nameless

      Когда они разговаривают в первый раз, а нормально это получается только в комнате, полностью забитой всяким сбродом, Намгю узнает две вещи — Танос непроходимый тупица, который без вставок на английском не умеет выражать мысли от слова совсем, и что своё настоящее имя он не горит желанием озвучивать.       Хотя, наверное, для того, чтобы заработать такие долги и быть хоть как-то известным в медиапространстве, не нужно быть гением — достаточно иметь удачу, хорошую смекалку и временами здравый смысл. У Таноса это всё определенно есть, вдобавок ко всему природное обаяние и смазливое личико. У Намгю нет ничего из перечисленного, хотя он не завидует и жизнь его помотала не хуже.       Однако у них есть то, что их объединяет — это «космически неебические» долги, как выражается сам Намгю, и общая обида на криптовалюту, как добавляет Танос. Одно зависит от другого, неразделимо в их случае, и Намгю держится рядом хотя бы ради того, чтобы не чувствовать себя таким уязвимым в обществе незнакомых людей. Ему так проще и безопаснее. — Тебя зовут Намсу? — спрашивает Танос, облокачиваясь локтём на чужое плечо. — Намгю, — отвечает он, будто выплёвывая. Его раздражают такие вопросы и тон, по которому не совсем понятно шутка это или действительно не запомнил, но раздражение застревает в зубах, когда он понимает, что сейчас Танос невольно является каким-никаким авторитетом из-за своего прошлого. Хамить как минимум невыгодно, да и знакомы они ровно полчаса.       Но отлепить Таноса от Мёнги, который тоже каким-то образом становится заложником номера на кофте и должником круглой суммы, Намгю считает своей новоиспеченной дружеской обязанностью. Лишних взглядов из-за внешности им и так хватает, начинать конфликты ещё до начала игр не особо хочется, а у Таноса кольца вполне легко могут оставить впечатляющие раны. У них тут вроде пока всё прилично и выделяться из общей массы не было чем-то перспективным.       Они разные, и это чувствуется, но почему-то не отталкивает. Намгю ходит рядом, слушает рассказы Таноса другим о долгах и ночных похождениях, параллельно закатывая глаза, и всем своим видом показывает остальным, что теплое место рядом уже занято. Если держаться, то либо вместе, либо никак. Танос не отказывается от его компании, но активно игнорирует руки у себя на плечах. Намгю слушает и вставляет какие-то свои едкие комментарии, продолжая мять рукава чужой кофты. И они, вроде как, сразу спелись. — Какого ты года? — спрашивает Танос после небольшой паузы в своём рассказе. Странный вопрос, но если принципиально важно, то Намгю не видит причины не отвечать. — Девяносто седьмого. — Одногодки значит, — хмыкает парень. Потом продолжает свои истории как ни в чём не бывало. Они глупые и больше походят на бред, но помогают скоротать время.       Своё настоящее имя в ответ Танос так и не называет. Намгю решает не настаивать, прижимаясь щекой к его предплечью, пока тот не отдернул.

