Синдром

Есть вещи, которые преобладают над желаниями Юнги. Идея избавиться от той работы, которой он занимается, и которая при любых раскладах обременяет его решениями и приказами руководства, уже долго и плотно сидит в его голове. У него высокая позиция, он хорошо разбирается в продажах, но, так или иначе, когда его директор говорит, что проект должен быть сдан до конца месяца, то Юнги ничего не может с этим сделать. Он задерживается, остается в офисе до поздней ночи и привычно встречает сочувствующий взгляд от охранника, выходя почти самым последним из бизнес-центра. И так повторяется на протяжении одной или двух недель. Или даже больше. Это достает, раздражает и превращается в рутину, и он забывает дни недели и не ведет подсчет числам месяца. Дорога до работы и обратно до дома становится всё ненавистнее и ненавистнее, и старое решение сделать выбор в сторону загородного дома начинает казаться самым идиотским из всех, которые он принимал в жизни. Но, стоит учитывать, что эти самые решения он принимал не один. И будь его воля, он бы, наверное, и правда спокойно себе снимал какой-нибудь жалкий лофт около бизнес-центра, чтобы окончательно не делать в своей жизни ничего, кроме работы, но Чимин… Чимин работает из дома. Он проводит онлайн-занятия по корейскому языку и справляется с этим просто прелестно. Его мягкий, терпеливый голос заставляет детей-учеников любить его до смерти и рваться на занятия раньше обозначенного времени. Но в этом есть свои минусы, которые доставляют Юнги особенно много переживаний. Чимин, действительно, хотел загородный дом, Чимин сам трепетно выбирал лучший район и лучшее место, и Чимин тратил намного больше времени, чем Юнги, на его обустройство. Но, как бы они не хотели, им не удалось вместе работать из дома. И уже несколько лет Юнги приходится изо дня в день ездить в город, а Чимину проводить огромную часть времени наедине с собой. Это было и является главным минусом на фоне некоторых вещей, которые прорастают в теле и в голове Чимина, а иногда всецело захватывают его вплоть до потери контроля. И опыт показывает, это никогда не начинается спонтанно. Всегда есть предпосылки. Холодные руки в теплом доме, потускневшие каштановые пряди волос, синяки под глазами или неловкие отказы от еды. Чимин заранее знает, что это происходит, но сказать не может, потому что эмоции захватывают его разум. И в более свободные от рабочих задач дни Юнги быстро замечает такие вещи, отслеживает, наблюдает, делает выводы и обрезает на корню, беря несколько дополнительных выходных или вообще предлагая уехать в спонтанный отпуск. Он искусно справляется с этим на протяжении четырех лет. Но что-то планомерно сбивается с привычного ритма. Какая-то одна неправильная реакция или одно неверное действие необратимо приводят Юнги к молниеносно сбивающемуся ритму сердца от одного только короткого взгляда на «Мистер Мин, у вас всё хорошо? У вашего дома скорая» на экране телефона.

← ← ←

Юнги смотрит на приборную панель, замечая отчетливые цифры, моргающие зеленым цветом. Десять часов вечера, а он только подъезжает к дому. Это становится похожим на издевательство, если вспомнить, что в девять утра следующего дня ему нужно снова быть в офисе. С дороги видно, что в доме горит совсем тусклый свет где-то в районе кухонной зоны. Чимин оставляет его, когда ложится спать, чтобы Юнги было удобнее заходить в темную прихожую. И это не удивительно, что он не ждет его по вечерам, потому как ему тоже нужен сон. Его первые занятия начинаются ровно в семь. Некоторые родители настолько загружают своих детей, что любят поставить им один или два урока перед школой. Юнги паркует машину, не утруждая себя тем, чтобы завозить ее в гараж, и забирает с пассажирского кресла небольшую кожаную сумку. Ключи в другой руке мягко позвякивают в тишине улицы. Во всех соседских домах уже давно выключен свет. Это спокойный район. Спальный. Семейный. Люди покупают здесь коттеджи и виллы, чтобы проводить время с детьми, ухаживать за садом или просто отдыхать после многолетней рутины. Юнги не вписывается в это место. Но сам дом, на самом деле, ему нравится. Он заходит через заднюю веранду, чтобы не звенеть колокольчиком над основной дверью, и почти сразу гасит кухонный свет, включая вместо него полноценные лампы в гостиной. Ему до боли сильно хочется расслабиться, разлечься на диване, включить что-нибудь бесполезное на телевизоре или просто посидеть за ужином вместе с Чимином в обсуждении каких-то глупых и повседневных тем. Но малость оставшегося на сон времени коробит его. Он успевает только поесть и сходить в душ, прежде чем поднимается в спальню. Конечно, Чимин уже спит. И, конечно, он потерянно просыпается, когда Юнги, откинув домашние штаны и футболку на кресло, лезет под одеяло в одних боксерах. Разница температур такая отчетливо резкая, что по спине пробегаются сотни мурашек. Чимин уже успел нагреть своим телом мягкие простыни и толстое одеяло. — Так поздно, — он хрипло выдыхает, по сути, даже не зная, сколько сейчас времени. Юнги двигается ближе к нему, чувствуя кончиками пальцев шершавый хлопок безразмерной футболки. Проводит ладонью по груди и тонкой талии и, остановившись в районе поясницы, притягивает сонное тело к себе. Чимин, будто совсем машинально, сразу же кладет пушистую макушку на его грудь и закидывает ногу поперек талии, вжимаясь ближе. Сильнее. Он скучал. — Надеюсь, на этой неделе закончу проект, — Юнги почти шепчет в нежелании окончательно будить парня. Тот похож на ласкового щеночка, ластящегося к нему во сне и требующего внимания. И Юнги дает ему это внимание. Водит согревающимися ладонями по плечам и спине, приподнимает футболку и оглаживает поясницу. Чимин мычит, тычась носом в его шею. — Сделаем барбекю в выходные? — он опаляет горячим дыханием шею Юнги и пару раз влажно причмокивает губами, кажется, в попытке оставить поцелуи на чужой коже. Выходные. Юнги не помнит, какой сегодня день, чтобы понять, когда будут выходные. А еще Юнги знает, что в выходные он, вероятно, будет готовить выступление для собрания директоров. — Славный, прости, — он шипит на выдохе, не переставая водить руками по любимому телу. И ему даже не нужно смотреть на Чимина, чтобы понять, что тот недовольно морщит нос. — Скорее всего, в выходные я тоже поеду в офис. И Чимин фыркает. Так недовольно и громко, что этот звук заполняет собой всю спальню. Он порывается отдалиться от Юнги, но, конечно, никто не позволяет ему это сделать. Юнги опускает ладонь на его бедро и сжимает, оставляя ровно на том месте, где оно было прежде. На его талии. — Твоя работа такая ужасная, — Чимин снова фыркает и толкается макушкой в подбородок Юнги. — Да-а, — он улыбается на выдохе. — Просто отвратительная. Пальцы плавно двигаются по горячей коже Чимина, и он с сожалением подмечает, что прежде пышные и мясистые бедра, на ощупь кажутся значительно худее. Меньше и легче. Он даже может почувствовать выпирающую тазобедренную кость, остро впивающуюся в его ладонь. — Ты похудел, Чим-м, — последний мычащий звук прокатывается урчанием в его груди, и он еще раз проверяет свои догадки, несколько раз сжимая ладонь на чужом бедре. — Думаешь? — голос Чимина шуршит почти из-под одеяла, когда он пытается уйти от настойчивых прикосновений. Прежде уставшая голова мгновенно начинает работать, мысли суетятся от одной к другой, и Юнги приходит к не лучшему выводу. Что-то не так… И каждое «не так» может значить очень многое в ситуации с Чимином. Он не хотел его будить и доставать, очень не хотел. Но в итоге делает это быстро и резко. Он сжимает ладонь на похудевшем бедре Чимина, хватается другой рукой за талию и переворачивает его, укладывая спиной на мягкий матрас. Чимин мгновенно распахивает глаза и делает резкий вдох. Юнги нависает над ним. — Что ты… — Чимин, — света в комнате совсем мало, но Юнги делает всё возможное, чтобы их глаза вышли на острую прямую, и каждая реплика просочилась искренностью. — Ты же знаешь, что в моей жизни нет ничего важнее тебя? И если ты нуждаешься во мне, ты можешь сказать об этом? — он приближается, смешивая их дыхания в одно. — Знаешь? Слова слетают с языка до боли легко, учитывая сколько раз ему приходилось их говорить. И ему несложно. Совсем нет. Он просто априори знает, что должен делать это. Должен напоминать, иначе всё может закончится плохо, и это то, чего он точно не хочет. Чимин молчит. Смотрит на него темными блюдцами зрачков, пару раз пытается увести взгляд в сторону, тяжело дышит, а потом ворочается, поднимая руки и хватаясь пальцами за широкие плечи Юнги. — Я знаю! — он недоволен. Это ожидаемо. Он всегда недоволен, когда Юнги давит на него. Когда Юнги ловит его в процессе его тщательно продуманного плана. — Чимин, — и он снова напирает прямым обращением, которое так редко использует в повседневности, предпочитая более милые слова, идеально характеризующие его чувства к этому человеку. — Это временное. Последняя неделя. Я закончу проект, получу за него хорошие деньги, и мы уедем на какое-то время куда-нибудь, где будем только вдвоем. Как и всегда. Это чистая правда. Он не врет. После стольких дней переработок у него будут все нужные аргументы, чтобы взять пару месяцев удаленной работы. И Чимин знает об этом, но особенность Чимина в том, что он не умеет жить ожиданием того, что будет дальше. Его мозг работает так, что он реагирует на то, что есть сейчас, и сразу начинает гнуть свою линию. — Прошло уже три, — он закатывает глаза, и в темноте это выглядит еще более язвительно, чем при свете дня. — И эта неделя последняя, — Юнги настаивает, склоняясь еще ближе. — В выходные я закончу это дело. Это всегда как перетягивание каната. И результат до конца не известен. Понял ли Чимин? Поверил ли? Юнги никогда не знает, потому что в такие моменты доверять его словам нельзя. Вот он оттаивает и говорит «хорошо». И непонятно, делает ли он это, чтобы поскорее закончить разговор, или действительно соглашается. Никогда, блять, непонятно. Но Юнги устал. Физически и морально. Он чувствует, как его руки подрагивают от напряжения, и возвращается на свою подушку с тяжелым вздохом. — Просто ешь побольше, хорошо? — он шепчет, притягивая Чимина обратно на свою грудь. И всё возвращается на свои места. Тяжесть чужой ноги на талии, теплое дыхание в районе ключиц, мягкие мурашки от пушистых волос. — Я нормально ем, — продолжает отнекиваться. Его голос грубеет, и Юнги понимает, что у него нет сил продолжать этот спор. Усталость добивает его, но он не может уснуть ближайший час или около того, продолжая мягко водить ладонью по исхудавшим бедрам Чимина, пока тот уже тихо сопит, погрузившись в глубокий сон. И он надеется, что всё будет хорошо.

