Солнце его глаз

Мне нравится, что Вы больны не мной,

Мне нравится, что я больна не Вами,

Что никогда тяжёлый шар земной

Не уплывёт под нашими ногами.

Мне нравится, что можно быть смешной —

Распущенной — и не играть словами,

И не краснеть удушливой волной,

Слегка соприкоснувшись рукавами...

1915 г., М. Цветаева

      Скользкую, вязкую составляющую крошечной комнаты (точнее даже — воздуха внутри неё) можно было прощупать пальцами, которыми она набрала случайно и нет появившийся в её записной книжке — электронной, само собой — номер телефона. Одного парня, который сейчас должен взять трубку на том конце. Иначе — всё напрасно.       Нервное напряжение сковывает и не даёт нормально формулировать возникающие с завидной — но не сейчас — быстротой мысли, ударяющиеся о черепную коробку, останавливая от спокойного созерцания той точки вдалеке, на горизонте, стоя на балконе.       Изрядно продрогшей, замерзая с каждой секундой, несмотря на летний сезон.       Дальнейшее течение разговора — если он, конечно, ответит — никак нельзя было предсказать. И дрожь — не то от холода, не то от волнения — дополнительно не давала сосредоточиться на том, ради чего она звонила, и что хотела бы сказать в этот вечер.       Пустой и ничем не примечательный в своём основании. Без этого голоса со смешинкой, попавшей туда, видимо, с молоком матери или при рождении.       Сигарета оказалась зажата между указательным и средним пальцем быстрее, чем она успела это понять и связать своё образовавшееся пристрастие с ним — раньше она курила только электронные, уничтожая свои лёгкие ничем иным, как именно этим способом.       Зажигалка, поднесённая в то время, как телефон находился в режиме ожидания, лёжа на балконных перилах, легко воспламенилась, и стало легче дышать, когда внутри всё привычно наполнилось растекающимся и приносящим неизгладимое удовольствие своим присутствием в органах ядом. Парадокс.       Гудок — противный, навязчивый, действующий на её самочувствие и ощущение в данную минуту ещё сильнее, чем холод и озноб, появляющийся вследствие него — прерывается, наконец, на ответ. Которого она так долго ждала.       Возможно — не эти полчаса, в течение которых собиралась с силами позвонить, и не эти решительные и решающие двадцать секунд нахождения тет-а-тет с надеждой и успевшим проглянуть, некоторым разочарованием.       Возможно — иной срок, заложенный и продиктованный самой жизнью.       И тем, что она давно не принадлежала тому, кому хотелось бы принадлежать, до одури желая ощущать душевную и иную близость.       Лишь жалкому подобию жизни, как у всех.       Она давно не принадлежала тому, кто разжёг бы в ней искренний интерес продолжать что-то делать и жить одним своим существованием. Яркой личностью, затмевающей всё вокруг и вся.       Таким был именно он.       Стал её личной болью и смятением. Вызовом самой себе — вновь начать стремиться куда-то, где она была прежде сильна и где могла заряжать своим позитивом окружающих. Не видя преград на жизненном пути.       Пока ей не встретился он, она не помнила про это и уже успела погрязнуть в неверии в себя окончательно.       Но он — совершенно внезапно — вернул ей её «корни»: вывел из привычной зоны комфорта. На этот балкон.       Который можно было смело назвать олицетворением неуюта и перерождения вкупе. — Привет, — «ничего, что я тебя набрала?», — я могу тебя набрать? — странно для себя она задаёт этот вопрос, который не «вертелся» у неё на языке походу всего этого обдумывания. Но задаёт, ибо понимает, что она — случайный гость в его жизни, и он может быть не рад её слышать и вовсе не желать этого, несмотря на их предысторию: перед этими гудками.       Она чувствовала, что это — шаг в пропасть, но, почему-то, шагнула. — Разумеется. Ты же уже набрала. — раздаётся на том конце трубки милый, улыбающийся голос (она почувствовала, несмотря на расстояние) и то, что за ним скрывается.       Вернее, не скрывается, а, наоборот — открыто себя демонстрирует.       Это такой человек. У него всё на поверхности лежит. Он никогда не станет притворяться, говорить то, что не думает, и Алёна в нём это любит.       Очень любит. Правда. Всецело. Безгранично.       Ей этого не хватало. Вот уже который год. Разговора по душам — открыто, как есть.       Алёна неловко улыбнулась. Было странно звонить ему вот так, разговаривать о чём-то, о чём — она сама ещё не представляла. — Как ты? — странный вопрос, заданный для проформы. Наверное, чтобы заполнить нелепую пустоту. — Да нормально. Сижу, чай пью. — У себя? — Да. Если хочешь — приезжай. Те. — добавил он запоздало, но понял, какую чушь только что сказал.       И сам тихо усмехнулся. Что тоже не укрылось от неё.       Позвал девушку, состоящую в отношениях, на чай.       С другой стороны, она часто сама рассказывала ему — или не рассказывала, а непрозрачно намекала, — что у неё не всё так хорошо в личной жизни, как хотелось бы.       Но потом добавил, чтобы она не забыла прихватить с собой своего недо-мужика. Исправился. — Смешно. — озвучила она вслух, почему-то думая, что он кивнул с ней в унисон, понимая и разделяя её чувства и сложившуюся неловкость. Но ей было не смешно. — Знаешь, что-то нет настроения. — Нет, конечно, если хочешь одна. То есть... Слушай, давно хотел у тебя спросить. Если это, конечно, не секрет. — она молчала.       Она знала, что он сейчас спросит. И, поэтому, всё было слишком очевидно. Банально. И просто.       И невыносимо. И сложно. И хреново.       А всё потому, что однажды она позволила себе так безрассудно сделать шаг в сторону его улыбки и кудрей, переливающихся чудеснейшим светом на солнце. Шаг за пределы разделяющей их, условной рампы.       И теперь не знала, чем ей это грозит. — Да?

* * *

      Театр всегда манил её и привлекал своей многослойностью.       Там, в стенах театра, всё казалось простым и одновременно — сложным.       Простым — потому, что она убегала туда от своей повседневной жизни, от суеты и спешки, трудностей в отношениях (о которых позже ещё будет идти речь) и, в какой-то степени, от самой себя.       В театре всё — праздничное, нарядное. Исключительно яркое и — ни в коем случае — не похожее на изрядную повседневность.       Конечно, если бывать здесь часто, наверное, успевают примелькаться даже любимые, именитые артисты (но только не ей!), и вся атмосфера, и этот запах, ударяющий в нос ещё с гардероба («театр начинается с вешалки»), — всё станет чем-то рядовым и не примечательным.       Но, если посещать его с умеренной частотой, как делала она, — всё оставалось на своих прежних местах и радовало возможностью сбежать от чего-то, что так опостылело, в мир, который кружит голову и не оставляет шансов не быть захваченной им.       А сложным — потому, что... Впрочем, обо всём — по порядку.