***

      После первой игры Намгю чувствует себя до впечатляющего спокойно, хотя его уже потихоньку начинает ломать, и дёрганный Танос только усиливает это.       Сверху очень удобно наблюдать за людьми — их видно, как на ладони, как открытую книгу, особенно когда они все только что увидели смерть и безумие в одном месте, в одном сочетании. Обводя взглядом всех присутствующих, Намгю делает вывод про каждого — находит испуганных, чрезмерно спокойных, слишком подавленных и нервно плачущих. Они практически все пытаются оттереть кровь с одежды или лица. Слабаки.       Танос кровь на лице игнорирует. Намгю уже внимательно изучает взглядом чужие дрожащие плечи, крашенную макушку, руки, нервно теребящие крестик на шее. Он почему-то сразу вспоминает всех этих бедолаг во время наркотических приходов в клубе — разбитых в хлам и готовых продаться за последнюю дозу. Их всех не жалко, они сами виноваты. Белые и пушистые не будут даже начинать принимать, это ясно и понятно каждому здравомыслящему человеку.       Но Танос не белый и пушистый, это известно ещё давно, даже если отмести наркотики. Намгю видел его на игре буквально пару десятков минут назад — безумного и не боящегося смерти, раз он так спокойно мог распоряжаться чужими жизнями. Такой Танос был симпатичен, на фоне других он смотрелся живее и дурнее, интереснее. Видимо, сходств у них всё-таки чуть больше, чем они изначально нашли в друг друге. — Ты что, болен? — Намгю спрашивает искренне, замечая в своём голосе неестественную заботу к малознакомым людям. Если это не наркотики, то может быть что угодно. Не каждый день на твоих глазах умирают люди, может быть Танос на фоне адреналина такой чокнутый.       Тот мельком поворачивает голову в сторону, не фокусируя взгляд. Намгю успевает разглядеть странные зрачки и серьёзную задумчивость на лице.       Догадки есть, но доказательства ещё нужно будет поискать. У них вроде как есть время, а Намгю распирает от интереса и важности вопроса. Ему нужны сильные люди рядом, иначе в этой мясорубке придётся туго. — Don’t worry. I’m okay. — английский дрожит и некоторые звуки проглатываются, так что Намгю с трудом понимает, что ему ответили. — Уверен? — Да.       И потом молчание, которое звучит намного громче, чем фоновый шум. Это давит: в воздухе между ними витает неуверенность и тяжесть. Намгю в порыве своего тактильного голода успевает спуститься рядом на жесткий матрас кровати, ткнуться виском в сгорбленные плечи и остаться так сидеть, внимательно вслушиваясь в тяжелое и частое дыхание. Его не прогоняют, но и не ждут с распростертыми объятиями — Танос вообще никак на прикосновения не реагирует, предпочитая оставаться где-то в глубине своих мыслей. Его уголки губ непроизвольно дёргаются, а взгляд бегает по острым коленям.       Кёнсу, пришедший посидеть рядом, хочет что-то сказать, но Намгю затыкает его своим недовольным взглядом. В итоге они все не произносят ни слова.       У Таноса нет имени. Намгю называет его другом, когда тот задаёт вопрос про следующую игру.

***

      Когда на голосовании нужно выбрать кнопку, Намгю оборачивается на толпу, выискивая единственное запомнившееся ему лицо. У Таноса, воодушевлённого деньгами и проснувшимся нездоровым азартом, в голубом свете блестят глаза и улыбка напоминает чем-то кошачью.       Намгю выбирает кружок.