***

Дни недели находят себя, когда Юнги решает, что ему нужно сфокусироваться на чем-то кроме работы. На экране блокировки телефона мелькает жалостливый вторник, и он думает, что до выходных еще далеко, а с Чимином явно что-то происходит. В такие моменты он хочет уволиться. Просто послать нахрен всех директоров и все совещания и вернуться домой. Провести время с Чимином, проконтролировать его. Дать ему то, чего он требует. Внимание, любовь. Но им всё еще нужны деньги. Как и всем, в принципе. И его спонтанные, эмоциональные желания спотыкаются о здравомыслие. Их жизненный баланс и комфорт требует денег. Так или иначе. — Чимин-а, — он басит короткое обращение вместо «ало», ставя телефон на магнитную подставку на приборной панели. — Я сегодня пораньше. Время, действительно, всего восемь вечера, а он уже едет домой. Это почти победа. Особенно после короткого скандала с гендиректором и лживых причин раннего ухода, вроде того, что ему нужно свозить несуществующую собаку к ветеринару. Он начинает выглядеть жалко во всём этом дерьме. Руководитель целого коммерческого отдела с десятком стаффа в подчинении придумывает отговорки, чтобы уйти пораньше с работы. Но ему это необходимо. Чтобы сохранить то, что важнее месячных планов продаж и коэффициентов прибыли. — Я приготовил лосось, — Чимин начинает без приветствия. Кажется, он ставит звонок на громкую связь, потому что на фоне слышится неприятный звон посуды. — Сашими? — Юнги мычит, бросая короткий взгляд в боковое зеркало и перестраиваясь в соседний ряд на шестиполосной трассе. — М-м, нет, — Чимин хмыкает. — Обжарил филе. С овощами и всем таким. — Молодец, — Юнги улыбается, пару раз смотря на горящий экран звонка со славной фоткой Чимина. Он на ней спит в кресле. В его волосах мелькают светлые пряди мелирования, а тело скрывается под огромным пальто болотного цвета. Фотка, кажется, была сделана на какой-то бесконечной экскурсии, которую они взяли, когда катались по евротрипу. Десятки дней в автобусах, такси, дешевых отелях и посредственных забегаловках. Хорошее время. — Как прошли занятия? — Юнги разрывает тишину, думая, что уже довольно давно не интересовался работой своего парня. — Всё хорошо, — Чимин улыбается, это слышно. — Они уже все так хорошо знают алфавит! — он воодушевляется. Боже, как давно Юнги не погружался в его жизнь, что тот так рад рассказать хоть что-то. — Хангыль не самый простой. Но они знают. Читают по буквам, и произношение хорошее. Есть те, кто уже понимают простые сказки, да и вообще… Он продолжает рассказывать, перебирает десятки слов, торопится поделиться, и Юнги внимательно слушает, не сбиваясь с маршрута. Странная мода, честно говоря. Корейцы, иммигрировавшие в Америку и родившие детей на ее территории, яро рвутся обучить своих детей корейскому языку. Но, странная или нет, Чимину это на руку. Он идеально владеет и корейским, и английским, в отличие от Юнги, который провел большую часть своей жизни в Америке. В повседневности они используют английский, но моментами Чимин выдает что-то вроде мягкого «Чаги-я», и Юнги тает. Телефонный разговор заканчивается тем, что раздражающий дождь застилает лобовое стекло, и Юнги отключается, не желая отвлекаться от дороги. И это, честно говоря, тоже становится гранью заботы. Потому как Юнги в какой-то момент жизни понимает, что, даже если он сам не сильно ценит свою жизнь и свое здоровье, их ценит кто-то другой. Их ценит Чимин. И до тех пор, пока он их ценит, он сам тоже планирует внимательно оберегать их. Из-за дождя дорога растягивается почти на два часа. И он снова подъезжает к дому, когда из окон льется только тусклый кухонный свет. Даже найдя сотни причин отпроситься пораньше, он не успевает провести вечер с Чимином. Это немного грустно. Отчаянно. Но он чувствует, что в нем еще много сил, а потому решает всё-таки поужинать и сделать кое-что, что имеет смысл после странного похудения Чимина. Он тихо принимает душ и переодевается в домашнее. Снова решает не загонять машину в гараж, не видя в этом никакого смысла, и двигается на кухню. Времена точно нехорошие. В хорошие Чимин бы спустился к нему и в девять, и в десять вечера. Он ведь точно слышит движения Юнги по квартире, включение света, открытие холодильника. Он слышит всё, но не спускается. И это чистый признак проблемного периода. И, хоть Чимин и просил доверять ему, просил верить и не считать его сумасшедшим, но у Юнги есть свои причины начать копаться во всех кухонных ящиках. Он проверяет каждый. Выдвигает, водит пальцами по невидимым местам, вынимает каждый странный предмет, похожий на упаковку таблеток, и внимательно рассматривает. Он знает, на что способен мозг Чимина. К сожалению, он это знает. И он ведет себя шумно. Не скрывается и не пытается не мешать чужому сну. Но Чимин так и не спускается к нему. И только в кровати, подлезая под горячее одеяло и прижимаясь к огненному телу парня, он понимает, что тот не спал. Они обнимаются. Без слов. Целуются. Тоже без слов. И Юнги понимает, что это то, чего им не хватало. Обоим. Но у Чимина быстро сбивается дыхание, и его сердце отдает своим стуком по всему его телу. Юнги вжимается пальцами в его запястья, гладит его по груди и собирает все свои силы, чтобы игнорировать маленький звоночек, который вторит ему о том, что это странность. Это ненормально. Это то самое «не так». Чимин избегает одеяла, он скидывает его с себя. Его тело горит жаром, но у него нет температуры, он влажный, мокрый, пряди его каштановой челки намокают, а сердце бьется быстро-быстро. Юнги целует его щеки, скулы, горящие уши, спускается на шею, и Чимин мычит от удовольствия. — Ты горячий, — Юнги тяжело выдыхает. — Мне жарко, — он звучит так, будто распален до крайности. Гулкий, вибрирующий стук его сердца отдается в тех местах тела Юнги, которых он касается. — Всё хорошо? — Юнги ловит его лицо своими ладонями, прижимается к влажным щекам, подтягивает его ближе к себе, чтобы посмотреть в глаза. Темные зрачки Чимина бегают из стороны в сторону, и это особенно хорошо видно в тусклом свете прикроватной лампы. — Соскучился, — он хныкает, вырываясь из захвата и прижимаясь щекой к оголенной груди Юнги. Движется вверх и вниз, потираясь горячей кожей, и шёпотом добавляет: — Всё хорошо. Юнги хрипит в отчаянии. Он тоже соскучился. Так сильно. Он прижимает Чимина к себе, почти вдавливает в свою грудь, пытаясь сделать их одним целым. Сходит с ума в мыслях о том, как было бы удобно просто брать Чимина с собой везде, куда ему нужно ходить, возить с собой на работу, посадить на диван в своем кабинете и наблюдать. Это детское желание. Неправильное. Но Юнги уверен в том, что то, что он ничего не нашел в кухонных шкафчиках, не значит, что в доме ничего нет. Чимин, к сожалению, прекрасно умеет скрываться.

