Ловец снов

Темная ночь нависала завесой мрака обволакивающей невинных жертв коварной луны в кровавых сумрачных лучах. Звезды яркие, но бледные едва пробирались сквозь непроглядную мглу были единственным созидателем ясности, как последняя надежда на лучший удел. Воздух был густым и холодным, неслышно обволакивая все вокруг непроницаемой тишиной, нарушаемой лишь далеким, едва уловимым шелестом. Полоса отблеска тусклого света в обширном окне комнаты угасает, точно маленький огонёк светлячка, недавно мерцавший в затхлой траве, растворился в кромешной темени, оставив после себя лишь пустошь. Непроглядная громадная пропасть из смеси самых сокровенных страхов и боли бытия безотчётно манила, зазывала таинственной арией, скурпулезно маневрировала. Юноша бежит. Вновь бежит от неизвестности и скорой погибели настигнувшей его в тот же миг. Сбившееся судорожное дыхание замедляется вместе с жестами из рьяных барахтаний навстречу спасению. Тьма засасывает, опутывая чернильными лапами мандража. - Опять эти жмурики злоебучие снятся? - Теркель не ответил. Скинхед был частым свидетелем капризов Морфея во снах кудрявого. Ночной гость созерцал дремотного парня в попытках устроиться на замухрышной койке с нескрываемым скепсисом и удрученностью. Долгое время тот беспросветно был рабом оков мрака. Он был рад быть мученником бессонницы, но это не спасет. Это не поможет. 2:46 Морок. В образе белой вороны Могенсен гонится навстречу свету. Не выходит. Не выходит! Конечности немеют теряя работоспособность, разум вновь разрывается на куски сукровицы и грязи скрывшейся за осенним парадом листвы. Еще немного... капля времени. Теркель дёргается, тихое сопение почти срывается на душераздирающий крик. - Да что ж те не уймется? - более раздраженный тон, хмурые темные брови сливающиеся в одну кляксу с тьмой. - Не знаю.. - тихо обижено на судьбу мямлит старшеклассник, потирая полузамкнутые навесом сна зенки. Взор двух тускло-голубых блюдец с поволокой скользит по комнате цепляя собой пошарпанные электронные часы. Пол четвёртого. Он медленно сдается искушению прекратить неудачные попытки лечь спать. - ну ты и лошпед, даже уснуть нормально не можешь - обреченно вздохнул Джейсон, после чего с неким смятением в тембре решился продолжить - сюда давай ко мне. - озлобленность утихла. Шатен ерзает на перебуробленной кровати, рывками продвигаясь ближе. Тепло исходящее от чужого туловища прививает к себе приятно опаляя холодную кожу горячим дыханием. Подушечки перстов невесомо ведут вдоль накаленной спины пересчитывая костистые позвонки. Он ослабленно извивается невольно прижимаясь теснее к размеренно вздымающейся груди. Слух улавливает биение сердца левее. На изумление приглушенное стучание ускорило свой незатейливый темп, колотясь точно птица в золотой клетке. Точно узник возжелающий раздолья для сложенных крыльев у хребета. Тук-Тук... тук... Теркель бессознательно прислушивается. Обветренные губы вяло приоткрываются. Пылкая ладонь съезжает ближе к впалому животу, оглаживая с чуждым себе рачением. Жар пронизывает насквозь пробираясь под эпидермис, разливаясь приливной волной, наполняя, успокаивая.. Дрожь от пресыщения сводит ласковой потугой, вынуждая чуть съежиться когда другая рука по хозяйски зарывается в курчавые волосы, прочёсывая каждый завиток, закручивая в скурпулезную спираль. Грифонаж из памяти начал распутываться, словно клубок шерстяных ниток, медленно раскрывая ловцу снов давно забытые образы. Тишина, предшествующая буре, висела в воздухе, напряженная и давящая. Потом началось: сначала недовольный шепот, постепенно переходящий в громкие яростные обвинения, прерывающийся напряжёнными вздохами и тихими рыданиями. Каждый выпад, каждое резкое слово — удар по невидимой покрытой плесенью стене, разрушающей хрупкий мир семьи. - Джейсон, почему они кричат? - девчушка выжидающе смиряла заслезившимся взглядом старшего брата с детской надеждой, невинностью. Искусанные губы, тонкой, дрожащей линией, сжались. Темноволосая, прильнув к груди брата, зажмурилась, будто надеясь, что тьма поможет ей заглушить страх и боль. — Тук-Тук… тук — словно затуманенный монотонный напев, как колыбель шептала та. Кристаллики соленых росинок, горькие и обжигающие, оставили блестящие следы на заурядной ткани майки брюнета. 5:23 Могенсен улыбается сквозь сон. Он уже не видит невольно стекающей в ослепляющем мерцании ночной спутницы чистой слезы, завороженно не рассматривает рделых кончиков горящих ушей, не осязает мимолетных касаний уст в области вьющейся макушки. О чем долгое время будет очень жалеть.