***

      Жадность в первую очередь проявляется в огромном желании обладать тем, чего у других никогда не будет.       Намгю человек жадный, ревнивый и делиться не любит совершенно, особенно когда это касается других людей. Однако Танос на этих играх — общественное достояние, громкое выражение чувств, недоверчивый вздох в сторону, странность, граничащая с безумием. Приходится молча мириться с этим и в любой удобный момент напоминать о своём присутствии через короткие фразы или легкое прикосновение к плечу.       Но они, на удивление, оба друг друга не выпускают из виду, держась на расстоянии не более метра. Намгю держится рядом, чтобы подтвердить свои догадки и не справляться со всеми испытаниями в одиночку, а Танос, по всей видимости, — потешить своё эго. Их обоих всё более, чем устраивает. Никто из них не озвучивает недовольство вслух, если такое имеется, хотя очень сильно хочется.       На игре Намгю опять убеждается в двух вещах сразу — Танос не блещет серьёзностью даже в сложных ситуациях, которые требуют сосредоточенности, и принимает наркотики, чьё происхождение не совсем понятно. И если с первым можно смириться и закрыть на это глаза, то со вторым у Намгю проблемы.       Нельзя сказать, что он зависим, по крайне мере, он так себя убеждает — последние он принимал около месяца назад, когда в клубе очень удачно отвернулись, а ходить и спрашивать куда могла подеваться доза, никто не будет, однако ломка преследовала Намгю постоянно. Он думал, что может уйти от этого самостоятельно, что он вполне может бросить тогда, когда только пожелает, и все эти бредни, которые можно услышать от любого зависимого человека. Наивность, которая плавно перетекала в невозможность остановиться.       Теперь мысль о том, что у Таноса есть хоть что-то похожее на то, чем Намгю баловался на чужих квартирах и в кабинках туалета, не даёт ему покоя. Практически грызёт черепную коробку, бьётся в припадке внутри неё. Ему необходимо это достать. — Можно мне тоже?       Танос смотрит вопросительно. Намгю — практически умоляющее. — Ты хоть знаешь, что это? — Экстази? Кетамин? — без разницы, на самом деле. Главное быстрее. — Это отличная новая хрень, fucking crazy man. Ты не выдержишь.       Вместо ответа Намгю показывает свою руку — всю в шрамах и синяках от игл. Она до сих пор болит, когда неосторожно прикасаешься.       Танос смотрит удивлённо сначала на руку, потом на самого Намгю. В его глазах сначала читается что-то вроде «какой ужас», потом «как ты ещё на ногах ходишь?», и завершается «насколько же у тебя всё плохо?». Выбивает из колеи, да, но Намгю на это и рассчитывает, когда хочет получить то, что он хочет. Никогда не знаешь, прокатит этот фокус или нет.       Зато эта их маленькая тайна стирает между ними все границы и осторожность, которая успела остаться после первого дня. Намгю почти физически ощущает, как между ними падает стена, хотя они друг другу не более, чем просто напарники по команде. — Ну ты и обдолбыш, — говорит Танос, однако таблетку даёт. Намгю на секунду этому удивляется, потому что уже был готов к отказу — наркоманы за дозу продают дома, технику и всю свою семью, а этот безвозмездно делится с близсидящим человеком. Либо глупый, либо разрушение невидимой стены почувствовал и он.       Наркотики успокаивают и помогают сосредоточиться на скорых играх. У них не самая лучшая команда, но если подыхать, то хотя бы не в трезвом сознании. Таблетка не самая сильная, в клубах бывало и похуже, но она не пускает лишние мысли в голову, которые и так слишком сильно отвлекают.       Сквозь пелену неплотного спокойствия и умиротворения, Намгю чувствует на своём затылке любопытный взгляд. Он оборачивается на Таноса, смотрит с вопросом в ответ, но они так друг другу ничего и не говорят. Пока сознание плывёт, а изо рта в сторону Сэми сыпятся колкие комментарии, Танос позволяет в ожидании их общего испытания полежать у него на плече, никак даже не отдёргивая.       Два наркомана, должника и своеобразных по натуре человека, кому жизнь устроила подлянку. У Таноса ещё и удобные плечи. Этих сходств и, наверное, преимущества более, чем достаточно, чтобы Намгю не захотел делиться Таносом вообще.       Где-то в середине игры, Намгю понимает, что до сих пор не знает его имени.

***

      Вечером они снова под кайфом и выбирают кружок то ли на радостях, то ли на желании заработать и продолжить русскую рулетку. Намгю не знает, чего в нём больше.       Умрут ли они завтра? Вполне вероятно. Важно ли это сейчас? Совершенно нет.