***

Дни идут медленно, и это напрягает, потому что это непривычно. Есть что-то особенное в рутине. Она течет, как быстрая, бесконечная река, мчится вперед так физически легко, что заметить яркие виды на берегах или густо алые закаты почти невозможно. Простое движение. Вперед и вперед. Рутина. Но рутина Юнги находит другую грань. Она становится раздражающей и превращается в ожидание. А ожидание само по себе бесит. Он отвлекается, постоянно смотрит на календарь и на часы, проверяет, сколько времени осталось до конца дня, и считает минуты до сдачи проекта. Это смешивается в один большой коктейль. Ядреный. Волнение, переживание, ожидание и нескончаемая работа. Ему удается вырваться пораньше в пятницу под предлогом того, что он, итак, появится в офисе еще в два ближайших дня. Которые, если что, выходные. И, если что, это никого не волнует. И впервые за несколько недель он приезжает домой, когда Чимин еще не забрался под одеяло и не выключил весь свет, заранее заявляя о том, что уже поздно, и он уснул. Это хорошо, это даже прекрасно. Юнги улыбается, чувствуя искорки радости в груди. Паркует машину около гаража, в очередной раз решая не утруждать себя тем, чтобы поставить ее под крышу, и почти забегает в дом, хлопая дверью. Небольшой колокольчик звенит над головой, а в нос тут же забивается плотный запах жареного мяса. Дом. Это именно то ощущение дома, по которому он скучал. Он стягивает ботинки, когда Чимин подает игривый голос: — Я бы посоветовал тебе побыстрее выйти из-за угла, иначе я решу, что какой-то маньяк ворвался в дом, и нажму красную кнопку. Юнги усмехается, подлавливая себя на том, что замер около двери, откинувшись плечом на косяк и прикрыв глаза. Это очередной звоночек усталости. Он любит Чимина. Конечно, любит. Но получать такое сильное удовольствие только от понимания, что успел подловить его перед сном, ненормально. И нет никакой красной кнопки, черт. — Нажимай, — он бросает из-за угла, стягивая с плеч дутую ветровку и вешая ее на один из гардеробных крючков. — Какое невообразимое чудо случилось, что ты смог уйти пораньше? Чимин хмыкает, и Юнги замечает его приподнятые плечи, когда проходит на кухню. Тот держит в руке деревянную лопатку и переворачивает тонко нарезанные куски мяса на сковородке. Всё шипит и шкворчит, а на фоне раздражающе шумит вытяжка. — Подарок за работу в предстоящие выходные, — Юнги мычит, двигаясь ближе и опуская холодные ладони на талию Чимина. Тот одет в длинный оверсайзный свитер и широкие пижамные штаны, и толстая, мягкая ткань собирается волнами, когда пальцы Юнги, наконец, добираются до совсем исхудавшего тела. Чимин готовит завтраки, обеды и ужины. Чимин ест. Юнги знает об этом. Но Чимин худеет. Так стремительно в последние дни, что это пугает. — Ты похудел, милый, — он бубнит себе под нос, прижимаясь губами к затылку своего парня. — А ты повторяешься, — он резче прежнего переворачивает куски мяса и накрывает сковороду прозрачной крышкой, упираясь ладонями в края столешницы. — Тебе не нравится? Хорошо, Чимина иногда дико раздражает настойчивая забота Юнги. И сложно сказать, делает ли он вид, что его это бесит, или же он реально злится, но, при любом раскладе, он ворчит. Брыкается, уходит от прикосновений. И Юнги знает, что только позволь он себе принять это и отдалиться, пройдет минуты две или три, и Чимин сам начнет к нему ластиться. Всё это тоже отголоски приставучего «что-то не так». Где-то и что-то. Определенно. В спокойные времена они легко находят баланс друг в друге. Баланс прикосновений, чувств и времени. Но в неспокойные… К Чимину сложно правильно подступиться, и Юнги чувствует себя потерянно. — Нравится, — он всё же отдаляется. Отходит в сторону, достает пару кружек из шкафа, включает электрический чайник и заглядывает в ящик с десятком травяных чаев. Даже здесь осматривает всё крайне внимательно. Так, что это уже напоминает какой-то бзик. Чимин на фоне спокойно выкладывает мясо на крупную белую тарелку. — Куда хочешь съездить? Он переводит тему, надеясь, что Чимин помнит один из их последних ночных разговоров, в котором Юнги обещал уехать куда-нибудь на время после проекта. — Это так важно? — он снова язвит. Юнги хрипло выдыхает, хватая первый попавшийся чай. С мятой. Нужно будет нарезать лимон. — Ну надо хотя бы понять, куда покупать билеты, — он понижает голос, улавливая четкое нежелание Чимина в принципе разговаривать. Всё, что бы Юнги сейчас не сказал, будет неправильно. — У меня много занятий, — он замирает с тарелкой в руках и бросает на Юнги короткий взгляд, на который тот тут же отвечает мягкостью своих усталых глаз, — и вечерних, и утренних. Вредничает. Всегда вредничает, когда ему не хватает внимания. — Ладно, потом разберемся. Понять, что именно провоцирует такое настроение у Чимина совсем несложно. И Юнги знает, что без обид и эмоциональности, Чимин понимает, что это работа, что иногда она бывает раздражающей и неконтролируемой, но, кажется, переработки заходят за грань принятия, раз ситуация доходит на критической. Они едят в тишине. И это довольно напряжно. Кухню наполняют только звонкие удары вилок о тарелки, всё еще работающая вытяжка и слабо заметное пережевывание мяса. Юнги время от времени поглядывает на Чимина и думает, что был бы рад, как скучающий по хозяину щенок, если бы это напряжение прошло, и они просто смогли поболтать и пообниматься. Может быть, поцеловаться где-нибудь по пути в спальню, а потом медленно снять друг с друга одежду… Или не медленно. Это уже ситуативное. Честно говоря, спустя все эти дни на работе, Юнги бы точно сделал это быстро. Он бы сорвал этот чертов свитер с Чимина еще на пороге спальни. И ему стоит остановить эти мысли. Потому что его щеки, кажется, алеют, а Чимин вопросительно склоняет голову к плечу, упирая в него острый прищур. — Может, мы… — Юнги басит, чувствуя нарастающее в груди желание. Чего-то вроде крепких прикосновений или влажных поцелуев. Чимин облизывает губы, проглатывая кусок мяса. — Может мы просто отпустим эту суету с работой? Хотя бы на сегодня? Он, действительно, хочет этого. Очень сильно. Ему это нужно. Это даже не намек. Это прямое предложение. — Может мы, — но Чимин придерживается своего курса, — просто доедим и посмотрим что-нибудь глупое на телеке? Я устал. Это на самом деле тоже неплохо. До тех пор, пока они смогут обняться и восполнить дикое желание Юнги в прикосновениях, этого достаточно. Даже опуская его надежды на то, что эти самые прикосновения необходимы не только ему, но и Чимину тоже. Он кивает и слабо улыбается, возвращаясь к еде. Он не привык чувствовать себя так. Это отдаленно похоже на какое-то медленное издевательство. Будто Чимин мстит ему за что-то или язвит. Но правды ради именно Чимин всегда был тем, кто уверял Юнги в том, что он способен уйти со своей работы и попробовать что-то новое, другое, независимое. Просто Юнги боялся и отрицал все подобные предложения. Поэтому, да. Возможно, Чимин и мстит. За то, что заранее видел все минусы нескончаемой офисной тюрьмы, в которую попал Юнги. За то, что заранее наставлял сбежать оттуда и остался неуслышанным. Странно, что только спустя несколько лет Юнги в реальности осознает все подводные камни пребывания в подчинении. Как Чимин и предлагал, они опускаются на диван, заранее поставив на журнальный столик тарелку с сухофруктами и пару бутылок сидра. Юнги раскладывает мягкий плед, набрасывая его на их плечи, но Чимин почти сразу скидывает его. Его тело горячее, но лицо не кажется красным или нездоровым. Юнги принимает его в свои объятия и слабо контролирует то, как жадно начинает сжимать его в своих