Несвоевременные чувства

Honestly

Честно говоря,

I thought I was fully prepared for

Я думал, что полностью готов к

The threshold in store

Рубежу в будущем.

Stay your pretty eyes on course

Не сбивайся своими красивыми глазами с курса.

I guess I never really faced my fears before

Думаю, я никогда раньше не сталкивался со своими страхами,

So stay with me because

Останься же со мной, потому что

My body's on the line now

Мое тело сейчас на границе.

Pull the blanket tight now

Укутай меня поплотнее.

I can feel the light shine on my face

Я чувствую, как свет играет на моем лице.

Did I disappoint you?

Я тебя разочаровал?

twenty one pilots -The Line

      

***

      Сугуру нервно перебирает в руках край черного халата. Волосы, заблаговременно расчесанные Мимико, шелком струятся по темному облачению. Его взгляд ничего не выражает, но это ложь. Думать о пустоте, как о форме, значительно проще и приятнее, чем думать о нелепости чувств, обычно наполняющих предвкушающее сердце.       Ведь сегодня вторник.       Должен прийти Он.       Он приходит после десяти утра со стаканчиком черного кофе для Гето и упаковкой моти для себя.       Рутина.       Сугуру вновь думает о том, как сложно будет отыгрывать роль равнодушной куклы, но у него нет иной возможности. Он сам избрал этот путь.       Путь, в котором жизнь Годжо Сатору — параллельная прямая жизни Гето Сугуру.       Иногда делать это легче, особенно в те дни, когда они лишь механически сношаются. Но иногда…       В те же дни, когда оставшуюся часть суток он проводит в обществе дочерей, его посещает блаженное спокойствие.       Как клин клином вышибают, так и любовь любов… Неважно.       Сегодня он вообще проснулся в самом несносном расположении духа. И этот пошлый халат, как красная тряпка, будто кричит — сегодня его снимут, чтобы взять тело под ним, как вещь.       И несуразные волосы, отросшие ниже лопаток. Такие же пошлые.       Сугуру чувствует себя дешевкой. Девкой на выданье.       Хоть Сатору ни разу не вёл себя низко, ни взглядом, ни словом не оскорблял, не опошлял. Наоборот, говорил вещи, которые, как казалось Гето, он не заслуживает.       Годжо Сатору возводил Гето Сугуру в ранг равных себе — богоподобных существ. Черноволосому же это казалось абсурдом.       Он — клякса, глупо оставленная на разлинованном белоснежном листе жизни Годжо Сатору.       Гето Сугуру — и клякса и бесконечная череда параллельных линий на листе жизни Годжо Сатору.       И его тошнило от этого.       Эти мысли были омерзительнее каждого проклятья, проглоченного когда-либо.        — Сугуру?       Гето оборачивается, видя голову Годжо, высунувшуюся из-за двери.        — Здравствуй, Сатору.       Беловолосый лишь мягко фыркает, проходя в глубь комнаты. В помещении прохладно и темно, потому что за окном по-осеннему пасмурно и серо. Лёгкий запах зеленого чая и сандала привычно пропитал бамбуковую мебель и татами.       После их близости колени Гето всегда ненавязчиво пахнут тем самым сандалом.        — Кофе?       Годжо протягивает стаканчик, заполняя пространство Сугуру резким запахом терпкого напитка.        — С корицей?        — Люблю вкус твоих губ после корицы.       Гето знает, каков вкус собственных губ обычно — тряпка, пропитанная рвотой. Но Сатору деликатен, как всегда. Он не осторожничает, просто его тон всегда мягок, когда дело касается Сугуру.       В его мыслях даже намека на жестокость нет, когда это мысли о лучшем друге.       Гето спешно отпивает напиток, обжигая тонкие губы. Весь его вид выдает звенящую нервозность. Но светловолосый его не трогает, просто смотрит сверху вниз. Чувствует вибрацию души Сугуру сквозь бинты на глазах.       Сатору вообще не нужны никакие органы чувств, кроме осязания, чтобы быть с Сугуру. Трогать его, мять, облизывать, гладить, щипать, шлепать и далее по списку. Он согласен возложить каждый из шести глаз на собственный алтарь, возведенный в честь его персонального божества. Только возможность осязать оставьте. Будьте так добры.       Гето делает ровно пять глотков, прежде чем отставляет стаканчик в сторону.       С него хватит.       Он встаёт, вынуждая Годжо слегка отклониться назад, но ни шагу не ступить. Стоять впритык, так, чтобы уши Сугуру обдало тёплом трепетного стыда.       