***

      Той же ночью Намгю просыпается из-за того, что кто-то тянет его за руку, вытягивая из-под липкого к телу одеяла. — Ты чего? — он еле узнаёт в размытом силуэте своего друга. Перед глазами смутная пелена ото сна и мерзкая сухость во рту. — Wake up, — у Таноса голос мягкий вразрез с его действиями. Его хватка на запястье сильная и отдаёт настойчивостью, что не даёт вывернуться и остаться в кровати.       Всё тело непроизвольно напрягается, а сонливость уходит за секунду — когда тебя не пойми зачем будят посреди ночи, а ты находишься в игре на выживание, то вряд ли это что-то хорошее. Спина выпрямляется и плечи расправляются, а Танос неожиданно гладит большим пальцем по костяшкам и куда-то ведёт. Это напрягает ещё больше. — Расслабься, my boy, — Намгю вздрагивает от голоса рядом. Это всё слишком странно, но принимать правила игры — его собственное решение и стратегия. Рядом же Танос, тот самый, который никогда не обидит своего. Верно? — Я просто хочу, чтобы ты мне составил компанию, you get it?       Они идут вниз по ступеням, мимо спящих людей и парочки тех, кто громко ворочается в попытках уснуть. Привыкнуть к тяжести темноты всё ещё сложно, а к звукам из неё — ещё сложнее. Намгю вместо этого концентрируется на своих ощущениях, полностью доверяясь человеку, который ведёт его за собой — вот почти физически чувствуется шуршание штанин о щиколотки, вот липнут рукава к коже от духоты помещения, вот пальцы Таноса переплетаются с его собственными, и внутренняя сторона ладони соприкасается с чужой…       По коже бежит приятная прохлада. Намгю старается её игнорировать. — Куда мы? — всё-таки интересуется шёпотом он, когда они оба оказываются перед линией, разделяющей две стороны участников игры. Полы холодные и сильно морозят пальцы ног.       Танос, подсвечиваемый голубой линией на полу, оборачивается на него и смотрит как-то задумчиво и чересчур внимательно, однако не отпускает ладонь из своей. Намгю теряется под этим взглядом как мальчик перед кумиром и очень радуется, когда понимает, что его бегающих туда-сюда глаз не особо видно. — Nowhere, — также тихо прилетает в ответ. Намгю хмурит брови и осторожно переводит мимолётные взгляды от их соединенных ладоней, будто что-то должно произойти, до татуировки, идущей вдоль руки. Навряд ли она что-то значит. Что вообще могут значит татуировки у такого человека, как Танос? Вкладывал ли он хоть какой-то смысл в это? Намгю не знает.       Если так рассуждать, то Намгю много чего не знает о нём — детства, историй со школы, как он жил, когда был в самом начале своего пути, задумывался ли он когда-нибудь о суициде или что он почувствовал, когда впервые принял наркотики. Намгю даже не знает настоящего имени, что уж тут говорить о чём-то другом.       Но его тянет к нему. Неважно из-за чего конкретно — наркотиков или простого человеческого любопытства. Намгю мечтает ни с кем особо сильно не делиться. Особенно здесь. — Что хотя бы делать будем? Просто стоять? — Давай станцуем?       И пока Намгю не понимает, что к чему, не складывает в голове один плюс один, Танос притягивает его к себе в тепло объятий и утыкается носом в растрепанные после сна волосы.       Эти объятия ощущаются как неожиданная ласка на твоё смущенное признание в любви в младших классах, уютными и по-детски наивными мечтами о вечной жизни и своём человеке под боком. Намгю задыхается от неожиданности и чувствует, как в груди скапливается какое-то тёплое, инородное чувство. Он ожидал от Таноса что угодно, но только не это. — Что ты делаешь?.. — Не спится. Надо же как-то коротать время.       Танос первый тянет на себя, и Намгю, следуя каким-то своим врождённым способностям, принимает правила игры. По-другому нельзя. Хочешь жить — будешь подчиняться и принимать каждое предложение. Даже если оно бредовое и не имеет смысла вовсе.       