руках и водить ладонями по плечам и бокам. Он чувствует острые ребра под свитером и прикусывает язык, чтобы снова не разводить разговор, который ни к чему не приведет. Это… опасно. И может закончиться плохо. Юнги знает об этом, но он решает, что осталось всего два дня. Суббота и воскресенье, которые даже не будут полноценными рабочими днями. В которые он подправит последние фрагменты проекта и выступит перед советом директоров. И всё закончится. Чимин «темнит». Так любит говорить его мама, когда он что-то скрывает от нее. Он ненавидит это слово, но Юнги считает, что оно идеально подходит к подобным ситуациям. Мозг Чимина планомерно заставляет его скрывать что-то, работать так, как захочется ему и полностью отключать здравомыслие. И Юнги не винит Чимина в этом, это неконтролируемый процесс, с которым его парню приходится жить. Но он прикрывает глаза, прижимается носом к пушистой каштановой макушке, вдыхая сладкий запах шампуня, и решает дать Чимину еще немного «потемнить». Всего два дня, а потом всё вернется на круги своя, и синдром отпустит его. Так и будет. Проходит час или около того, и глупое телешоу, которое они даже не выбирали, включив первое попавшееся, так и не заинтересовывает Юнги. Вместо него, он растворяется в комфорте, по которому скучал. Телевизор заполняет шумом разговоров просторную гостиную, воздухоувлажнитель тихо шуршит на фоне, Чимин делает размеренные вдохи и длинные выдохи, его грудь приподнимается, и Юнги чувствует каждый миллиметр движений его тела. Он почти не видит его лица, с его ракурса глаза и лоб Чимина скрыты под каштановой челкой, но он знает их наизусть. Мягкие щеки, которые сейчас стали чуть худее, чем прежде, небольшой, аккуратный нос, который он так любит морщить, когда чем-то недоволен, выразительные глаза, которые сейчас слегка опухшие, усталые, и бархатные, полные губы, моментами такие алые и яркие, а моментами потускневшие, с узорами из маленьких трещинок. Он приподнимает руку и опускает ладонь на подбородок Чимина. Не давит. По памяти находит большим пальцем нижнюю губу и невесомо проводит по ней. Чимин мычит. Почти не слышимо, но этот звук отдается вибрацией в груди Юнги. — Интересно? — он задает вопрос куда-то в его волосы, оставляя короткий поцелуй в том месте, которое согрел своим дыханием. — Как думаешь, они съедают все эти блюда после выставления оценок? — Чимин, кажется, не сильно заинтересован в вопросе, но всё же задает его. Юнги бросает короткий взгляд на экран, вспоминая, что они смотрят какое-то кулинарное шоу. А Чимин добавляет: — Или просто выкидывают? Столько еды, даже жалко. — Там, наверное, огромная съемочная группа. Что-то точно съедают. — Да, — Чимин испускает тяжелый вздох, — что-то точно. Что ж, Юнги не находит больше сил спокойно слушать этот апатичный голос. Он подхватывает Чимина под руки и с легкостью переворачивает к себе лицом, укладывая на то же место на своей груди, где он лежал прежде. Чимин приоткрывает рот, порывается что-то сказать, мягко передвигается, пытаясь найти удобное положение, и всем своим существом становится похожим на разморенного котенка. Он почти утыкается своим носом в губы Юнги, подсовывает руки ему под шею, обнимая, и сгибает ноги в коленях, почти усаживаясь на его бедра. Он всё еще такой горячий. — У тебя нет температуры? — Юнги мычит, пока тот продолжает искать удобное место. — Нет. Просто дома жарко. Не жарко. Даже прохладно. Но Юнги умалчивает об этом. — Хочешь что-нибудь? — он перемещает ладонь на затылок Чимина и принимается мягко поглаживать чуть отросшие корни волос. — Хочу целоваться, — Чимин надувает губы, но не тянется к лицу Юнги, даже наоборот слегка отдаляется и кладет голову на его грудь. — Что тебе мешает? — Я обижен на тебя. Ну-у, хоть что-то. Это уже хорошо. И хорошо не то, что Чимин обижен, а то, что он говорит об этом. Вообще, слова имеют какую-то глобальную силу в их отношениях, и это так правильно и так комфортно. Они из года в год всё больше привыкают говорить друг с другом, обсуждать спорные вопросы и решать их сразу, без промедлений. И это главная причина, почему со всеми подводными камнями и Юнги, и Чимина, они до сих пор вместе. Но вот в такие моменты, — в моменты «что-то не так», — разговаривать становится сложнее. Спровоцировать Чимина может любая мелочь. И Юнги приходится вспоминать все наставления психотерапевта, чтобы сгладить углы. Задай он вопрос в лицо, и Чимин тут же перейдет в агрессию. Он будет отрицать, отнекиваться, злиться и, в конечном итоге, сделает что-то похуже того, что уже делает сейчас, чтобы получить мгновенный эффект. Это просто опасно. Не упрекать, не обвинять, не настаивать. Юнги знает. Поэтому он продолжает разговор. — На что ты обижен? — он запускает пальцы в мягкие волосы Чимина, принимаясь массировать теплую кожу головы. — Я, м-м, приболел, — он признается сам, и это тоже хорошо. Это небольшой шаг. Но, конечно, Юнги знает, что всей своей аккуратностью он просто подставляется под тот план, который Чимин нарисовал у себя в голове. — Ты постоянно на работе, а мне, ну, не становится лучше, знаешь? — Что у тебя болит? — Я много ем, но живот постоянно болит. И ты заметил, что я сбросил вес? Кажется, тебя это не волнует, — он понижает голос, почти переходя на шепот, и весь поджимается, становясь меньше, незаметнее. Он хочет внимания к своим проблемам, но если Юнги проявит его в полную силу, то Чимин приступит к следующему шагу, и это никому из них не нужно. Поэтому он выдыхает слегка безразличное: — Совсем немного, — и снова подтягивает Чимина выше, открывая себе доступ к его талии и бедрам. — Ты пил обезболивающее? — Нет. Ответ резкий. Даже слишком. Это отступление на несколько шагов назад. — Может быть, что-то еще болит? — Мне постоянно жарко. И Юнги хмыкает. Сам не замечает, как издает этот звук. И для себя он трактует его, как небольшую радость от того, что все симптомы, которыми Чимин делится, он уже и сам заметил. Но Чимин трактует иначе. Для Чимина это, кажется, звучит как издевка. И он подрывается почти тут же. Перестает обнимать за шею, упирается дрожащими ладонями в диван и намеревается встать с нагретого места. — Думаешь, что я вру, — он шипит, но Юнги не дает ему отдалиться. — Как обычно. В этом всем остается совсем мало от Чимина. И Юнги напоминает себе об этом и приглушает все свое раздражение. — Я так не думаю, — он возвращает Чимина на свою грудь, приглаживает его торчащие пряди каштановых волос и мимолетно целует во влажный висок. — Я волнуюсь за тебя, поэтому хочу знать обо всём, что тебя беспокоит. И он, правда, не думает, что Чимин врет. Всё, итак, видно. Он похудел, его тело постоянно влажное и горячее, а хрупкое сердце бьется так, будто он бежит стометровку. Снова и снова. Он нервный, уставший и расстроенный. Он — маленькая крошка от своего обычного состояния. Подсыхающая и отчаянно рвущаяся, чтобы ее не выкидывали в мусорку, чтобы подцепили пальцем и доели. — Всего два дня, Чим-м, — он снова мурчаще растягивает последнюю букву, успокаивающе поглаживая поясницу парня, забравшись под его свитер. — Осталось совсем чуть-чуть, и я снова постоянно буду рядом. Чимин мычит в ответ, потирая глаза мягкими кончиками пальцев. Сонный, совсем горячий. Громкая музыка финального награждения в шоу резко врывается в их тихий разговор, и Юнги поднимает глаза на экран. Ведущие взрывают золотистые хлопушки и поздравляют победителей. — Хочешь поехать к врачу? Это стандратный вопрос. И, конечно, Юнги не уточняет, к какому именно. Чимин долго не отвечает, но, когда тихое «нет» срывается с его губ, Юнги думает, что это значит, что всё не так плохо.