* * *

      Так уж случилось, по счастливой — в первую очередь, для неё — случайности, что её муж, а, вернее — гражданский муж, не по велению сердца и не по долгу службы, а по судьбе был знаком с театральном миром, что называется, «изнутри», потому, что имел дружбу с несколькими представителями молодого актёрского поколения.       И имел «доступ к телам» известных в тех или иных кругах актёров, молодых — и не только.       Будучи когда-то представленным некоторым из них через общих друзей, он был редким — театральное искусство мало его интересовало, как ни парадоксально — гостем театральных «посиделок» и встреч в гримёрке до и после спектаклей, под весёлые и оживлённые обсуждения чего-либо. Так или иначе, был приближен к театральному закулисью.       Но больше его увлечена такого рода времяпрепровождением с тех пор, как они стали иногда посещать премьеры его друзей, была Алёна.       Она бредила театром едва ли не с детства. Он — и иже с ним — привлекал её с малых лет.       Этот пленительный островок свободы от рамок, границ; загадочные личности в образах, снующие туда-сюда по сцене, примеряющие на себя вуаль актёрской выдумки; некая загадка театра, сочетающего в себе уникальность — то, чего нет в окружающей действительности, и, вместе с тем, какие-то её черты.       Утрированные или, напротив — преуменьшенные.       Было в этом что-то, не разгаданное ей самой до сих пор.       Она не мечтала стать актрисой. Нет. Она стала дизайнером, как и хотела. И вполне успешным.       Но театр давал ей неизменное вдохновение для творчества и живительные силы, которые она получала, переступая порог того или иного — камерного или величественного — здания.       Она не знала, к числу каких зрителей себя относит: к числу тех, кто приходил, чтобы разглядеть и проследить во всём отражение нас же самих, нашей жизни, с возведёнными в гиперболу чертами характера человеческого — с уклоном в положительную или отрицательную сторону, на проблемы человеческого бытия, переведённые на манер постановки, но решительно диктующей нам злобу дня... или тех, кто приходил восхититься игрой актёров, потрясающей и бесподобной, их мимикой в первых рядах, костюмами, погружением в среду, музыкальной или танцевальной составляющей, если таковая имелась.       Развернувшимся на сцене завораживающим действом.       Реальность, переданная глазами постановщиков и стараниями актёров, ставшая новой правдой, не могла не впечатлять.       Но для неё смысл во всём этом был куда прозаичнее. Весьма прост.       Театр — это всегда повод влюбиться.       В очаровательные ямочки актёра и в его улыбку.       В декорации, которые создавались с целью полного погружения в материал — многочисленно расположенные на сцене. Или минималистичные — для обозначения лишь сути.       Это была отличная возможность вернуться к забытым, но вечным произведениям искусства, поставленным на новый лад и пропитанным новым взглядом, или, наоборот — узнать о творениях новых авторов, очевидно талантливых или только ищущих себя и пробующих на этом сложном пути.       Здесь, в обители богемы, открыть для себя новых режиссёров, которые поставили то или иное чудо.       Людей, которые своим видением происходящего в ограниченном пространстве маленькой — или сравнительно небольшой — сцены могли воссоздать нечто по-настоящему завораживающее: от первой и до последней минуты пребывания в зрительном зале.       Всколыхнувшее всё внутри неё и завладевающее её мыслями, разумом и сердцем ещё на какое-то время.       «Праздничная» вылазка — это всегда повод надеть красивое платье, сделать макияж (хоть и сама она не очень-то любила это делать, и красилась редко и максимально «естественно») и уложить по-особому волосы.       Разумеется, не в этом заключалась основная прелесть посещения театральных постановок.       А в том, чтобы быть причастной к этим нарядным людям, которые пришли сюда вместе с ней: получить ответы на свои вопросы или — как она — впечатления.       Которые будут согревать и давать «подпитку» в череде текущих, вялых и в чём-то — унылых, особенно в условиях царящей непогоды, будней.       Её муж, напротив — относился к процессу поглощения театрального искусства как к нечто рядовому, даже, она бы сказала, заурядному.       И вовсе, наверное, мог вместе с ней не участвовать во всём: в походах на премьеры, в ознакомлении с театральным репертуаром в желании «выцепить» новинку, в целом — в увлечении данной культурой.       Особенно учитывая то, как в последнее время складывалось их общение. Или практически полное его отсутствие, исключая бытовые вопросы. Чему она с каждым днём всё больше ужасалась. Мысленно, внутри себя, разумеется.

* * *

      Приходя домой с работы, он лениво включал телевизор и оставлял её наедине со своими мыслями.       С чувствами, которые давно погрязли в рутине, за имением которой — на постоянной основе — было трудно определить, оставалась ли в ней ещё хоть капля чего-то положительного по отношению к её спутнику («какое громкое слово» — иной раз недовольно и пренебрежительно, не веря, что это происходит с ней, думала она) и какая-то надежда на совместное счастливое будущее.       Имея возможность работать из дома и пользуясь своим положением, лишь изредка выезжая обсудить детали с заказчиками, Алёна постепенно, всё явственнее ощущала, что оторвана от того, чему принадлежит всей своей душой и открытым нутром.       От живой, бурлящей, активной деятельности, работы вне стен дома (которые ей успели надоесть за полгода удалённого образа жизни, но отказываться от привилегий круглосуточно пребывать вне отрыва от своего удобного кресла, из которого она делала все проекты, тоже уже было сложно, в силу привычки — чтоб её).       Вдохновения, получаемого, как «заряд» мотивации, пусть и на любимую работу, и на скучное, приевшееся, в четырёх стенах (но вросшее в неё с корнями), проживание с парнем, всё больше не хватало.       Особенно — когда в окно в который раз за день (а, если за неделю считать, то вообще катастрофическое число получается) бил классический Питерский дождь, и единственным желанием на ближайшие часы было агрессивно захлопнуть крышку ноутбука и отправиться на поиски приключений. Её ждало раздосадывающее и поглощающее разочарование.       Человек, с которым всё было неплохо первые год или два — она уже точно не помнит, — сейчас уже совершенно не проявлял к ней никакого интереса.       Редкий секс — по обязанности, а не по нужде.       Разумеется, ей нужны были для удовлетворения её потребностей и ласки, и блуждающие по её телу в порыве страсти, резкие и, вместе с тем, заботливые, любимые руки.       Которые когда-то своими прикосновениями могли вызвать в ней бурные ощущения и «фейерверки» перед глазами, ведущие к неизбежной кульминации.       Но сейчас это просто были отработанные, механические действия, которые, в конце концов (и эмоции от которых), впоследствии, быстро забывались.       И повторять она не очень-то «горела» инициативой.       Чаще половой акт — иным словом она это обозначить не могла — был следствием скуки по прикосновениям, жаждой внимания и тёплого отношения из прошлого, актом ностальгии по тому, что раньше вызывало искры и табун мурашек (он мог завести её одним взглядом), а сейчас вызывало потерю интереса если не на стадии прелюдии, то на второй фрикции.       После этого становилось ещё более беспомощно ощущать свою покинутость и неуютное пребывание в стенах собственной квартиры и в своих же отношениях.       Которые давно было пора прекращать.       Если бы не пресловутая, знакомая если не каждой, то очень многим женщинам, жалость к себе. А не жалость к тому, что она проживает, будучи в союзе, делающим её несчастной, что встречалось, как ни крути, повсеместно.       Страх грядущего одиночества. Но пребывание за стенкой представителя сильного пола ещё не делало её не одинокой в данный момент времени.       Тому, чтобы положить конец затянувшейся и бессмысленной истории, в которой она погрязла, послужил один повод. Вернее, цепочка из них.       По крайней мере, если он не подтолкнул девушку к решительным действиям, то явно заставил задуматься, так ли всё, как ей нужно на самом деле.