Они кружатся в не слишком быстром вальсе как подростки на выпускном, наступая друг другу голыми ногами на пальцы и шикая на очередные смешки. Намгю вливается в танец быстро, утыкается лбом в чужое плечо, чтобы скрыть своё недоумение, но через какое-то время совершенно об этом забывает — он не очень хорошо танцует, поэтому следит за ногами, за правильным поворотом и, как дополнение, за еле различимым шёпотом с кроватей.       Где-то на задворках сознания у Намгю слишком много вопросов, на которые у него нет ответов. Зачем Танос его разбудил? Ради этого? Он разбудил именно его, потому что Сэми отшила? Или потому что Намгю показал ему свои шрамы от игл?       Что изменилось за эти два дня, пока они были вместе? Ещё вечером казалось, что Танос был не особо в восторге от характера Намгю, хотя что он наговорил, находясь в периферии сознания, никто из них не помнил. Только эмоции и какие-то неодобрительные фырканья. — Подожди, ты что, снова обдолбан? — неожиданная догадка приходит в голову, в попытках правильно сложить все кусочки пазла. Она — логичная и объясняющая буквально всё. Намгю в замешательстве пытается рассмотреть чужое лицо, но темнота и всё ещё не привыкшие к ней глаза скрывают всё подчистую.       Танос насмешливо фыркает где-то рядом с ухом, и его рука скользит по талии, щекоча длинными и холодными пальцами рёбра под футболкой: — Расслабься, boy. — скрытое «да» под тысячами других слов, чтобы не было слишком легко. — Просто танцуй.       Намгю вздыхает и закрывает глаза на секунду. Если это сон, то самый странный и нелогичный из всех, которые у него были. Под тем же героином и то сны были более предсказуемыми.       И пусть.       Время перестаёт существовать, а действия, доведенные до автомата, даже приносят удовольствие. В помещении перестаёт быть так душно. Они танцуют, Намгю цепляется за чужие пальцы, когда делает вращение в сторону, и даже искренне улыбается, когда после него они сбиваются. Танос чуть покачивается из стороны в сторону и пару раз случайно касается губами макушки партнера, когда тот прижимается слишком близко.       Какой-то психолог по телеку однажды сказал, что люди могут быстро сблизиться на фоне тех кошмаров, которые они пережили вместе. Вся жизнь Намгю была сплошным и тёмным кошмаром, вплоть до сегодняшнего дня, и ему до сих пор тяжело отличить, что помогло сблизить его с Таносом, а что нет. Но рядом с ним, особенно сейчас, вся разрушенная жизнь забывалась или переставала иметь такое большое значение — Намгю впервые так спокойно и по-наивному интересны банальные вещи, которые на этих играх как глоток свежего воздуха. — Чхве Субон, — тихий шепот разрывает на куски маленькой мирок, который они успели построить за последние две минуты.       Намгю резко останавливается и поднимает голову на Таноса. Тот, будто ничего не говорил секунду назад, сильнее сжимает пальцы на чужой талии и наклоняется ближе. Его тёплое дыхание обжигает шею и линию челюсти, пока Намгю в очередной раз теряется рядом с ним. — Чего? — какой это по счёту вопрос? Он с ними уже похож на дурачка. — Меня зовут Чхве Субон. Ну это так, by the way.       Чхве Субон. Оно ощущается солоноватым вкусом крови во рту, сильным ударом в висок, ломкой в ногах до цветных кругов перед глазами. Такое необычное и одновременно приземленное. Намгю сглатывает рвущиеся наружу остальные вопросы и слегка отодвигается, чтобы в своей голове и на деле примерить имя на его обладателя.       Субону оно подходит. Намгю без понятия, что это имя означает, но оно подходит ему как никакое другое. — Лучше и не найти, — непроизвольно вырывается изо рта, прежде чем они опять начнут кружиться в объятиях друг друга. В ответ на это прилетает тихий смешок.       Намгю на секунду кажется, что у Субона при ярком освещении голубого круга мягкая, еле заметная улыбка, и зрачки обычных размеров. Теперь у него есть имя.