***

Юнги склонен ошибаться. Как и любой другой человек. Где-то недосмотреть, на что-то закрыть глаза, где-то понадеяться, что в этот раз всё обойдется. Он доделывает отчет только к вечеру субботы. Приезжает домой ближе к полуночи, когда Чимин, конечно же, уже спит. Замечает на прикроватной тумбе несколько поблескивающих блистеров, аккуратно берет их в руки и подсвечивает экраном телефона, чтобы прочитать название. Левотироксин. Что-то, как и всегда, незнакомое. И он записывает это в заметки, чтобы обязательно почитать следующим утром перед совещанием. Это немного безответственно, учитывая, что Чимин не потрудился спрятать таблетки и явно оставил их на видном месте с какой-то определенной целью, но Юнги устал. У него дико раскалывается голова, и всё, о чем он мечтает, это сон. Долгий, спокойный. И он кладет блистер на место и опускается на кровать, накрывая напряженное тело одеялом. Ошибка. Воскресенье не задается с самого утра. Юнги не помнит, как в полусонном состоянии отключает и первый, и второй будильник. И не может вспомнить, как именно проснулся, когда по пути до офиса в машине как на зло заканчивается бензин, и ему приходится потратить лишние пятнадцать минут, чтобы заехать на заправку. Почти месяц работы, чтобы в итоге опоздать? Это полный бред. Он пару раз проезжает на красный и смахивает с экрана телефона два уведомления от Чимина, чтобы зайти в чат с генеральным директором и предупредить, что собрание придется задержать на две или три минуты. Ошибка. Он скидывает с плеч дутую ветровку прямо на подземной парковке бизнес-центра и наспех натягивает раздражающий пиджак. Забывает в машине планшет с текстом и с отвратительными матами выбегает из лифта и возвращается назад, чтобы его забрать. Стресс доходит до своего апогея, когда он вжимается лопатками в гладкую стенку лифта и находит себя крайне жалостливым звеном всей этой компании. Может, даже всей этой жизни. То волнение, которое это всё в нем вызывает, нездорово, и он понимает, что никогда в жизни больше не хочет его испытывать, но за пару минут до собрания уволиться, к сожалению, уже нельзя. И он продолжает срывать заусенец на большом пальце и стирать влажные капли с висков, когда лифт добирается до нужного двенадцатого этажа. Всё его существование ограничивается какой-то маленькой точкой на карте, когда его мозг, претерпевая крайнюю стадию волнения, обрезает всё остальное, кроме его позорного опоздания на собрание. Но это чувство интересное. Оно имеет силу изживать себя в самый неожиданный момент. И неожиданный момент Юнги наступает прямо в процессе его выступления. Он листает идеально выверенные слайды, добавляет что-то от себя, строит свою речь так чисто и правильно, что его мозг решает расслабиться. А с расслаблением приходит осознание. Левотироксин. Блистер с таблетками пролетает перед глазами, мерцая запаянной фольгой. Он сбивается всего на долю секунды. Делает несколько шагов вдоль огромного экрана, жестикулирует и вставляет пару ненужных, водянистых реплик. Он пытается вспомнить, что видел дома утром. Был ли Чимин в кровати? Продолжал ли блистер лежать на прикроватной тумбе? Он не помнит. Не помнит вообще ничего, кроме дикого, сумасшедшего волнения. Это даже смешно. В какой момент он успел стать человеком, которого вообще не волнует ничего, кроме работы? Нет, он им не стал. Он уверен в этом. Он вообще не такой человек. Но что-то планомерно заставляло его впасть в эту череду переработок и триггеров. — Вы продолжите? — генеральный директор перекидывает ногу на ногу, откинувшись на спинку огромного кожаного стула. Юнги смотрит на него и думает, насколько быстро его выпихнут из этой компании, если он уйдет прямо сейчас. Просто молча выйдет из забитой акционерами переговорной и позвонит Чимину. Сделает то, что важнее планов продаж и тендеров. Черт, это всё, блять, сложно. — Конечно, — он отвечает на автомате и продолжает перелистывать слайды. Это даже унизительно. Боже, он понимает это. Понимает и не может сделать ничего. Даже не так. Может. И не делает. Его телефон, кажется, каким-то образом чувствует его слабость. Он лежит на широком подоконнике, на который Юнги кинул его, прежде чем начать свое выступление. И в приглушенном свете переговорной, он загорается довольно ярко для того, чтобы Юнги бросил на него короткий взгляд. Сообщение. Обычное. Даже не из мессенджеров. И он, наконец, отпускает всё, что есть внутри него. Каждую частичку совести, ответственности, стресса, да всего, чего бы там не было. Он выдыхает. Долго и измученно. Люди смотрят на него, ждут продолжения. Их человек двадцать или чуть больше. Они сидят за круглым столом и выглядят так, будто он не стоит ничего. — Непредвиденные обстоятельства, — он не находит ничего лучше этого и, забрав телефон с подоконника, выходит из переговорной. Его поведение достаточно неожиданно, чтобы всеобщее недоумение началось уже после того, как он покидает комнату. И это хорошо. Потому что воскресенье всё еще его не любит.

12-й дом

Мистер Мин, у вас всё хорошо? У вашего дома скорая.

Сначала он видит это на экране уведомлений. Потом — решает разблокировать телефон, чтобы удостовериться в том, что увидел. В принципе, текст не меняется. Чертово сообщение от соседа напротив выглядит точно так же, как выглядело при первом прочтении. — Блять, — он шипит так яро, что секретарь за стойкой около переговорной поднимается со своего места. И плевать на него. Абсолютно. Как плевать и на собрание. Он уходит из бизнес-центра так быстро, как не делал этого даже в те дни, когда оставался в офисе до девяти или десяти вечера. Садится за руль и сдерживает раздражающую дрожь в пальцах. Некий уровень спокойствия наступает, только когда он выезжает на загородную трассу. И вот теперь он находит себя за открытием двух утренних сообщений от Чимина. Тех, которые он нагло смахнул, варясь в своем волнении.