* * *

      Александринский театр она любила как явление.       Быстрое, непокорное, как ветер.       Когда выпадала возможность приобрести заветный билетик или, когда давно интересующее (или сиюминутно ворвавшееся в её сознание мечтой о посещении) предстоящее театральное событие врывалось с наскока в её размерный ритм — в котором она плыла по течению, — она «расчехляла» свой и, отчасти, их бюджет и «бежала» в онлайн-кассу. Благо, сейчас была такая возможность.       Когда места доставались не в самой удачной — по расположению — части зала, она страшно расстраивалась.       Необходимость рассмотреть каждую чёрточку на лице заявленного артиста, положение его рук вблизи, услышать дыхание при возможности — всё это служило непременным атрибутом наблюдения и погружения в мастерство игры.       Но, иногда, когда цена «кусалась» или первые ряды в принципе не были доступны для покупки, уже приобретённые кем-то иным, — и балкон был за радость для частого гостя. Или, вернее сказать — постоянного жителя, приходящего сюда, как к себе домой, знающего все ракурсы и обзоры видимости как свои квадратные метры в двухкомнатной квартире.       Потому не столько была необходимость в том, чтобы «ловить» каждый выход в свет и, следовательно — бояться за то, что не получишь должных ощущений, сидя не на том месте, а, скорее, актуальна принципиальная позиция в том, чтобы смотреть с удовольствием, с полным «внедрением» в происходящее.       Так как получилось, что для неё это, в общем-то, приносило существенное — и едва ли не единственное — и искреннее удовольствие в жизни.       А для него это приносило, в первую очередь, какую-то необычную необходимость, следуя которой, он «вливался» в ряды почитателей.       Однако, мог бы ограничиться дружескими посиделками со своими товарищами из кино- и театральной среды и лишь изредка, опять-таки, по велению сердца и долгу совести, появляться у подмостков, дабы лицезреть очередной шедевр, в котором задействованы его знакомые или один из них.       Тихон Жизневский. Эта молодая, восходящая звезда большого кино только недавно «прорвалась» в руки режиссёров, имея возможность озарить своим сиянием большие — и маленькие — экраны своими ролями в тех или иных проектах.       До этого его, по большей части, можно было найти только где-то между театром и... домом.       Человек он был довольно простой, даже где-то далёкий от всего этого, от своей публичной профессии, как бы это ни было парадоксально.       Когда-то случайно попавший в неё, он, разумеется, отдавал дань поклонникам, которые часто ждали его после спектакля у служебного входа, подписывал открытки и принимал подарки, ценя оказанное внимание (часто говоря, что это — даже хорошо, что благодаря его киноработам к нему идут в театр, и таким образом знакомятся с этим миром и открывают его для себя).       Но, при этом, ценил простые человеческие радости, которые считал таковыми. По крайней мере, отшельником его нельзя было назвать, но он умел находиться и восстанавливаться наедине с собой, любил и ездил на природу, жил в окружении прекрасного города — Санкт-Петербурга — и был вполне доволен тем, что у него есть. Иногда «залетая», опять-таки, как он говорил, — «на дачу»: в очередной кинопроект.       Его любили в качестве героя боевика, созданного на основе комикса — в роли «нашего супергероя», простого полицейского, не лишённого самоиронии и прилежного, даже чересчур честного отношения к делу; он нравился и как обаятельный парень в драме в роли пожарного с кудрями по пояс; и как циничный журналист из мрачной утопии. Его образы были разносторонни и многогранны, он почти не повторялся. Чего и желал, и что ему на сегодняшний день удавалось.       Но она видела его именно таким — полностью отдающим себя театру, «вросшим» в него корнями, пустив их ещё когда-то, на заре своей карьеры и, главное — своего творчества, будучи юным мальчиком, приглашённым сюда работать одним режиссёром. Он отдавал себя театральным спектаклям, хотя и в фильмах и сериалах снимался не без интереса, «горящего» в нём с целью попробовать что-то новое для себя. Но туда он, как сам признавался, «сбегал». Ненадолго. И возвращался «домой».       Алёна была преданной фанаткой или, вернее сказать, поклонницей того, что он делает в Александринском театре. Фанатки, того или иного рода, все ждали его там — у служебного входа. Не менее искренние, отчаянные, с верными и добрыми помыслами. Но она была здесь. В тени всех прожекторов и кулис, как бы громко это ни было сказано.       Роняла осторожные взгляды на сцену, ловя каждый вздох актёра. Не потому, что он делал что-то совершенно новое и уникальное, не потому, что ярого драматизма была исполнена начинённая, однако, смыслами постановка, и не потому, что драматичен был он в своём неповторимом амплуа. Не без этого. Но сложность заключалась в другом: она видела в его героях его.       Человека, которого ей улыбнулась удача лицезреть — и общаться с которым ей довелось наиболее располагающим и приятным образом — на расстоянии вытянутой руки.       То ли это общение и сильное человеческое впечатление так сказывалось, то ли, неизбежно, это был действительно он во всём, что делал, и это было хорошо.       Действительно: от себя не убежать, каким бы хорошим актёром ты ни был.       А найти своё амплуа, в котором будешь следовать именно тому, что предписано тебе и что заложено в тебе самой природой — это первейшая задача артиста, о чём писал ещё Станиславский.       Но беда была не в том, чтобы видеть или не видеть в нём на сцене того или иного человека или его самого в том виде, в котором он уже успел перед ней предстать.       Ошибочное это было ви́дение или нет (но ей, отчего-то, казалось, что она не ошибается ни в коем разе).       Беда, наверное, как позже она себе объяснила, заключалась в том, что влюблённость — ресурсами и возможностью для которой она сейчас совершенно не обладала — настигла её не в героя-любовника и не в характерного героя (или ещё какой угодно типаж того, кто на сцене говорит красивые слова, а на деле оказывается не стоящим ничего из того, что он передал зрителю).       Влюблённость случилась в светлого и дорогого её сердцу человека — Тихона.       Который, к слову, не очень-то был против...