Никто из них не знает, когда именно близость стала такой сложной. До «того самого дня» никто из них не церемонился, просто жадно брал то, что хотел. И они были этим удовлетворены.       Очевидно, на первых порах, брал всегда Сугуру. Ему нравился вид распаленного тела и розовых щек возлюбленного. Его заводила нерешительность и нервозность, охватывавшая Сатору все те разы, когда они занимались любовью. Гето был напорист, близость с ним напоминала лепку из глины, где в качестве прохладного вязкого материала была горячая, почти пластилиновая, кожа Сатору. Сугуру всегда мял его своими большими ладонями и грубыми пальцами, желая найти каждую из чувствительных точек.       Казалось, у Годжо все тело — одна сплошная эрогенная зона.       Гето знал наверняка, как нужно покрутить розовые соски, чтобы Сатору начал тихо стонать. Знал также, где следует грубо надавить, чтобы Сатору вскрикнул в неожиданном порыве удовольствия.       Но самой большей очевидностью были ноги Годжо. Сугуру был почти зависим от вида ног любовника на своих плечах. Они редко трахались со спины, если снизу был Сатору, просто потому, что это было бы верхом глупости, несмотря на всю привлекательность поясницы и линии плеч парня.       Со спины любил брать сам Сатору. От одного взгляда на влажные переплетения сумасшедше крепких мышц Гето, он был готов кончить неприлично быстро. Годжо всегда, прежде чем закончить, потирался лбом о соленую спину напротив, облизывая языком разлет лопаток, острую круговерть позвонков.       Сатору-юноша трахал нервно и порывисто, вечно боясь чего-то не успеть. И Сугуру был благодарен, что тот все-таки вырос, набрался выдержки и имел Гето так, как ни одна из прежних версий Годжо не смогла бы.       Черноволосого временами одолевала ядовитая ревность от мысли, что Сатору мог быть с тем, кто обучил его мастерству секса. Только это было глупостью. Пусть Годжо и не соблюдал целибат все то время, что они были порознь, но каждый из любовников и любовниц, был для него не более чем приятным времяпрепровождением. Благо что повязку носил, можно было не привирать, почему, кончая, он плотно закрывает веки, отворачиваясь от лица новоиспеченной пассии.       Сатору не скрывал своих связей, так или иначе, они с Гето ничего друг другу не обещали, но и лишний раз не заикался.       Не хорошо злить того, кто может без зазрения совести убить любого, вставшего у него на пути.       Потому Годжо и не провоцировал.       В конце концов, они были взаимно зависимы друг от друга, и ревности здесь не было место.        — Скучал?        — Какая глупость.       Оскал Сугуру не успел расплыться по лицу, как губы Сатору накрыли чужие, слегка мазнув по зубам. Напористый язык резко вторгнулся в рот Гето, вынуждая сдаться. Руки Годжо накрыли крепкую шею мужчины, сжимая и разжимая захват. Тонкие пальцы его резко цеплялись за распаленную кожу, оставляя красные следы.       Сугуру сдался, слегка опадая в чужих руках. Его ладони больно сжимали бока, пока вкус языка Сатору приторно перебивал симбиоз той мерзости, что навсегда въелась в рот черноволосого. Если бы у Гето была возможность каждый раз после поглощения проклятья целовать Сатору, это было бы…       Уже невозможно.       Сугуру резко отстраняется, разрывая тягучий поцелуй под пошленький аккомпанемент.        — Хочу тебя.        — Как?        — Хочешь быть снизу?        — Чего хочешь ты?        — Тебя, — с напускной отстраненностью, скрывающей стыд, отвечает Сугуру, — внутри.        — С каких пор ты стал таким робким? — Спрашивает Сатору, любовно обводя брови Гето, контур его раскрасневшихся губ, касаясь кончика острого носа.        — Не говори глупостей.       Годжо на это сахарно улыбается, попутно стягивая с себя белую рубашку. Сугуру правда не знает, когда стал так жалко млеть перед телом любовника. Не то дело в раздавшихся вширь мышцах, не то в почти рыцарской браваде Сатору, которую он каждый раз демонстрировал перед Сугуру.       Но Сугуру не нуждается в защите. Он не слабый, даже не трус. Иначе не смог бы возглавить культ, будучи семнадцатилетним парнем.       Но в руках, что знаешь наизусть, хочется потеряться. Не то, чтобы стать слабым, просто перестать быть сильным. А это разные вещи.       И Сугуру перестает быть сильным каждый раз, когда Годжо его нежит.       