Славный кот

Неужели ты не видел? Я не понимаю

Славный кот

Юнги, у меня всё тело горит, и сердце бьется так, как будто

Не знаю

Сейчас остановится

Типо устанет

И ты просто уехал

Юнги ударяет по рулю. Так отчаянно, что сам пугается, чувствуя стреляющую в локоть боль. Он знает эту эмоцию. Злость. На две вещи одновременно. Или на двух людей. На себя и на Чимина. И сначала злость на Чимина преобладает. Он перебирает десятки мыслей, вроде какого черта он не понимает, что это работа? почему он не слышит его? почему не может просто подождать еще один долбаный день? А потом злость на себя выигрывает в этой схватке. Он впивается пальцами в руль, заставляя себя успокоиться, потому что все эти мысли неправильные. Он сам принял то, с чем Чимину приходится жить. Сам согласился бороться с этим вместе. А теперь сам становится причиной очередной маниакальной стадии синдрома. Черт бы побрал Мюнхгаузена. И это третье лицо, на которое можно позлиться, и Юнги отчаянно надеется, что этот мужик сгорал от своего расстройства, раз уж у Чимина оказалось что-то, названное его именем. — Добрый день, — его голос болезненно хрипит, когда сосед поднимает трубку. — Я был на работе, и мне далековато ехать. Скорая всё еще около дома? Сосед — гребаный оптимист. Постоянно такой активный и замечающий каждую мелочь, что сейчас это играет на руку. — О, здравствуйте, Юнги, — он срывается на тонкий, высокий голос. — Знаете, пока что да. Вы скоро будете? Его это не должно волновать, но… — Скоро, — Юнги кивает, хоть никто этого и не видит. И он унижается: — Можете, пожалуйста, позвонить, когда скорая уедет? — даже его голос становится унизительным. Лучший день. Самый лучший в его жизни. Его, наверное, уже уволили. И похуй. Абсолютно. — Конечно-конечно, — парень, кажется, только рад. И Юнги кладет трубку. Странно то, как быстро пролетает время, которое приходится претерпевать на пике эмоций. Любых. Положительных или отрицательных. Оно просто улетает в никуда. Юнги подъезжает к дому, когда слишком яркая для этого района машина скорой помощи делает обратное. Отъезжает от него. И, забери она Чимина с собой, настырный сосед уже бы позвонил. А раз звонка нет, значит Чимин дома, и Юнги бросает руль прямо на дороге. Сворачивает на коротко выстриженный газон и оставляет машину прямо там. Он не бежит, не скидывает куртку на порог, когда заходит в дом, но какой-то бешеный огонь бурлит в его груди на всём этом пути. — Чимин, — возможно, он рыкает. И, возможно, это звучит злостно. Но он не подразумевает это таким. Просто что-то внутри него срывается на дикость. Количество испытанных эмоций переходит за рамки того, что он готов здраво принять и пережить. За рамки нормального. — Чимин! — он скидывает ботинки и бросает куртку на пол. Он должен быть спокойнее. Он знает это, помнит об этом. Но какой-то злостный выключатель перещелкивается. На улице теплеет, солнце светит, и земля согревается под мягкими лучами. Их спальный, тихий район живет. Семьи жарят мясо на уличных мангалах, кто-то слушает музыку с веранды, а кто-то стрижет первый весенний газон. И это всё имеет место быть за стенами их дома. В каком-то обособленном пространстве, которое им обоим сейчас недоступно. Чимин вылетает в коридор, скользя мягкими носками по паркету. У него красные глаза, торчащие волосы и покусанные губы. — Они не поверили! — его голос срывается на истеричный, высокий. — Никто не поверил! Он в длинном огромном лонгсливе, который Юнги надевает, когда выходит почистить территорию около дома. Серая, безразмерная кофта. А снизу высокие белые носки. И больше ничего. — Чимин, — и тон Юнги молниеносно сбивается на сожалеющий, совсем тихий. — И ты не поверил! Ты даже не заметил! — он кричит. Ох, он кричит. Это задевает. Попускает. Мгновенно. Чимин редко кричит. Почти никогда. — Скорая приезжа… — Ты! — он перебивает. — Ты просто взял и уехал. Это гипертиреоз! Я мог умереть! Диагноз. Очередной из тысячи. Юнги жаль. Так сильно, блять, жаль, что Чимин снова нашел что-то новое, что он не может сложить пару жалких слов в полноценные предложения, чтобы успокоить его. Он теряется. Раньше было проще. Раньше он держал всё под контролем. Находил лживые таблетки, считывал первые симптомы, не тянул, не ждал, сразу подрывал всё на корню. Но теперь… Теперь он загнал их обоих. Вместе. Заранее зная о том, через что проходит Чимин. — Этого нет, — он выдыхает, стараясь сдержать влагу на глазах. — Это есть! — а Чимин всё еще кричит. Это пугает. — Они взяли у меня кровь. Прямо скорая взяла. Ты видел когда-то такое? Они врут! Сказали, что я принимал ненужные таблетки. Какие таблетки, Юнги? У меня сердце бьется, я же писал, — он задыхается в своих словах, теряет воздух и добавляет: — Бьется. А потом замолкает. Сжимает в пальцах полы лонгслива и упирается плечом в дверной косяк. Печально. Это без единого слова печально. Но Юнги нужно найти хоть какие-то слова, иначе это не закончится. Чимин до боли сильно жаждет его внимания. Внимания кого угодно. Он болен. Но болен так отдаленно от всех знакомых человеку болей, что это сложно объяснить. У него нет физического дискомфорта, и его тело здоровее семидесяти процентов населения мира, но он симулирует боль. И, будучи профессионалом в этом деле, он принимает таблетки, которые помогают ему. Помогают в идеальной симуляции. Насколько долго Юнги работал, что Чимину пришлось так сильно похудеть? Так сильно сбить свой сердечный ритм? И так сильно закопаться в своем вранье? Ложь. Его главный инструмент. Есть люди, которые страдают от зависимостей. Они привыкают так искусно врать, что, когда избавляются от зависимости, продолжают оставаться лгунами. Потому что не могут по-другому. И