* * *

      Отношения с «мужем» нельзя было назвать гладкими и спокойными. И, более того — идеальными, каким она когда-то представляла союз двух любящих людей.       Разумеется, в своём понимании. Ибо идеал вообще далёк и недостижим.       И в ближайшем, совсем ближайшем будущем ей ещё придётся столкнуться с этой истиной и принять её вновь для себя или опровергнуть.       Так или иначе, они ссорились. Она не представляла себе, сколько раз на дню.       Поэтому искала это спасительное утешение в программке с репертуаром, в свете больших театральных люстр, в чисто символическом буфете и во вкусно пахнущих духах женщин и отвечающих им одеколонах их спутников.       Правильным будет разъяснить, прежде всего, почему — с гражданским мужем. Ибо женаты они никогда не были, и своего намерения на ней жениться он не излагал.       По правде говоря, она сама уже не понимала, хотела когда-то создать с ним семью или нет.       Наверное, всё было до одури просто: когда-то, будучи на начальной стадии их отношений, представляющей из себя подобие конфетно-букетного периода, и после, ещё какое-то время, когда всё было хорошо (как ей казалось), она хотела быть той, что значила бы для него нечто важное в жизни.       Но, не увидев ответного рвения спустя три года напряжённых (местами, местами — вовсе безнадёжных) отношений, Алёна потеряла что-то внутри себя, что раньше грело её и распространяло это тепло на других.       Частицу себя. Попросту оставленную в человеке, с кем ей было не по пути.       Но она практически отчаянно не хотела в это верить, ибо «часики тикают»: хотелось семью, дом, карапуза...       А привязанность к тому, кто, наверное, не был её достоин в той мере, в коей ей самой хотелось бы, росла, вместе с тем, в геометрической прогрессии, наравне с чувством или, вернее, страхом одиночества.       Оно не было глубоким или сковывающим. Но существенно давило на неё при мысли, что предстоит расстаться с той собой, будучи которой она отдала — без малого — три года своему спутнику.       Тихон был её отдушиной и на сцене, и в жизни.       Заглядывая в его гримёрную комнату, точнее — общую, одновременно нескольких артистов, она находила там приют и возможность высказываться о простых вещах. Которые муж не понимал.       О том же кино или близком к нему ремесле или искусстве.       То, в чём Жизневский так же не был силён (по его же словам, которым она охотно внимала и верила, видя, что это так, что он не лукавит и ведёт себя, не имея всяческого притворства в целом), но в чём с ним можно было сойтись.       И тогда он даже, чему она, поначалу, удивлялась и к чему потом привыкла, оставался с ней на час-два (в крайнем случае) после спектакля, не торопясь домой (сам же обронил, как-то раз, что торопиться ему было не к кому).       Чувство увлечённости в самом хорошем смысле этого слова (и «красный свет», зажёгшийся перед ней, в плане отсутствия у этого обаятельного мужчины второй половинки) ли так взыграло в ней, что она, позабыв о собственном партнёре (или приняв его правила игры, которые он однажды смело озвучил), решила погрузиться в омут с головой, или страх — и обратное ему желание ожить, — что она больше никогда ни к кому ничего такого не испытает... но она явилась к нему «с повинной» однажды.       С большим букетом, который трогательно передала лично в руки — ярко-красных, алых роз.       И смиренным (но только с виду, и то — не для него, успевшего кое-что понять до того), полным принятия (того, что в ней начало́ зарождаться: её нежных и трогательных, невыраженных чувств не к герою, а к Жизневскому), однако, восторженным взглядом, она выстроилась вместе с другими зрителями в ряд у сцены.       Долго хлопая потом, она была радушно принята немногим позже в гримёрке: с чашечкой чая и разговорами обо всём и ни о чём.       В которых они, кажется, нарочно старательно избегали главной темы.       Которая, тем не менее, присутствовала в воздухе и без того, чтобы быть до конца — и чересчур — очевидной.

* * *

      До этого она имела честь видеть того, кто с ответным расположением и открытой улыбкой наблюдал, словно издалека, её, на расстоянии вытянутой руки, только в обществе «недо»-супруга и ещё парочки общих друзей.       В театральных коридорах: уже за гранью того, что наблюдал простой зритель, но ещё не торопясь туда, где творилось настоящее закулисье и уединение.       Провожая его перед спектаклем и — иногда — после взглядом и полуулыбкой, в которых уже скопилось слишком многое, чтобы быть замеченными весьма отчётливо, она «ловила» себя на неприятной и, почему-то, щекочущей мысли, что она влюбляется.       В эту походку, в эти кудри, сейчас — не такие длинные, но, неизменно, жутко обаятельные.       В то, как он держал разговор, как делал паузы, как не позволял лишнего, как хотел, чтобы она подарила ему свой взгляд (или она ошибалась?), и, наконец, в то, как он шутил, оставаясь при этом серьёзным в главном.       Что главное — это, впрочем, уже пустяки.       На самом деле, её «тянуло» к нему как будто магнитом.       Беда была и в том, что вокруг наверняка, по её мнению, было достаточно претенденток на его сердце и место с ним бок о бок.       Только позже, как было упомянуто ранее, она узнала, что он уезжает домой один и приезжает в пустоту.       В квартиру на Рубинштейна.       И было глупо рассчитывать, что когда-нибудь он позовёт её туда, но она довольствовалась уже одними неловкими встречами за общими интересами.       Во времена которых они никогда не стремились выяснить друг у друга статус их отношений.       В чём, наверное, и была ключевая ошибка.       Но Алёну было не остановить в том, что начиналось не по её воле и позволяло ей, спустя долгое время, ощущать себя живой и стремящейся к кому-то и зачем-то. В бесцельном течении похожих, как один, друг на друга дней в сером Питере с редкими проблесками солнца — в виде его улыбки и подмига. «С актёрами-то всё „проще“: ты видишь его со сцены или с экрана, думаешь, какой он красивый, наверное, ещё и богатый! Жизнь тебе красивую устроит. Не то что какой-нибудь Васька из третьего подъезда, типо меня. Мы, может, тоже люди хорошие — простые люди, но нас так не рекламируют, и мы себе сами такую рекламу сделать не можем. Возможности нет. Красивой жизни захотелось? Так иди к нему. Может, приютит. Может, у него там ещё местечко осталось для тебя, в его толпе поклонниц, если ты ему нужна не ради развлечения»       Самое обидное, что она понимала, что слова её мужчины — пока ещё, — сказанные в тот момент, когда её страсть и влечение к едва знакомому человеку было трудно скрывать (прежде всего — от самой себя), могут оказаться правдой.       Но шла вслепую туда, где ей рады, и где существует она сама. В кои-то веки. — Сижку дать? — Тихон вытащил из кармана свежую упаковку и, первым зажав между зубами свою сигарету, заботливо протянул ей другую.       Покачала головой. — Не надо, я парю.       Он понятливо убрал ту обратно, раскуривая на балконе, выдыхая в воздух пары никотина, распространяя их вокруг.       Курил он красиво. Есть ли что-то, что он делал не красиво? — Чем по жизни занимаешься? — неожиданно спросил, поворачиваясь к девушке. Его глаза смотрели прямо, и становилось от этого как-то неловко.       Почему — она себе объяснить не могла. Читалось что-то в его взгляде, что мгновенно заставляло чувствовать себя некомфортно.       Или это она всему виной.       Алёна аккуратно поспешила отвести взгляд, внимательно всматриваясь в черту горизонта перед собой.       Новоявленное открытие, что курить с ним было приятно, никак не вписывалось в её систему координат. — Я — дизайнер-проектировщик. — поделилась она, раскуривая свою электронку и впервые думая о том, что ей хотелось бы снова попробовать обычные сигареты.       Впервые за последние пять лет, что она в принципе зависима от этого процесса.       Как и от него — теперь.