***

      Становится понятно, что они связаны между собой таблетками из креста, мнимыми надеждами о том, что у них вся жизнь впереди, и всё ещё горячей ненавистью к Мёнги.       Но вместе с этим появляется и что-то новое — оно ощущается через переглядки и разговоры ни о чём и обо всём одновременно, пока они утром теснятся плечом к плечу на одной койке. Намгю чувствует рядом с Субоном — да, именно с Субоном, его имя за эту ночь будто становится вырезано на обратной стороне век, — тем, кем боится быть в обычной жизни. Он слаб, он зависим от людей вокруг, он стремится к своей больной жизни, хоть никогда такой себе и не желал. Намгю тот человек, с которым никогда не будешь чувствовать себя в безопасности, но если говорить начистоту, то и сам он не чувствует себя в безопасности наедине с собой.       С Субоном мир за пределами кровати и игра на какую-то малость проще. Совсем на чуть-чуть. Намгю чувствует потребность в том, чтобы сонно вслушиваться в рассказ Субона о последних месяцах жизни и мыслях о суициде, пока тот механически перебирает его волосы, и щетиниться, когда рядом на секунду оказываются Кёнсу или Минсу. Собственническое начало из него так и прёт.       Перед тем, как уйти на следующую игру, они снова закидываются таблетками и на этот раз всё вокруг становится одной большой шуткой. По-другому своё поведение Намгю объяснить не может.       Первая комната, вторая, третья… Намгю помнит каждую из них урывками — освещение, цвет стен, людей рядом, слова Субона о Кёнсу и резкие рывки в сторону. В голове всё смешается с внутренним страхом, который глушится и подавляется Субоном рядом. Ведь тот не бросит.       Намгю почему-то слишком сильно в этом уверен. То ли это эффект от таблеток, то ли банальное желание жить. Любое дружеское чувство и даже слабую эмоцию по отношению к Субону хочется отмести, но не получается. Слишком правдоподобно выглядит, чтобы Намгю забыл об этом, даже находясь под кайфом.       Однако Субон действительно не бросает и на последнем кругу — тянет на себя после услышанной цифры и мёртвой хваткой держит чужую ладонь, оставляя рядом стоящего Минсу в одиночестве. Они бегут в первую попавшуюся комнату, оттаскивая двух других участников и захлопывают дверь перед их лицами.       Хочешь жить? Будешь жить по чужим правилам. Хочешь жить? Будешь прятаться за спину напарника, прикрывая свой страх агрессией и выпадением из реальности. И плевать, какую цену ты потом за это заплатишь на Небесах.       Намгю осознаёт, что они снова выжили, когда Субон держит ручку, чтобы к ним в комнату никто не зашёл. Холодок по спине превращается в тяжёлый выдох в ладони, а вся эйфория, которой они оба руководствовались, притупляется в одно мгновение.       Что вообще происходило всё это время? Везение или из них просто получается хорошая команда? — А что…       Задать свой вопрос Намгю не успевает — Субон отрывается от ручки, когда замок в двери щёлкает, и целует его, вдавливая в стену.       Даже в их случае это кажется странным и неожиданным, но об этом хочется думать в последнюю очередь. Субон гладит рукой по щекам, отбрасывает чужие волосы, лезущие в глаза, слегка грубо мнёт губы и пытается укусить за нижнюю, когда Намгю в неловком ступоре не отвечает ему несколько секунд. Целоваться с парнем под звуки выстрелов и крики людей Намгю ещё не доводилось, но всё когда-то бывает впервые.       Удивительно, что это именно то, чего он тоже хочет. Или хотя бы не имеет против.       И Намгю отвечает на поцелуй с отчаянным рвением, находя в этом какую-то своеобразную атмосферу и собственное желание. Субон в ответ на это улыбается уголками рта — это чувствуется кожей, губами и зубами, которыми они бьются в необъяснимо сильном порыве. Каждый из них жмётся ближе, сильнее, а прикосновений становится до одуряющего много и на их месте остаются невидимые синяки.       Даже если так, то это их новый уровень — целоваться если не в кровавых соплях и слезах, то хотя бы во всеобщем хаосе, и забить на всех остальных, кто является больше фоновым шумом для их общего мира. Намгю чувствует, как наполняется новым чувством к человеку, которого знает всего три дня и две ночи, но который здесь и сейчас слишком хорошо умеет целоваться и делиться слюнями, как бы мерзко это не звучало на трезвую голову.       Субон осторожно отстраняется как только за пределами комнаты начинают шуметь выжившие и механический голос объявляет о завершении игры. Намгю смотрит на него размытым взглядом и едва ли может отпустить его тепло от себя хотя бы на сантиметр, трясясь в объятиях как школьница перед своей первой влюблённостью. — Минсу выжил? — спрашивает Субон, всё ещё не выпуская из рук дрожащее тело парня. Спрашивает таким будничным тоном, будто Намгю знает ответ наверняка. — Без понятия. — Надо придумать объяснение. — Какое объяснение? — Намгю непонимающе щурит глаза. Соображать до сих пор получается туго, потому что голова в районе висков раскалывается. Или потому что опухшие от поцелуя губы не слушаются? — Зачем?       Субон открывает дверь, кивая головой на выход: — Нельзя ему говорить, что мне больше хотелось видеть живым тебя, а не его.       И уходит вслед за толпой. Намгю пытается переварить эту фразу непозволительно долго, а потом бросается догонять как верная собака своего хозяина.       Они ни слова не говорят о поцелуе, но негласно идут плечом к плечу, касаясь локтями. Губы до сих пор горят.       А в голове опять эйфория и каша.