Чимин странным образом уподобляется им. Он лжет, и сам не понимает, что делает это. Он этого не хочет. Он лгал с самого начала этой эпопеи с работой. Юнги трудился. Юнги перерабатывал, недосыпал и ломал себя, а Чимин делал это в обратную сторону, он просто убивался. Ненужными его телу таблетками. И это… Это не его вина. Юнги знал, с кем сближался. Юнги знал о его синдроме, и знал, что его может ждать. Просто в какой-то момент поставил работу на первое место. Идиот. Конченый идиот. — Я понимаю, милый, — и вот теперь он, действительно, успокаивается. Делает пару усталых шагов навстречу Чимину и тянет к нему руки. Не дотронется, пока тот сам не позволит. — Они такие идиоты. Просто конченые ублюдки, — он со злостью шипит, и это работает. Чимин тянется к нему, отпускает слезы из глаз и зарывается в густые объятия. — Да, так и есть. Частые и уже давние сессии с личным психиатром Чимина в очередной раз возвращаются воспоминаниями. Тот всегда советовал верить Чимину, соглашаться с ним и на фоне этого со здравым рассудком уводить его от селфхарма. Дарить время и внимание. Две составляющие. Юнги променял обе на работу. — Что они тебе сказали? — он задает вопрос совсем тихо, стараясь не нарушать хлипкое спокойствие. — Сказали, что я выпил слишком много таблеток, — Чимин обвивает руками шею Юнги и вжимается влажным носом в его ключицы, удобно устраиваясь в вырезе черной футболки. — Но мне было больно. Что еще мне делать, кроме таблеток? — Тише, ш-ш, — он опускает широкую ладонь на его затылок и принимается мягко поглаживать, прикрывая глаза. — Давай просто отпустим это, — он чувствует, как Чимин успокаивается, приближаясь к финалу многодневной тревоги и неконтролируемых действий. — Хочешь покурить? Это предложение выбивается из общей картины их жизни и их привычного течения любимых занятий и увлечений. И это триггер. Крючок, за который Юнги должен дернуть в самом конце, когда Чимин уже готов прийти в себя. Тот долго не отвечает. Крепче вжимается в грудь Юнги, потирается носом о его шею, задевает мочку уха и оставляет на ней влажный след. А потом выдыхает тихое: — Нет. Это хорошо. Очень хорошо. Если бы он согласился, это стало бы знаком того, что до конца еще далеко. Потому как, хоть в этом состоянии Чимин и фокусируется на каком-то одном заболевании, которое приписывает себе, желание в целом вредить своему здоровью горит над его головой красной лампочкой. И вот теперь она гаснет. — Ты молодец, — Юнги обхватывает его щеки крепкими ладонями и отнимает его от своей шеи, заставляя посмотреть в глаза. Чимин напуган. Но не так сильно, как прежде. Скорее взволнован осознанием. — Черт, — его голос ослабленно дрожит. — Блять, это опять… — Не фокусируйся, не надо, — Юнги прижимается губами к его влажному лбу, убирает запутанную челку, стараясь не лишать его прикосновений. — Всё нормально. — Я выпил три блистера, — признание звучит крайне расстроенно. Он никогда не сделал бы этого, будь он в своём привычном, спокойном состоянии. И он всё еще боится осуждения, потому сразу же добавляет: — Юнги, я не знаю, зачем… — и заглядывает в глаза так чисто и искренне. ­– Тебя долго не было, я не знаю… Я сбросил девять килограмм, и сердце бьется просто безумно. Я испугался. — Я знаю, — Юнги басит, аккуратно подталкивая его в сторону гостиной. — Знаю. Ты признаешь это. Ты понимаешь, это уже хорошо. На какое-то время они замолкают. Чимин упирается бедрами в мягкую спинку дивана, а Юнги ставит свои ноги по обеим сторонам от его и принимается бережно касаться. Ласково. Поправляет торчащие пряди волос, обводит большим пальцем контур искусанных, алых губ. — Прости, — шепчет Чимин. Он медленно приходит в себя. И Юнги думает, что удачная сдача проекта, в который он вложил тонну своих сил, и вот это приходящее в норму состояние Чимина стоят на абсолютно противоположных полюсах. Никакой успех на работе не обрадовал бы его хотя бы близко так, как небольшая улыбка на губах Чимина. — Не надо, — Юнги крутит головой, усмехаясь. — Ты хорошо показал, на какое дерьмо я трачу наше время, — он оставляет невесомый поцелуй на губах Чимина, но быстро понимает, что хочет больше, и полноценно втягивает нижнюю, издавая грудной стон. Мягкий, трепетный Чимин, как и всегда, сводит его с ума. — Ты в одной кофте? — он отрывается, чтобы задать вопрос, но продолжает разделять их дыхание на двоих. — Мне жарко, — Чимин морщит нос. Он всё еще горячий. Влажный от того, как активно его тело пытается избавиться от ненужных ему лекарств. — Ты выкинул таблетки? Тебе жарко от них, ты похудел от них, и сердце торопится тоже от них. — Не выкинул, — Чимин виновато крутит головой, опуская поплывший взгляд на губы Юнги. Хочет нежности. Ласки. — Покажешь, где они? — а Юнги хочет закрыть этот вопрос. И тот кивает. Несколько раз, быстро-быстро. Они проходят почти по всему дому. Через четыре места, которые маниакальный взрыв Чимина тщательно выбрал для сокрытия своего плана. С каждым разом эти места становятся всё изощреннее. Дальний угол в шкафу или шкатулка с украшениями кажутся ему слишком простыми. И блистеры находятся где-то, вроде закрытого плинтусом пространства под ванной и металлической решетки на задней стенке холодильника. Юнги даже хочет похвалить его за изобретательность, но быстро понимает, что это совсем не к месту. И понимает кое-что еще. То самое «не так», наконец, отступает. И пока Чимин с грустными глазами завязывает мусорный пакет с выброшенными туда таблетками, Юнги срывается и настигает его со спины, обхватывая за талию и прижимая к своей груди так отчаянно сильно, что можно задохнуться. Самый рискованный приступ синдрома, с которым Чимину приходится жить, подходит к концу.