* * *

      Вечер уже не обещал ничего сложного или восхитительного.       Она пообещала себе, что проведёт его так, как вздумается.       Поэтому через какое-то время, неудивительным для себя образом, оказалась у него на квартире.       Пахло, почему-то, розмарином, выкуренной сигаретой, открытым окном — Питерским воздухом — и... одиночеством? Или только ей это везде чудится? — Проходи.       Хотелось скинуть с себя всю одежду разом, пройти, расположиться как можно удобнее и... а дальше что? Вечер был полон не только сюрпризов, но и капризов. И как их «лечить» — она не то что не знала: не догадывалась.       Она сама не знала, чего именно ждала от этого приезда, поэтому неловко «мялась» на пороге, потом, всё же, оставляя сумку и, не без стеснения, но с долей смелости, пропуская себя в открытую комнату.       Это оказалась спальня.       Неловкость начинала перерастать в смертельную. Нужно было срочно что-то сказать или спросить, дабы вылечить больное недосказанностью, спёртое — при наличии приотворённого окна и распахнутой балконной двери — пространство от чумы молчания, поражающей его с каждой секундой всё филиграннее. — Что-то будешь: чай, кофе? — заботливо предложил Тихон, уже появляясь следом, на пороге.       «Наверное, некрасиво, что я сюда зашла: личное пространство, всё-таки. Но он, вроде, не против...» — Нет, спасибо. Я, скорее всего, ненадолго.       Верила ли она сама в это или нет? Преимущественно — да.       Оставаться действительно не было резона, по большому счёту. Хотелось отвоевать это многострадальное счастье, наконец, у себя самой, но что-то мешало... какой-то комок в горле или присутствие в её голове, душе, теле — фантомно — всё ещё другого человека.       Мерзко, но правдиво.       Хотелось отмыться от самой себя.       Падая устало на пол, облокачиваясь на изножье кровати, ждёт, что он сделает следом.       Кажется, садится рядом. Терпеливо ждёт и не может быть громче, чем демоны в её голове, перешёптывающиеся настолько активно, что слышно, кажется, и «по ту сторону» черепной коробки.       Очень жаль, что основной акцент, как ни крути, смещается на них, и всё внимание, опять, концентрируется на внутреннем. А не на той обстановке, которая сейчас вокруг неё. И не на том мужчине.       Наверное, она была слишком правильная. И не могла изменить мужу так скоро.       Даже если из штампов в паспорте, обручальных колец и взаимно данных обещаний друг другу в ЗАГСе, под клятвы верности («и в болезни, и в здравии...») — у них только бесконечные придирки, одна немытая посуда на двоих и одна хроническая усталость. Печальная картина.       А что делать с этим сейчас или потом, когда-нибудь — она не знала. И предположить не могла.       Молчал он так, что ничего и не нужно.       Как будто его молчание сглаживало все её недоговорённости с самой собой, съедало все тоскливые мысли, рубило на корню все зачинающиеся внутренние конфликты. Хотя, безусловно, это не так.       Так было легче. Но не навсегда. — Как вечер прошёл? — Чудесно. — единственное упоминание о спектакле, который миновал буквально чуть меньше, чем час назад, уже вызвало широкую, но чуть сдавленную (ввиду обстоятельств) улыбку на лице девушки.       Стеснение уступило место желанию поделиться впечатлениями, и эта необходимость так резко возросла в ней — ещё с той минуты, как Алёна переступила его порог, — что все остальные — возможные и далёкие — темы отошли на второй план. — Я рад, что у тебя такие яркие впечатления. — ответно улыбнулся ей — «есть ли вообще ситуации, в которых он не улыбается?» — Тихон, замечая снова проступившую грусть в уголках глаз у девушки, норовившую перетечь в непоправимые, буйные слёзы. — Ну, ты чего? — он мягко прикоснулся к её щеке, стирая оттуда невидимое пятно.       Такой простой жест — а вызвал в ней столько податливого, ручного трепета.       Её организм отзывался на его заботу и прикосновения так, словно изголодался по этому. Впрочем, так оно и было. Годами. — Да ничего... — отвернулась, в свете одной-единственной лампы кажущейся ему теперь заново такой далёкой, такой недостижимой, не его.       Она и была — не его.       Но едва ли теперь, когда блики в её глазах — от луны и от искусственного освещения — можно было вытащить, только вытащив её на улицу (но и там она будет полна отражением всего мира, как и в его душе, в которую заблаговременно поселилась), он имел хоть какие-то шансы.       Как же полезно себе напоминать, что, чёрт возьми, она почти замужем.       «„Почти“ — не считается» — ехидно стирает внутренний голос, и остаётся только правильный вектор.       Встряхнуть головой, «рассыпав» кучерявые волосы по ней в ещё более хаотичном порядке, прислонить ладони внутренними сторонами к лицу, потереть их об него, напомнить себе, что она, вообще-то, — девушка друга твоего друга.       Какой глупый статус. Как может его носить прекрасная Алёнка? Его Алёнка. Пусть она пока об этом не знает. — Просто опять позволила себе задуматься о том, о чём не следовало. Хотя бы — на этот вечер.       Поднимает на него свои хрустальные глаза. Такие же хрупкие, потому что веселье и радость в них — временны, недолговечны.       Хочет как-то облегчить её боль, да не знает, как. К своему стыду, наверное. Наверное, до сих пор, поэтому — и не с ней.       Её голос — немного охрипший, прокуренный. Почти как его. Отрешённый, ласкающий слух, будоражащий воображение.       Но нет. Просто на сегодня — одно большое «нет».       Но откуда-то, как некстати, вылезают слова, которых он никак не хотел сказать.       Но всё уже случилось, и не так чтобы очень благополучно для него и неё. Не намеренно, не со зла — внезапно.       И напролом. — Ты усложняешь. — замечает Тихон. — Если ты любишь его — не уходи, а, если не любишь... — ...не оставайся. — закончила она за него. — Может быть. Но как понять: люблю я или нет? — уставилась на него в упор Алёна так, что он даже смутился под её взглядом.       Не потому, что он был устрашающий, или ещё какой дискомфорт она причиняла ему своими рассуждениями и своим вопросом в лоб (это была её правда, он хотел её услышать, и он был рад, хотя бы, ей), а потому, что он как будто понял что-то в том, что хотела передать ему эта женщина, и смутился, отводя глаза в пол.       Между ними снова повисла гробовая тишина.       Было странно сидеть так, ничего не говоря друг другу, не уходя и не прощаясь, но и не давая себе разрешение — чем «страдал» каждый из них — остаться.       Поэтому оставалось только ждать чего-то, пока часы отмеряли время и пока за окном происходило что-то, что неизменно происходит, вне зависимости от обстоятельств человеческих. Продолжала течь активная жизнь Санкт-Петербурга.       Города, любимого ими обоими. По-своему.       Но такого лишнего сейчас в их молчаливой беседе.       Или, наоборот — являющегося третьим, важным звеном в разрешении того «конфликта», который случился у них, независимо от их поведения в данной ситуации, и у каждого в голове. — Я, наверное, не смогу у тебя сегодня остаться. — сообщает она, вопреки тому, что сама сегодня сюда приехала.       