Горящее поле подсолнухов

      На самом деле, всегда, когда смотрю на Лололошку, меня обдаёт неимоверным теплом. Первый и, по сути, единственный из людей, с которым я лажу и к которому испытываю тёплые и дружеские чувства. Даже прочие Первые братья-междумирцы для меня не настолько близки, как он.       Первый, кто меня поддержал в трудный период жизни, был он. Лучик света в тёмных для обзора землях, почти что ангел, что спустился на землю. По его потускневшим чёрным глазам было понятно, что он многое пережил, преимущественно плохого, но всё равно не был лишён доброты лучезарной доброты, что могла ослепить своей яркостью (в хорошем смысле). И очень хороший боец, что среди нас, багрянников, очень ценится и уважается. Но, удивительно, даже не это было основной причиной моей приближённости к нему.       Но, не буду отрицать, хоть он мой друг, которого я крайне уважаю, и я готов поддержать его и не буду против любых его связей, меня всегда заставляет бросаться в холод или в лёгкую тряску, когда он находишься с Эграсселем, Первым Светом. Даже, нет… Первым, кто его принёс разумным существам, а Лололошка — его верный спутник, что всегда помогает ему во всём. Относится к нему также, как и я к этому полукровке.       Но вот отличие, единственное и главное: вы очень близки. Ближе друг другу, чем кто-либо из наших общих братьев и сестёр. И это раздражает по неведомой мне причине. Почему ты вечно с ним ходишь? Почему ты вечно с ним соглашаешься? Почему вечно помогаешь ему, не прося ничего взамен?       У них, существ, не с кровью багрянников, называется это… Любовью. Приятное, нежное даже на слух слово, но, видя их взаимоотношения, мне скорее становится больно, чем хорошо…       Но, когда мы рядом, это ощущение пропадает, и возникает то самое тепло. Хотелось бы, чтобы мы с ним по-дольше так оставались, когда он ни на что, кроме меня и нашей общей деятельности, не отвлекается. Когда он подальше от Эграсселя, когда его внимание лишь со мной, лишь между нами.       Но его мысли всё равно где-то там. Не со мной. Я прям вижу, когда приходит время расставаться, он прям с сияющим лицом уходишь по направлению к его лаборатории.       Когда мы создавали Отправление, я думал, мы немного да сблизимся, почти что как вы двое, но, видимо, это было лишь мечтами… Но я никогда не забуду его радостное лицо, когда мы его, наконец, сделали. Глаза сияли, искренняя улыбка от уха до уха. За исключением моментов, когда он рядом с тем эльфом, это был первый раз, когда я лицезрел такой его лик. Первый и… Последний.       Как бы ни было противно признавать, но я… Могу принять их отношения. Пусть мне больно и пусть моё мнение их не колышет, я принимаю. Если Лололошке приятно в объятиях этого мужчины и он может дать то, чего я бы никогда не мог, то я искренне рад за него и не буду вставать между ними.       Но даже так… Не могло же всё всегда быть радужно?       Когда Эграссель рассказал про своего отца и попросил нашей помощи. Я тактично отказался, и, нет, не из-за моей какой-либо неприязни к Эграсселю и его семье, просто не видел в этом смысла. Но, к всеобщему удивлению, в том числе и моему, Лололошка начал сомневаться в этом, хоть позже и согласился.       Он будто знал, будто предчувствовал что-то неладное…       Охх, мы все видели, как его изнутри била истерика, хоть он и пытался этого не показывать, когда Эграссель запечатал своего отца и себя вместе с ним в их поместье. Но это была лишь середина айсберга.       Через ещё некоторое время Эграссель вновь позвал нас. Сказал навечно запечатать Архей, чтоб никто в него не вошёл, а если войдёт, то больше никогда не выберется, в том числе и его жители. Лололошка был разбит. Мы его пытались поддержать. Я тоже. Но его уже прямо трясло, он не мог сдержать слёз. Он — единственный из нас вомьми, кто обладал большей магии, большей, чем мы когда-либо могли обладать, и поэтому всем стало ещё яснее, что именно он должен это сделать. От чего ему становилось ещё тошнее и больнее.       Уже за пределами Архея мы снова пытались его поддержать. Он долго плакал и что-то максимально неразборчиво бормотал себе под нос, мы ничего не могли понять.       Я положил в тот момент на его плечо ладонь, слегка сжав. Лололошка...       И неожиданно для всех нас он просто замолчал. Резко, что мы опешили. Он поднял на нас всех взгляд. В его глазах застряли слёзы, что больше не лились. И после посмотрел на меня. Я этот взгляд, такой отчаянный и опустошённый, никогда не забуду, а его слова спустя даже несколько тысячелетия будут отдаваться в моей голове пронзительным эхом.       Всё в порядке. Не беспокойтесь.       После встал и, сжав кристалл сновидений (когда он успел его достать?), растворился в золотом сиянии. Мы не стали за ним следовать, ибо понимали, что мы уже сделали всё возможное, и ему просто надо побыть наедине с самим собой и всё расставить по полочкам, что с помощью измерения снов получится намного лучше, чем вот так.       Но вскоре мы перестали чувствовать его искру.