***

Юнги всегда сдерживает свои обещания. Данные Чимину и данные самому себе. Они уезжают не сразу после проекта, который Юнги всё-таки с большим опозданием, но сдает. Проходит несколько недель, прежде чем им удается добраться до океана и снять номер в одной из их любимых гостиниц. Но, так или иначе, время, потраченное на восстановление Чимина после принятия ненужных лекарств, они тоже проводят вместе. Юнги поддерживает его и помогает снова не сойти с правильного пути. После всего этого отпуск кажется подарком, который они оба заслужили. На экране телефона мерцает настырный «понедельник», но это уже не вызывает никаких эмоций. Юнги переодевается в легкую, безразмерную рубашку и шорты и пытается не подвисать на Чимине. Он видит его через панорамное окно, разделяющее собой просторный номер и открытый балкон с видом на крупные океанские волны. На нем стоит два плетеных кресла, и на одном из них Чимин размещается так, как ему удобно, уперевшись голыми ногами в журнальный столик, скатившись ниже по спинке кресла и держа в руках книгу. День совсем не солнечный, но температура на улице достаточная для того, чтобы чаще раздеваться, чем одеваться. И Чимин, действительно, почти раздет. Его тело прикрывает одна только просторная светлая футболка, и не обращать внимание на его возвращающиеся к своему привычному состоянию бедра равносильно жестокой битве с самим собой. Юнги даже не пытается. Просто смотрит, улыбается и, подхватив бутылку вина и два фужера с небольшого столика под телевизором, тоже выходит на балкон. — Что читаешь? — Чимин коротко дергается, явно не ожидая увидеть его здесь. А когда замечает вино, то мило расширяет глаза. — Ты хочешь выпить? Сейчас? — книжка мгновенно оказывается закрытой, не вызывая больше ни капли интереса. И Юнги знает, почему Чимин так удивлен. Просто хочет еще немного потянуть время. Ради развлечения. — Ты против? — он ухмыляется, опускаясь на соседнее кресло. Теплый, мягкий ветер с океана разносит его темные волосы в стороны. — Нет, просто… — его плечи слегка приподнимаются, и он поджимает губы в поисках правильного вопроса. Юнги хочется еще немного помучить его. Правда хочется, но он так слаб перед этой потерянной мордочкой. Особенно, когда Чимин бубнит под нос совсем тихое: «Сегодня же понедельник». — Мне не надо работать, — и сначала Юнги ставит его перед фактом. И только потом объясняет: — Помнишь, я ездил в офис на прошлой неделе? — Чимин кивает, сужая острый взгляд. Догадывается. — Я уволился. Забрал последний проект под своё авторство и уволился. Юнги улыбается. Не может не делать этого, когда глаза Чимина снова расширяются, а губы приоткрываются в желании сказать очень много всего сразу и одновременно. — Ты серьезно? — но он всё еще не доверяет. — Да, Чим-м, — Юнги почти смеется. — Так ты будешь вино? Он делает вид, что это совсем не большая новость. Что он не планировал это несколько недель к ряду и не обдумывал, чем будет заниматься после увольнения. А Чимин волнуется. В хорошем смысле. Дергается в кресле, перемещаясь в нормальное положение, тянется к Юнги, чтобы оставить быстрый поцелуй на его щеке, смотрит на океан, а потом на свои схватившиеся за подол футболки пальцы, поднимается с места на секунду, а потом снова садится. И Юнги уже хочет добавить что-то еще, прежде чем слышит: — Полные, — почти приказ. Он поднимает взгляд на Чимина и видит, как деловито тот командует. — Наливай полные! Всё. Сдерживаться больше невозможно. Он смеется. Вино оказывается брошенным на журнальном столике, а Юнги хватает Чимина за запястье и тянет на себя, заставляя переместиться на свои колени. Вес его тела кажется таким родным, что он ворует поцелуй почти тут же. Сначала короткий, потом более глубокий и влажный, а потом Чимин срывается и наваливается на него почти всем своим весом, начиная оставлять свои губы на каждом сантиметре его лица. — Я так рад, — он взбудоражено вскрикивает, а потом снова целует. — Я тоже, — Юнги выдыхает, обхватывая его за талию и притягивая еще ближе к себе. Океан шумит на фоне, и этот звук попадает в один из тех, которые становятся глубоко связаны с моментом и эмоциями. И, кажется, что теперь всё правильно. Кажется, что две составляющие, — время и внимание, — теперь в бесконечном течении никогда не исчерпают себя.