Впервые решилась, зачем-то. Что-то взыграло в ней: интерес, страсть или нечто иное?       Или точка невозврата просто-напросто была пройдена, и не осталось сил бороться с самой собой, чему-то сопротивляясь и к чему-то (к тому же) стремясь.       Захотелось оправиться, возвыситься, наконец, почувствовать что-то — не разрушающую тоску и самокопание, прийти в себя. — Как хочешь. — он пожал плечами, понимая, что не может её удерживать.       Но в этом не было безразличия или, противоположно — вселенской грусти.       В этом было что-то, что он сам пока до конца не различал и чему не мог дать внятное определение.       Это было на глубине его сердца, и ворошить эту «глубину» было как-то не к месту и не ко времени.       Ему определённо нравилась Алёна. Но заявлять об этом было бы, наверное, глупо (так ему показалось), учитывая её мятущееся поведение, неприкаянную душу — о чём свидетельствовали её слова — и неопределённое положение в текущих отношениях. — Можешь остаться. Я ни к чему тебя не принуждаю, просто... — закончить ему не удалось. — Знаешь, я так устала. — безконтекстно внесла она эту фразу в усталый (прежде всего, благодаря ей) темпоритм их разговора, вынуждая Тихона смотреть на неё, и, без лукавства, поделилась с ним этой правдой. С которой пока сама не знала, что делать. — Правда, от всего. От жизни, от неопределённости... Вот если бы... — тут она осекается, и он никогда — в текущей перспективе — не узнаёт то, что она собиралась ему высказать, но не могла.       Это было бы нахальство с её стороны.       Актёр, которому, наверное, несколько раз на дню — почему-то у неё было заведомо ошибочное, как она сама иногда думала, но долго на этой мысли не задерживалась, представление об его жизни и толпе воздыхательниц — признаются в чувствах или, по крайней мере, намекают на них в той или иной форме, строя глазки и прочим образом пытаясь привлечь внимание, чтобы он, в свою очередь, оказал своё, никоим образом не мог и не должен был быть к ней расположен.       То, что он мило общался с ней там, за кулисами, в гримёрке, не давало ей право ничего придумывать и возводить в абсолют, представляя себе как истину в первом лице.       Прав был её муж, хоть и гражданский.       То, что она оказалась здесь — глупое и уродливое, ненавистное ей же самое, стечение обстоятельств и её инициатива.       Она — не игрушка, но она приехала, чтобы стать ею. Передать бразды правления над собой и владение над ней другому мужчину.       И, если бы он их принял, — она бы ответила взаимностью. Но его молчание, которое она растолковала совершенно верно, возводило всё к другому.       И требовало немедленно прощаться. Она не будет счастлива даже на одну ночь. — Я понимаю. — и он действительно понимал.       Но было поздно. Во всех смыслах.       Или ещё просто, в какой-то степени, рано. — Я, наверное, пойду.       Оставаясь здесь, в шаге от ответственности и в шаге от бездействия, она выбрала замереть и нелепо — опять — уставиться на него: с мольбой или нечитаемым желанием, которое промелькнуло в её глазах.       Она совершенно точно была изуродована жизнью и, как ей казалось, любить уже не могла. Всецело отдавая.       Она даже не может, теперь уже, как она в эту минуту для себя решительно определила, отныне, приходить за кулисы и вдыхать магический запах там, по ту сторону, которую не видно простому зрителю.       Быть ей одной, которой можно всё.       Отныне — не про неё расклад.       Было душно. Хотелось открыть окно.       Но оно уже было открыто — вместе с балконной дверцей, сквозь которую просачивался лунный свет и обрывки «новостей» с улицы.       Кто-то кого-то ругает; проносятся машины — одна за одной; уличная музыка встревает в их разговор, которого больше нет.       А говорил, что у него тихие окна, во двор выходят.       Может, в ней сейчас все звуки слились, что были случайными, в сущности?       Въезжала, паркуясь или случайно забредя, одна какая-нибудь машина. Кто-то включил музыку и выключил.       Нет, такая тишина даже была неприемлема для её больного воображения и всего, что лезло в голову в данную минуту. И было, в чём-то, здорово заглушать его уличной жизнью.       Там, вдалеке. И так близко.       Скоро она туда нырнёт, там пропадёт, и он её больше не отыщет.       Была — и нет.       Всё, что угодно, достаётся им через слегка приоткрытую балконную дверь. А воздух — нет.       Словом, она его не чувствовала. Может, она одна?       Жа́ра в ней не присутствовало. Присутствовало желание выпить. Но вряд ли у него было что-то подходящее и что-либо в целом. Хотя, почему бы и не могло быть. Но за последствия она не ручалась, а допустить их влияние на сложившиеся положение дел она не то что не могла — прямо скажем, не хотела.       Удивительно, но была жара́. Немудрено и, в то же время, странно: конец лета. Скоро начнётся осень.       Однако, тёплые деньки ещё завладевают всем.       Стояла хорошая, окутывающая своим теплом, погода, позволяющая в последние дни перед наступлением настоящих холодов — какие ожидались — расставить всё на свои места. Вкусить последнее удовольствие.       Внезапно Тихон включил радио, которое «по-стариковски» располагалось в его комнате (он шутил про себя, что он — дед, и за эти недолгие дни, наслышанная его же историями, она уже свыклась с таким определением и интерпретацией его таким образом), и в ухо «вре́зались» знакомые мотивы, что бьют наотмашь, не оставляя преград для попадания в цель.       Она тысячу лет не слышала эту песню на известные стихи авторства Марины Цветаевой, коими она была поражена до глубины души и родственную связь, ничем не объяснимую, с которыми чувствовала.       Голос народной исполнительницы, по-настоящему окутывающий и подбирающийся к самому сокровенному в душе, вкупе с прекрасными строками вышеназванной поэтессы, «ударил» по самому больному, и она резко «вылетела» в дверной проём, не в силах оставаться наедине с тем, что поглотило её без возможности вынырнуть, выплыть. Мне нравится, что Вы больны не мной, Мне нравится, что я больна не Вами, Что никогда тяжёлый шар земной Не уплывёт под нашими ногами. Мне нравится, что можно быть смешной — Распущенной — и не играть словами, И не краснеть удушливой волной, Слегка соприкоснувшись рукавами. Спасибо Вам и сердцем и рукой За то, что Вы меня — не зная сами! — Так любите: за мой ночной покой, За редкость встреч закатными часами, За наши не-гулянья под луной, За солнце не у нас над головами, За то, что Вы больны — увы! — не мной, За то, что я больна — увы! — не Вами. — Алён, ты куда! — крикнул Тихон, но было уже поздно.       В прихожей было мало места. Категорически мало, чтобы существовать, но достаточно, чтобы задуматься о своей жизни в последние месяцы.       Кто она для него — случайный спутник или та, с кем был (или будет) пройден немало значимый, но безжизненный, в сущности своей и в черте её жизни, этап.       Вопрос, одинаково адресованный и подходящий и одному, и второму её претенденту на непокой в душе.

