельзя было заранее знать. Куда мне идти? Неужели я так и останусь в этом недомире? А что, вдруг товарищи учёные радостно ухватятся за такую удобную возможность...       Да ну, не может быть.       Мой друг, Космонавт, где же ты, когда так нужен?! Я почему-то непонятным образом верил, что он сумеет и здесь подсказать мне выход.       Азимут глядел участливо, будто на не совсем безнадёжного пациента.       — Вам, наверное, нужно некоторое время, чтобы прийти в себя? — осведомился он. — После такой новости...       — Что? А... Благодарю, но мне вроде как уже поздно, — я чуть не рассмеялся. До того неуместно прозвучало это предложение. Приходить в себя однозначно придётся не мне, а другим. И никакой представитель внеземной цивилизации не предложит им утешения и анестезии.       — Не беспокойтесь, я понимаю ваши чувства, — продолжал терпеливо, фоном, увещевать контактёр. С ещё более человечной, нежели раньше, интонацией.       Да помолчи, пожалуйста, хотя бы минуту... Конечно, ты всё отлично понимаешь. Дурак-то из нас двоих как раз я. Со всякими там рудиментами.       — Не думал, что загробный мир должен выглядеть именно так, — неожиданно для себя съязвил я.       — Это не то, что вы называете загробным миром, — серьёзно возразил Азимут. — Люди не имеют доступа к пространству, где мы сейчас находимся. Ни в одном из своих состояний. Как, впрочем, и к другим реальностям помимо земной...       — Тогда почему я всё ещё здесь?!       — Это больше не зависит от нас.       — Погодите-ка...       — Видите ли, до сих пор мы были свободны в выборе: соединять вас с Землёй или не соединять. Возвращать, как вы это называете, или нет... А теперь ваша связь с земной, гм, базой... сами понимаете, оборвана. С чем налаживать новую связь — попросту неизвестно. Мы, к сожалению, не имеем ни малейшего понятия о посмертии...       «Только не заикнись, что вы бессмертны».       — Если меня сейчас ни с чем не соединить, нельзя ли просто разорвать связь с Этрэ? — Я почувствовал, что начинаю терять терпение, и логично попытался разрубить узел.       — Но... Июнь! А если вам после этого... предстоит полностью развоплотиться? — В голосе Азимута впервые прозвучали нотки паники. — Ведь у нас нет достоверной информации, что произойдёт в таким случае с человеком. Одни гипотезы. А подобные опыты, сами понимаете, для нас неэтичны...       До чего же похожа везде наука, даже у самых развитых существ. Вот и на Земле между милосердием и чистыми руками она так часто выбирает последнее.       — Слушайте, а откуда вы можете знать обо всех реальностях? — выпалил я. — Может, та, куда уходят люди, недоступна как раз вам?       На миг лицо Азимута превратилось в стоп-кадр с приподнятой бровью. Будто он испугался, что я прячу в рукаве некий козырь, таинственное преимущество. Но лишь на секунду.       — Ничего конкретного об этом всё равно не известно, — отмахнулся он. — А существам иного вида мы не вправе приносить какой-либо вред. Даже если его вероятность мала. Мы можем только изменить условия вашего пребывания здесь...       Ну до чего же непрошибаемый тип.       — Постойте! Вы уверены, что здесь я защищён от такой судьбы — развоплотиться?       Этот вопрос, на первый взгляд удачный, был большой ошибкой. Азимут просиял, словно гений-землянин, которому предложили рассказать о теме своей диссертации.       — Помните, Июнь, при первом контакте я говорил о пространственно-временных парадоксах? Всё дело в них, — торжествующе заключил он. — Наша реальность не зависит от земного времени. Да и, в сущности, от времени вообще... И, поверьте, в этом может найтись кое-что интересное и для вас.       — Да ну? — недоверчиво спросил я. Хотя прекрасно сознавал, что недооценивать моего рыжего стража не стоит.       — В какой-то момент вы размышляли о будущем. О том, что оно всегда становится не таким, как вы предполагали...       Так. Допустим.       — Знаете, те же создатели футуристических романов и фильмов, что предсказывают будущее Земли, часто не учитывают одну деталь. Не существует единого будущего, есть некое количество его версий. И среди них — шанс на благоприятный прогноз. Его мы рассчитали. Не то чтобы он с разгромным счётом перебивал все остальные, однако он достаточно велик...       Господи, пусть это окажется правдой. Ничего больше, только это. Я ведь сейчас не устою... Ну давай, инопланетный всезнайка, расскажи мне, что в конце концов всё будет хорошо! И я буду спокоен. Наконец-то буду спокоен.       Видимо, контактёр почуял слабину в моей позе и в выражении лица. И приготовился обрабатывать с новой силой.       — У вас, в свою очередь, есть шанс увидеть этот самый вариант будущего.       — Но как?       Я аж подался вперёд. Уж не расщедрились ли местные исследователи до того, чтобы доставить меня прямиком в прекрасное будущее? И какова, главное, окажется за это плата?       — Кое-что мы, без ложной скромности, действительно знаем. На основе этих знаний мы создадим предельно достоверную среду. Естественно, в наиболее удачном варианте развития... — Руки Азимута увлечённо летали в воздухе, как бы дирижируя стройкой грандиозной иллюзии. — И максимально растянутую во времени. Вам, прошу заметить, не отводится роль всего лишь наблюдателя. Вы будете общаться с близкими, смотреть, как взрослеют дети, как сбываются планы... Предчувствую некоторый ваш скепсис, но не спешите. О, однажды вы поймёте, что вам редкостно повезло.       «Врёшь. Повезло тем, кто в свой последний миг видел родное лицо. Настоящее, а не фантом...»       — То есть, — уточнил я нейтрально-вежливым тоном, — я буду жить фактически внутри созданного вами фильма?       — А почему бы и нет? Какая разница, если уровень детализации крайне высок? Человек, в сущности, есть сосуд ощущений... — С лица Азимута не сходила светская полуулыбка, что странно контрастировало со смыслом его слов. — Вдобавок, скорее всего, довольно быстро вы забудете, что это модель...       Милая антиутопия, ничего не скажешь. Хорошо, что наши умельцы определённого толка не доизобретались до такого. А если наоборот — жаль? Тогда бы, к примеру, всем хватало дворцов и завоеваний.       А может, и вправду?..       «Разве ты не заслужил немного отдыха? — отчаянно спросил я себя, с той интонацией, с которой уговаривают совесть на прогул последнего урока. — И какая разница, настоящей будет среда или нет. Ты-то настоящий... Прав контактёр, человек — коробка для ощущений. И всё тут».       — Решайтесь, Июнь, не медлите. Вы уже воистину сделали всё, что могли. Вы всё отдали...       Азимут произносил слова убеждения без всякой рисовки, будто имел на них какое-то высшее право. Например, давно и крепко знал, что это значит — отдать всё.       «А может, действительно знал?» — шевельнулась у меня абсурдная мысль. Чем же он заплатил за своё нынешнее бытие?..       Точно кто-то шепнул мне на ухо подсказку — меня задел мгновенный укол ясности. Нет, о нет. Даже сейчас я не всё потерял.       — Так, говорите, вы можете вычислить достаточно много версий будущего? — обратился я к контактёру.       — Все в пределах логики, — он учтиво наклонил голову, как бы извиняясь за свою учёность.       — И моей судьбы, если бы я оставался на Земле?       — Разумеется. Это значительно проще.       — Так вот. — Я выпрямился, отметив, что вышло это по-недавнему тяжеловато. — Вы немного ошиблись в выводах, Азимут. У меня ещё есть что отдать... — Пришлось помолчать, подбирая формулировку. — Мои сожаления.       — Гм... — Он, кажется, растерялся. — Что вы имеете в виду, Июнь?       — То, что осталось невоплощённым.       Стоять на снежном краю было легко и удобно. Несмотря на то, что за его границей схлопывался мир.       — Сейчас я понял: за каждым из нас тянется толпа призраков. Несовершённых дел. Их становится больше, больше, и в конце концов они заслоняют тебе дорогу... Мы ведь, по сути, всю жизнь норовим сбежать в такую вот модель. Удобную, счастливую. Но она — образ не будущего, а прошлого. — Я перевёл дыхание. — А плодить призраков мне не хочется. Я прожил жизнь, в которой было... много всего. И вижу, что сожалениям там нет места. Ни в ней, ни после.       Судя по напряжённому лицу, Азимут порывался что-то сказать или переспросить. Но так и не стал.       — И поэтому я говорю: зачем мне целую вечность, как дураку, смотреть на то, что я не успел? Теперь это возьмут на себя другие. Хочется верить, что их будет немало... И всё свершится, может, даже быстрее, чем в ваших расчётах. (Зрачки Азимута удивлённо расширились.) Вот и всё, товарищ контактёр. Я не люблю задерживаться в гостях. Да вы и сами, наверное, знаете...       Я переступил, чтобы стряхнуть снег с летних кед.       И обнаружил, что снега не было.       Вернее, больше не было ничего: ни каменистой земли с белыми островками, ни холода, ни даже пустоты за краем Этрэ. И сама призрачная земля Этрэ растворилась. Или отпустила меня?       Над головой мерцало небо. Не чёрное, не синее — оно просто было, как миллионы лет. Чуть выше уровня глаз плыл огонёк, крошечный, как светлячок в июльскую ночь.       Напротив, шагах в пяти, стоял Азимут. Правильнее сказать — находился, потому что никакой видимой опоры у него под ногами не было. «Как и у меня», — внезапно понял я.       Выходит, каким-то образом у меня получилось разорвать связь с Этрэ? С местом, над которым не властно время и пространство?..       Азимут печально покачал головой.       — О да, — сказал он. — Всё, как в древних книгах... Вы случайно не знаете, что такое «кодрант»?       Я вспомнил строку на коричневатой захватанной странице.       — Вроде бы то же, что копейка. Какой-то пустяк...       — И тем не менее, — задумчиво изрёк Азимут, — насколько это звучит лучше, чем «последняя капля»... Мне с коллегами предстоит над многим поразмыслить, Июнь. Или... теперь вас называть вашим земным именем? Ведь вы больше не...       — Отчего же? — пожал я плечами. — Оно мне нравится.       — Впрочем, отныне это не имеет значения. И всё-таки: как вам удалось?       — Что удалось?       — Всё... — Азимут развёл руками. — Жить там, потом преображать пространство Этрэ... Как вы договариваетесь с любым миром?       «С мирами легче договариваться, чем покорять их. Может, однажды человечество это поймёт...»       — Когда-то у меня во дворе стояла железная горка, — сказал я, наблюдая за белым «светлячком». Почудилось, что он растёт. — Старая, с облупившейся краской... Но я знал, что на самом деле это космический корабль. Я до сих пор не уверен, что полностью это выдумал. В детстве бывает и не такое.       — Возможно, возможно, — пробормотал Азимут, словно записывая на ходу мои слова. — Дело в том, что понятие «дети», как бы сказать... почти чуждо нашей цивилизации. Тут мы пока не в состоянии сделать выводы... Но в любом случае мы постараемся. Ах да, Июнь! Кажется, это за ва... — он быстро поправил себя, — к вам.       Светлячок плавно приближался, и очертания его становились различимыми. А чуть поодаль возник ещё один.       Первый силуэт — узнаваемый, серебристо-белый — помахал мне издали.       