И хотя ласки Сатору все еще похожи на подростковый лепет, нажим, интонация и смыслы, которые он вкладывает в каждое движение, вызывают у черноволосого нездоровое возбуждение.       Его впервые желает мужчина. Не мальчик, не юноша, а мужчина. И это сводит Сугуру с ума.       Гето и Годжо позволяют себе вытворять это только по одной причине — они по-прежнему сильнейшие, и ни один из старейшин не сможет противостоять той связи, что возросла стократ, связав непоколебимый объект с непреодолимой силой намертво.       После «тех самых событий» эта форма близости и вовсе оказалась единственной доступной.       Сугуру стал закрыт для Сатору настолько, что тому было лишний раз трудно даже в глаза смотреть другу, если свои собственные не скрывала повязка. Возможно потому, что боялся взглянуть, как иронично, правде в глаза, а быть может потому, что давно все понял.       Сугуру не был коренным образом неправ в своих доводах. Его ошибкой была высшая форма жестокости, определившая дальнейший вектор развития его личности и их отношений.       Сатору, в свою очередь, жестокость не выносил. И вовсе не потому, что невинен, а потому, что убийства — грязь. Кровь, слёзы, слюни, прочие жидкости, сопровождавшие этот процесс, вызывали отторжение. И хотя его способностей должно было быть достаточно для «чистого» убийства, например, просто испепеления, Годжо было проще не убивать, чем убивать.       Вот и все.       Сугуру был не брезглив. Во всем. И там, где Сатору когда-то получал от этого удовольствие, сейчас подгнивала лёгкая форма неприязни. Не к самому Сугуру, а все к тем же методам. Обидно, что столь важное качество было применено к столь отвратительному действию.       Но Сатору не осуждал. Ему было достаточно того, что Сугуру, однажды согласившись на «совместное времяпрепровождение», был рядом. Они не разговаривали о всех тех вещах, которые были вынуждены делать.       Первые разы они почти молчали. Годжо — потому что не хотел сболтнуть лишнего, Гето — потому что сказать ему, по существу, было нечего.       Даже не так. Дело не в том, что в его голове было пусто, когда тема касалась Сатору. Просто внутренности сжимало такое нечеловеческое количество сожалений, что, если бы Сугуру был обезьяной, давно бы наплодил самых страшных разноуровневых проклятий. Оттого он предпочитал молчание.       Убеждение в том, что они с Сатору по разные стороны баррикад, настолько отравила сознание Гето, что он не особо вдавался в подробности своих нынешних чувств к тому. Ведь это было неправильно. Ведь Гето проделал весь этот путь только ради бывшего лучшего друга.       Недуматьнедуматьнедумать       Потому на первых порах это был просто секс. Не лишенный чувств, несомненно, но все-таки просто секс.       Об их сложившихся отношениях Сугуру не сожалел. Сожаление и скорбь он всецело доверил Сатору. Знал, что тот справится с задачей лучше всех.       Лучше Сатору никто не умел скорбеть. Делал он это про себя, умело играя с масками, периодически меняющимися на лице. Сугуру так не мог. Его взгляд выдавал все, что творилось в голове. А у Сатору было преимущество — глаза он свои никогда не показывал.       Особенно после «того самого дня».       Многие говорили о феноменально равнодушном выражении лица Сугуру. И о его ужасающей улыбке, разумеется. Но это отнюдь не значило, что он играл роль. Он не играл, а лишь мастерски избегал навязчивых мыслей.       Все просто — ни о чем не думаешь = ничего твоё лицо не выражает.       Скорбь он отдал на откуп Сатору просто оттого, что тому полезно страдать. Именно страдания, по мнению Сугуру, подталкивали Сатору к совершенствованию. Случай с Рико Аманай — тому пример.       Было это мнение истинно верным или же нет, Гето не волновало, ведь, будь это так, вряд ли он отделался бы муками совести от мысли о горькой боли лучшего друга. Ведь это он был тем, кто нанес Сатору самую глубокую рану.       Впрочем, Сатору был, что называется, крепким орешком. Свои страдания он переживал исключительно не так, как то представлял Сугуру. Это была забавная смесь напускного равнодушия, абсурдно легкого понимания бытия вещей и глубочайшей формы боли.       Будто подгнившие яблоки, сладкие, крахмалистые, но валяющиеся пахнущей массой на перепачканной брусчатке.       Да, Сугуру знал как никто другой, каково было Сатору.       Ему не было жаль.       Он об этом не думал.       