* * *

спустя какое-то время

POV Алёна.

— Я не пойду! — решительно упиралась я, когда меня уже в третий раз звали на прогулку: в пестроту солнечных лучей, в богатство красок и буйство лета.       Это лето для меня выдастся особенным.       Какое-то время назад мы расстались с Димой, и я училась жить, прозябая свою жизнь в одиночестве. Смиряться с мыслью, что в ближайшее время мне не стать «матерью троих ангелочков», вечно невыспавшейся и с синяками под глазами... что ж, были свои плюсы в том, что я — на данный момент — совершенно свободна.       Училась просыпаться, готовить еду, гулять (по настроению) в гордом одиночестве. Жить, одним словом. Работа, по-прежнему, была частью моего расписания, неотъемлемого, помогая держаться на плаву. Во всех смыслах. Не только в денежном плане.       Дима ушёл сам, когда почувствовал, что я не представляю для него, отныне, никакого интереса. Вернее, наши отношения. По крайней мере, он был со мной честен и сказал то, что томилось у меня на языке уже около полутора лет.       Знал ли он, что у меня ничего не было с молодым актёром Александринского театра, Тихоном Жизневским — мне было всё равно.       Я строила свою жизнь по кирпичикам заново, и, разумеется, периодически меня «накрывало» тоской по прошлому: где мы ещё были парой, и всё было относительно неплохо.       Но, видимо, вымотанный этой совместной жизнью бок о бок, мой мозг — довольно быстро — решил, что нам пора не отчаиваться и погружаться с головой в новые проекты.       И в новую жизнь.       В которой театра теперь, к моему великому сожалению, стало значительно меньше. Дождь всё барабанил в окна, по-Питерски напоминая, кто здесь хозяин, и горели дедлайны, без которых ещё не обошёлся ни один день. Это был день, когда чувствовать себя одной во всей Вселенной было труднее всего. Я устало щёлкнула спиной, потягиваясь после долгого нахождения за столом в сгорбленном положении, подошла к балконной дверце и через неё взглянула на этот мир. Серо. Убого. Пасмурно. Не таким я любила Петербург.       Сейчас на дворе, наконец, стояло долгожданное лето. Вернее, очень скоро обещало настать. Солнечное тепло пробивалось в щель, сделанную для поступления в квартиру воздуха, но его как таковое отсутствие — из-за жары — в этом не особо помогало.       Тогда-то мне и пришла эсэмэска, изменившая всю мою дальнейшую жизнь.

* * *

      Я почти забыла, кто такой Тихон Жизневский.       Почти забыла, как он играл в театре в нескольких постановках, а я, как малолетняя дура или влюблённая по уши в артиста, самонадеянная — но слишком неуверенная в себе и в обстоятельствах — фанатка, мчалась покупать, в очередной раз, билет на спектакль с его участием.       Проводила с ним время в курилке. Мечтала, что он станет тем, кто вытащит меня из той жизни.       Почти забыла.       Но жизнь заставила меня вспомнить.       Одним майским вечером, когда лето уже наступало на пятки. И манило, и звало своей красотой.       Когда вечер был чист и свеж, и в воздухе пахло обновлением. И сердце лелеяло новую надежду на мечту и восторг.       А внутренняя боль, ставшая вектором, определяющим, увы, мою жизнь, лелеяла только страх.       Не необоснованный.       Но мешающий насладиться чем-то, что приходило в эту весну тире раннее лето с целью растормошить меня и вызвать искренний восторг. Неподдельный, как у ребёнка. — Алёнка, ну надо себя из дома вытаскивать. Так до пенсии и просидишь в своей халабудке. — Где? — смеюсь. — В конуре.       Аргументы Тихона были железные. Но я всё равно не хотела.       Что-то удерживало меня здесь. От веселья, от солнца, от... него. И я это чётко понимала: не нужно мне сейчас новых потрясений.       От старого ещё не «отошла».       Но уговоры были слишком заманчивые. Пришлось поддаться.       Через какое-то количество времени я стояла на лестничной клетке одетая, обутая и накрашенная. Нонсенс.       Волосы собрала в быстрый пучок, зачесала «петухи», отправилась покорять город, когда-то покоривший меня. И затопивший мою душу дождями. Негодник.       Но сегодняшний день обещал быть чем-то хорошим.

* * *

      Насколько я знаю, Тихон вернулся не так давно. У него была «командировка» в Москву в связи со съёмками нового проекта, и он с радостью, хоть и «не без печали в отречении от „родного“ города», отправился покорять столицу и очередную кинематографическую площадку.       По возвращении сюда, он решил набрать меня. Просто так, бесцеремонно. Захотел встретиться, узнать, как я.       Я не стала своими руками обрубать то, на чём когда-то, прошлым летом, поставила крест. — Алёнка!       Тихон распахнул свои объятия, впуская меня в них, как что-то дорогое, важное, что ценно было бы беречь, холить и лелеять.       На улице действительно было расслабляюще-здорово. Вокруг суетились пешеходы: туристы и местные, пекло стояло жуткое — хотелось укрыться в ближайшем теньке, но тенька не было, да и маршрут ещё не был окончен, так что, приходилось страдать. Но это не сказывалось на моём впечатлении от прогулки.       Наоборот — было здорово. Как-то по-особенному.       Тихон шёл, что-то шутил мне на ухо, я смеялась, изредка «выпадая» из действительности, косясь на ту или иную сторону улицы вблизи себя, изучая дома, людей, вывески. Хотелось потрогать всё и ко всему быть ближе.       Питер давно не радовал таким теплом и атмосферой вернувшейся жизни. Пусть я всё ещё была отчасти погружена в собственные мысли, часть их не успевала загородить собой пространство, так кстати открытое, чтобы наполнить тебя извне чем-то важным и не важным одновременно.       В какой-то момент Тихон, увлечённо рассказывая что-то — по-видимому, о своём путешествии в Москву и работе над картиной, — положил руку на мою талию, обогнув её и задержавшись так, идя с этой рукой по левую сторону от меня.       Это было неожиданно, но мне не захотелось её убрать или как-то сказать о нарушении моих границ. Всё было правильно.       Я надеялась.       Тихон предложил взять мороженое. Я согласилась, и вот, уже через две минуты, мы — довольные и счастливые, уплетали это лакомство (у меня — клубничное, у него — фисташковое) за обе щеки. Его рука по-прежнему была у меня на талии.       Мы шли, как влюблённые, и со стороны, наверное, такими и казались.       Было весело и безрассудно. Хорошо.       Спустя долгое, нет, спустя очень долгое время.       Я активно кивала, «поглощая» Тихоновские рассказы, и, почему-то, когда мы врезались в столб перед нами, даже не удивились, а засмеялись. — А ты красивая стала, Алёнка. — задумчиво произнёс он, убирая с моего лба — аккуратно — мелкие волоски, выбившиеся из причёски и лезущие в глаза на ветру.       Ещё весеннем, прохладном, пусть и под ярким солнцем. — А была не красивая? — улыбаюсь, как-то странно смотря на него.       Внушаю самой себе, что ничего не может получиться. А потом пропадаю в этих голубых глазах и теряю счёт времени и ощущение пространства. — Была. А теперь — ещё краше.       Мы стоим посреди улицы, как в клишированных сценах про любовь, и мне становится смешно. Просто смешно оттого, что хорошо. — Пошли дальше? — как-то неуверенно спрашивает он, а мне хочется остановиться.       Замедлить мгновение.       Пропустить его через себя. Утонуть в бездне ощущений.       Я потянулась к его щеке, ласково поглаживая в приступе невиданной нежности. — Ты чего, Алёнк? — А ты чего? — всё так же улыбчиво отвечала я вопросом на вопрос.       Момент, пожалуйста, остановись...       И он, кажется, прислушался.