Да, это снова был Космонавт. И даже лампочка с лучами, нарисованная на шлеме детской рукой, осталась неизменной. Второй оказался очень похож на него. Хотя бы потому, что тоже был облачён в скафандр — зеленовато-золотистый, заметно более старой модели. И в ярко-красный шлем, блестящий, как фольга.       — Привет! — Старый знакомый похлопал меня по плечу, словно не произошло ничего необратимого. Хотелось в это поверить, не уговаривая себя, а как-то иначе. По-новому. — Ну что, выбрался? Вот и отлично.       — Я так и знал, что ты сумеешь, — добавил другой. — Там та ещё скука, верно?       Голос у второго космонавта был моложе, почти мальчишеский. И в то же время звучал, точно на старой магнитофонной записи. Хотя, может быть, так показалось из-за шлема. На его красной поверхности сбоку виднелось несколько заклёпок — как будто следы починки.       — Ага... Постой! Откуда ты знаешь? — Я смешался вконец, не зная, с какого из сотни вопросов начать. Тем более что подо мной плыли светила, знакомые и не очень, но сам я почему-то не проваливался в бесконечную пропасть или, того хуже, в какую-нибудь чёрную дыру. И, более того, ощущал себя устойчиво, как никогда.       — Мы всегда с тобой, — сказал Космонавт в белом, которого я знал дольше. — Я же говорил. А где тот, другой?.. — Он посмотрел куда-то над моим плечом.       — Не захотел здороваться, — усмехнулся младший. — Испарился... Ну, да они всегда так.       Помимо воли я оглянулся. Азимута и след простыл. Должно быть, контактёр, он же посол доброй воли, отбыл сдавать коллегам результаты эксперимента. Или просто размышлять о судьбах цивилизаций. «У этого парня тоже есть шанс», — подумал я неожиданно.       А вслух спросил:       — Так, значит, это всё?       — Я бы сказал, — засмеялся Космонавт Номер Один, — сейчас всё только начинается.       — Идём, — кивнул шлемом второй. — Времени теперь много.       Ступать оказалось совсем легко. Непонятная, неразличимая дорога космоса чуть-чуть пружинила, как придуманные мной в детстве разумные облака. Наверное, это дрожали тысячи и тысячи струн, пронизывающих Вселенную.       — Раз так, отличное начало, — сказал я, обращаясь то ли к небу вокруг, то ли разом к двум своим спутникам. — И всё же кое о чём я не догадываюсь... Кто вы?       Я не слишком надеялся на ответ, но в глубине светофильтра мелькнул блеск.       — Мы — то, что давало тебе силу. — Космонавт в золотистом, которого я уже припомнил, на миг развернулся ко мне залатанной стороной красного шлема. — Я — твоё детство.       — А я — будущее, — сказал Космонавт в белом. — И мы всегда были рядом.       — Вот это да... — Честно говоря, ответ заставил меня потеряться на несколько секунд, если отсчёт их ещё имел смысл. Но объяснение и вправду выглядело самым ясным, что могло прозвучать здесь, среди звёзд. — А как же настоящее?       — Нет иного настоящего, кроме тебя, — ответил первый. — О, мы уже почти пришли.       Окружающий космос расступался, открывая пространство света. Оно ширилось, делая небо сияющим, как днём, но я успел разглядеть, что созвездия над головой меняются, перестраиваются. В рисунке оранжево-красных звёзд угадывался силуэт большого рыжего кота в прыжке.       Вскоре и он растворился, как на восходе, потому что небеса впереди всё больше заливал яркий свет. И я даже точно знал, что такой бывает только в разгаре лета.       Передо мной, кувыркаясь по-земному, пролетел лилово-синий листок. И следом сразу же распахнул объятия ветер, пахнущий рекой и солнцем.       Здесь я обернулся, отчего-то думая, что сумею рассмотреть крошечную голубую точку в тающей темноте. На самом деле, конечно, незачем было искать её так далеко. Я знал, что ещё немного, и я шагну прямо туда, в обещанный мне мир.       В июнь.

Сентябрь – декабрь 2024