***

       — Ты не голоден?        — Ты о метафорическом голоде или же…?        — По-человечески, Сугуру.        — Немного.        — Я закажу лапшу.       Гето махнул в согласии рукой. Физический голод он не испытывал уже несколько лет. В какой-то момент даже вкус проклятий стал напоминать нечто приятное.       Быть может, то была ностальгия.       Сугуру не заметил, как мерзость послевкусия стала ассоциироваться с чувством власти. Видно, дело было в том, какие именно проклятия он поглощал. Чем страшнее проклятие — тем приятнее.       Чем страшнее проклятие, тем больше обезьян умрет.       От нездоровых мыслей отвлекли чужие руки, невесомо поглаживающие распущенные по спине волосы. Сатору почти по-детски благоговел перед волосами Сугуру.       Сатору всем телом трепетал от одного вида молодого мужчины. Когда носа касался ненавязчивый запах зеленого чая со специфичным ароматом кожи любовника, Годжо хотелось задерживать дыхание, да так, чтобы больше никогда не выдыхать.       Сугуру это смешило, но полоскать волосы чайным отваром он не перестал.        — Ты красивый.       Гето фыркнул на фразу, сказанную с томным придыханием.        — Как всегда.        — Как всегда.       Сугуру обернулся со спины, вперяя взгляд в глаза Сатору. Те были передернуты сладострастной леностной пеленой, которая накатывала после особо острой близости.       Но рот тот не затыкал даже после эйфории.       Гето временами раздражала эта черта любовника. В обычной жизни он был рад слушать Годжо, но только не после секса. Черноволосый правда пытался переучить Сатору, но то были бесполезные потуги.       До «того самого дня» он затыкал голубоглазого поцелуем.       Сейчас же просто тишиной в ответ на нескончаемый поток слов.        — Не смотри так.        — Как?        — Равнодушно.        — Это не равнодушие, Сатору.        — А что?        — Не знаю. Не хочу об этом думать.        — Хочешь, чтоб я ушел?        — Ничего не хочу.       Годжо устало выдыхает, поднимаясь с постели. Три коротких стука от курьера вынудили его оторваться от созерцания прохладного бледного лица друга. Гето из прошлого, помнится, имел сочный смуглый цвет кожи, сейчас только бледная желть. Не нездоровая, лишь тусклая и прозрачная.        — Сугуру?        — М?       Он сидит на кровати, глядя в одну точку. Жилистые руки крепкими пальцами перебирают в задумчивости концы волос.        — Ты хочешь и дальше видеться? — Какая глупая надежда сквозит в каждом слове.        — Сатору, я же сказал, я…        — Перефразирую. — Упрямо ответил светловолосый. — Стоит ли мне и дальше приходить?       Сугуру отрывает взгляд от бамбуковых стоек, переводя его на Годжо. Ему бы слащаво соврать, чтоб бывший лучший друг поверил, потому что совсем не хочется снова чувствовать себя брошенным, как несколько лет назад. Не хочется заново испытывать боль от несправедливого отношения, от холода и отчужденности, но и сил выносить эти фасадные отношения — тоже нет.       Гето соврал, если бы сказал, что не любит. Если бы сказал, что не ждёт встречи с трепетным замиранием всех подпорченных внутренностей.       Но и честность — не его конек, говоря откровенно.       Он врал слишком долго.       Говорить правду — это навык, который Гето подрастерял.        — Сатору, мы взрослые люди и вольны сами принимать решения. Кто я такой, чтобы указывать тебе, как поступить?        — Я просто хочу знать.        — Хочешь знать, важен ли ты мне настолько, чтобы я ждал встреч с тобой? Да, важен. Да, я жду. Но просить об этом не стану.        — Ты всегда все усложняешь.        — А ты сводишь к «дважды два». Это глупо.        — Не моя вина, что любовь проста, как «дважды два».        — Твоя любовь.        — А твоя? Какая она?       Гето натужно сглатывает вязку слюну, ощущая её гнилостный привкус недавно поглощенного проклятия. И совсем немного клубники, потому что блеск с губ Сатору нелепо перемазал губы Гето.        — Ты отверг её.        — Если твоя любовь стоит жизней стольких людей, то правда ли это любовь? Я наивно полагал, что любовь созидательна.        — Но только не моя, как видишь.        — Почему? Я не просил об этом.        — Это не для тебя. Лишь для меня. Это я люблю Годжо Сатору. Люблю так, как могу. Умею.        — Но любовь, — рвано выдыхая, сказал светловолосый, — она же для двоих. Она не о тебе. Она о нас.        — Любовь эгоистична.        — Не моя.        — Да, не твоя, — Сугуру печально усмехнулся, запахивая полы черного халата.        — Мне лучше уйти.        — Как пожелаешь.        — Не забудь поесть.       Он уходит снова, оставляя после себя мерзкое послевкусие ненужности.       Это идиотизм, ведь Гето сам отвергает Годжо, но…       Иногда принципы довлеют над чувствами. И тогда этим самым чувствам приходится заткнуться.       Ведь принципы — все, что осталось у Гето Сугуру.