* * *

Конец POV Алёна.

      В тишине, в которой самый весомый звук, на который можно обратить внимание — это лишь скрип старой балконной двери, всё казалось каким-то несуществующим.       Фикцией.       Даже то, что произошло полчаса назад.       Холодная постель, покрывшаяся точно слоем льда. «А всего лишь не закрыли эту чёртову дверь» — подумала она, уже собираясь встать и захлопнуть, как мужчина на соседней половине кровати шевельнулся, заставив обратить на себя внимание.       Она потянулась к его кудряшкам, не в силах отказать себе в удовольствии снова пригладить их, намотать на палец, затем — снова пригладить.       Скользкую, вязкую составляющую крошечной комнаты (точнее даже — воздуха внутри неё) можно было прощупать пальцами, которыми она перебирала золотые кудри, переливающиеся светом, создаваемым отблеском луны, играющим на них.       Ей не спалось. Закинув ногу на его бедро, лёжа справа, на кровати в квартире на Рубинштейна, Алёна думала, как же, всё-таки, интересно поворачивается судьба. — А помнишь, как ты отсюда сбежала? — бережно играя с её волосами, пропуская их сквозь пальцы, Тиша шептал ей на ухо что-то, едва различаемое, сливающееся сейчас в одну сплошную кашу из слов, ибо перед глазами была пелена из одного единственного желания... — Я дура такая была. — практически не своим голосом, тихим и разомлевшим, говорила она, пока Тихон покрывал поцелуями её лицо.       Она действительно уже не понимала, как могла тогда поступить иначе, чем сегодня.       Наверное, так и должно было быть. И, наверное, это было правильно — на тот момент.       Но не теперь. Когда пазл сложился.       И, даже если она не найдёт в этой скромной квартирке в Санкт-Петербурге, в городе, где когда-то началась её самостоятельная жизнь и карьера, но который она так до сих пор до конца и не приняла, своего пристанища, — её всегда будет освещать солнце его глаз: и спустя много лет со дня их знакомства. — М-м... — Жизневский спал без задних ног, в отличие от девушки, которая не могла порадовать себя такой роскошью.       Странное беспокойство её охватило и не давало сомкнуть глаз.       Разомкнув свои, нахмурившись спросонья, он хрипло прошептал: — Алён, чего не спишь? — Просто мысли всякие лезут. — А ты скажи им, чтобы не занимались этой ерундой. Или давай займём их сами... — предложил он, однако, тут же засыпая. — Спи, — ухмыльнулась она, — пойду чего-нибудь на кухне найду.       Найти съестное на кухне она и не порывалась. И не надеялась, что что-то есть. Об этом они оба будут думать потом, если это окажется главной проблемой на момент его пробуждения и момент, когда она «докрутит» свои переживания, «выкрутив» их на режим «максимума».       Просто нужно было уйти, чтобы был какой-то повод.       Не как тогда: отойти подумать. Всего-навсего.       Воздух и на кухне стоял прохладный, липкий. Стало не по себе.       Тиша подошёл сзади, неожиданно, и заключил в плотное кольцо рук. — Алёна Николаевна, пойдёмте ещё полежим. Нечего по квартире шататься. — Ты откуда моё отчество знаешь? — удивилась она, не без интереса и восторга разглядывая его: артиста на его кухне. Стремясь запомнить до мельчайших деталей и его мимику, и то, как безобразно и уныло горит настольный светильник. Среди многообразия мыслей не цепляясь, пожалуй, ни за одну из них.       К чему, наверное, и стремилась. И чем была неприлично горда в эту минуту.       Рядом с ним пропадали все поводы для тревог и сомнений — ещё как тогда, — или просто она научилась контролировать своё беззаботство «здесь и сейчас»? Внятного ответа не было.       Как и на вопрос, заданный Тихону. От ответа он увиливал. Не удовлетворяя её праздное любопытство.       В сущности — ничего не значащее и не стоящее теперь: на «плывущее» от мягкости событий (словно тебя нескончаемо гладили по голове) и от приятной усталости сознание.       Тем не менее, она всматривалась в него. Скорее — чтобы отпечатать в памяти развернувшуюся перед ней сцену, как уже сказано ранее, а не выпытать правду. — М-м... — потирая заспанные глаза, придумывает на ходу. — У нас, у профессионалов, свои секреты. — А мне можно их узнать? — вставая на цыпочки (дотянуться до его губ с его ростом было крайне проблематично), произносила прямо в норовящий сорваться с уст обоих, горящий, несдержанный поцелуй. Следствие привязанности и магнитизма. — Можно. Но не нужно. — внезапно ей стало смешно от серьёзности его интонации и примеси некой хитрости.       Согревающий, рождающийся через разомлевшую, довольную, широкую улыбку поцелуй, кажется, становится тем, что разрешает абсолютно все возникающие вопросы (пока что так) и дарит подобие уверенности или иллюзию в полумраке квартиры актёра. — А ты своего этого, бывшего, теперь окончательно отпустила? — осторожно спрашивает мужчина, заправляя прядь спутанных, но от этого не менее красивых волос за ушко. — Не веришь? — притворно прищуривается она. — Тихон, а Вы подозрительны. — кулачком, выставленным вперёд и упирающимся в его грудь, отделяет себя — от него. — Чего это? — удивляется искренне, но с долью иронии. — Кажетесь таким отзывчивым, а на деле — не способны доверять своей девушке. Или это — мимолётное развлечение для артиста?       Кажется, вот он: настал такой момент, когда, отныне, невозможно было не вскрыть карты.       Не обнажить всю правду, уверяя её в честности и порядочности своих помыслов.       Пусть и учитывая скорость развития их отношений, которым она — почти — год назад поставила ультиматум: «сейчас или никогда». Думая, что всё решится именно в ту минуту или не случится вовсе.       Но не он. — Да у меня всегда насчёт тебя были серьёзные намерения. — и смотрит так чисто, так ясно, что невозможно в это не поверить.       Особенно — учитывая историю, которая привела её к нему.       Болезненную и ещё периодически дёргающую за ниточки сознания и возвращающую в счастливые, но пройденные, однако, иной раз — бьющие по сердцу, случайные моменты. — Ну, значит, забыла. — ищет во взгляде, смотрящем на неё, поддержку.       Не только на сегодня, но и на последующие годы.       Иначе — для чего это всё?       Спокойно прижимается к мужчине следом за своим маленьким, особенно ничего не значащим и значащим всё, откровением. — Ну, сейчас проверим...       Неготовность кому-то открыться, с кем-то вновь сойтись — всё это меркло перед долгожданной перспективой быть, в конце концов, счастливой. Отдавая всю себя этому чувству и не думая о том, что будет потом.       Хотя, пожалуй, стоило бы.       Но всё подождёт.       Кажется, теперь она, наконец-то, была свободна. В самом лучшем смысле этого слова. Спустя безутешный год.       Но, разумеется, — ненадолго.