***

      На голосовании Намгю ловит чужой взгляд на себе. Субон весь искрится и подмигивает.       Кружок. Третий раз Намгю не сомневается в своём выборе. И готов ещё столько же.

***

      Поздний вечер того же дня всё меняет в абсолютно противоположную сторону.       При виде мёртвого тела Субона на кафеле туалета, Намгю теряется. Заметив вилку в его шее, Намгю пропитывается злобой ко всем остальным.       Когда драка заканчивается, он наклоняется к телу и проводит окровавленной рукой по волосам Субона. Те пересушенные из-за краски и сильно запутываются в пальцах из-за крови, но это последнее прикосновение Намгю к человеку, к которому была проявлена хоть какая-то капля уважения и слабости, и его хочется запомнить. Оно ощущается чересчур болезненно.       Субон умирает. Намгю забирает вилку и крест с собой, не оборачиваясь на тело. Глаза предательски слезятся, а в горле стоит солёный ком. Причем непонятно из-за чего больше — из-за смерти человека, чью вещь он так сильно сжимает в своей ладони, или из-за собственной крови во рту. Его личный жизненный кошмар, замерший на несколько дней, набрал новый разгон.       В их с Субоном случае это уже нормально — люди здесь умирают каждый день. Когда — это вопрос времени, на который не хочется получать ответ, но который так или иначе следует за ними по пятам.       Люди умирают. Дважды два четыре. Трава зелёная. Небо голубое. В полдень человек отбрасывает тень на север. Они с Субоном целовались во время наркотического прихода.       Это всё факты, факты. Они не требуют опровержения, не требуют доказательств, но требуют помнить. От них очень сильно болит голова. — Танос, ты чёртова мразь, — Намгю нервно крутит в руках окровавленный крест, который несколько часов назад чувствовал своей грудью сквозь футболку, когда Субон с силой прижимал его к себе и грубо целовал искусанными губами. Сейчас в руках он лежит совершенно иначе — тяжелее и холоднее. — Всегда на меня смотрел с высока…       Это неправда и об этом знают все. Субон, неосознанно принижая всех остальных, относился к Намгю на равных, выбирал его, позволял относиться к нему также. Почему-то буквально утром это казалось абсолютно ничем, а сейчас имеет чуть ли не главную ценность, которая сохранилась как единственно верный факт.       Но Намгю проще принять смерть Субона и отказаться от только что появившейся привязанности. Копаться в своих слабостях это удел тех, кто хочет позорно с ними сосуществовать. — Ты грёбанный кусок дерьма, — разноцветная таблетка остаётся на языке. Их так принимал Субон — рассасывал и оставлял на языке. Его брало быстро и надолго. Намгю на секунду задумывается о том, что для заглушки мыслей недостаточно одной, и берёт вторую за Субона. На этот раз уже разгрызает ради тихой, быстрой эйфории. — Совершенно не думаешь о других.       Ему стыдно признаваться, но сдерживать непрошеные слёзы невероятно сложно. Они по факту чужие друг другу люди. Они не знают друг о друге кучу вещей, без которых нельзя назваться хорошими знакомыми, не то что друзьями, да и не узнают больше, но Субон перед глазами мелькает ещё тяжело дышащим после поцелуя, рассказывающим о том, как долго он решался прыгать с моста, и держащим трясущегося Намгю в своих руках. Это важнее, чем что-либо в этом грёбанном мире. Это вообще и есть единственная волнующая вещь.       Той же ночью Намгю убивает Сэми вилкой в горло. Её смерть ничего не значит в масштабах Вселенной, но тормозов уже нет, как и их обладателя по правую сторону от себя.       У Субона есть имя. Намгю пытается его не произносить даже у себя в голове.