Кто-то должен потушить закат

Мои маленькие позорники не справились. Я тоже не справился. В конце концов я их отпустил и пошел своей дорогой. Ничтожной, ужасной, такой же грязной и гниющей. Недавно я говорил с одной особью. Этот кусок мяса гнил и гнил и гнил. Я не хотел быть как он, но я знал, что меня ничего не ждёт. Моё время прошло, я стал призраком прошлого себя, преследующего и охотившегося. Был ли я в аду, был ли на земле с ними, я не знал. Я не хотел свободы, не жаждал мести. Не открывал больше рот. Я смотрел на успешных и не видел в них ничего. Кучу внутренних терзаний и искренний талант. Во мне не было ничего из этого, я нашел друга. Вернее думал, что нашел. Не привязывавшийся к кому-то до смерти, я вдруг ощутил эту странную потребность. То кучерявое гниющее существо подходило идеально. Он не был лучше меня, не был красивее, не умел ничего. На фоне его "боли" я казался настоящей крысой, монстром, если такие слова имели значение то, которое предполагала эмоциональная окраска. О, я мог бы вечно смотреть как он рыдает. Я мог бы вечно прокручивать одну и ту же пластинку, словно музыку, которую так обожал. С таким упоением и нежностью я смотрел на своего нового друга, на своё дитя под крылом отчаяния. Я бы обнял его кркпко-крепко, заглянул в глаза и увидел весь спектр его жалкости. Я — спаситель. Я — разруха. Я — катализатор. Как подтолкнул ее я к этому состоянию, так и его я намеривался изводить. Я черт, я дьявол, я пустое место. Я не ставил себя ни во что. Теперь да, здесь да. Но сам по себе конечно я был уникален! Не хотел прилагать усилий, не любил по-настоящему. Будьте добрее, хотелось сказать им. А может они и были добрее на самом деле. Наивнее что-ли. Смелее, выражающие свои эмоции более искренне. Они-то имели своих людей вокруг. А я. А я ноль. Я так и не полюбил своих идиотов. Смотрел на них искоса, из-за угла. Соглашался из вежливости. Я не знаю. Всё-же я оставался прежним. Таким же замкнутым, одиноким и... нет, это слово не подходит мне конкретно. Из чего я создал всё это? Вряд-ли было основание. Но я обладал даром, о, я обладал чудесным даром. Я раздувал это из ничего. Я испортил им жизнь из ничего. Вряд-ли я мог искупить это перед собой. Я не верил в это. Нет. Но всё-же... Счастье. Солёным привкусом на языке я попытался вспомнить когда испытал в последний раз настоящее счастье, а не идиотское веселье. Я был счастлив, когда злился. Это приносило облегчение. Но я не помню когда злился в последний раз. Я был счастлив, когда занимался любимым делом. Был счастлив, когда врал. Не было у меня любимого дела. Мне было все равно. Всё равно, всё равно. Но он... Он не был счастлив никогда. Он постоянно злился, а я не понимал его горения. Я потерял способность играть на скрипке. А ведь она стояла дома где-то в углу... Дома. Я не пытался её найти — слишком уж тошно было смотреть на своих детищ, пытающихся выжать из себя хоть что-то. Я не пытался выйти. Не хотел ничего с собой делать, удобно консервировал себя же, чем вызывал жалость. Или отвращение. Нужно было выбираться. Того требовало нутро. Тепло на душе становилось, и когда я выдыхал и начинал делать то-то, к чему поклялся не притрагиваться. Мелочи, хобби. Но я снова ощутил это. Мои мысли блуждали. Я будто просыпался от спячки. Разрушенный создатель, убитый бог. Как же долго я спал. Удивительно, что разбудить меня могли только мысли. У меня не было врагов. Почему они должны были у меня быть, когда моей жизни ничего не угражало? Возможно это я был их врагом всё это время, но они не знали. Так и не смогли принять моей гениальности, и теперь я разлепляю свои глаза, впервые загоняя себя в тупик. Раньше я всегда знал что делать, не сомневался. Ничего не значащие, пустые слова. Слова, которые лились сами собой. Слова, которые меня составляли. Где-то между микроскопом и телескопом я был безразмерным. Звёзды, звёзды, звёзды. Может я тоже был с какой-то звёзды. Может я тоже был звездой. Определенно. В конце концов чего я добился? Смерти своей. Взорвался. Нет, я умер тихо. Но никогда не оставил своих детищ. Ступивших в мой мир, создавших свою странную семью в своем замкнутом мире. Мне этого было мало. Поэтому не подпускал никого. Поэтому взорвался, поэтому так быстро сгорел. И всё-же нашел какой-то покой что-ли... Как будто наладилось всё. Как будто получил свободу идти куда захочу. И вот я здесь. В аду горящий перед гниющим. Зло бесконечно размножается. Другие умерли, в одном оно осталось. Теперь оно везде. Теперь оно просачивается сквозь облака, как могло бы просачиваться то солнце. При вечном закате никогда не видно звёзды, солнце слепит. И снова "ничего не имеет значение". Время брать в руки себя — песок, ускальзывающий меж пальцев. Время снова направлять других, светить им своим отвратительно сальным и тусклым светом, время быть звездой, не полагаясь на остальное. Язва в глу рта защипала, когда я растянул его в непроизвольной улыбке. Да я и не сдерживал себя. Я думал, думал про своих. Думал... Счастливые. Двое из них как минимум. Им предстояло ещё много всего, у них-то должна была быть насыщенная жизнь под небосводом. Если не на нем. Отравиться, сойти с ума — вот то, что ждало их там, где не было звёзд. Я правда не знаю, что с ними произошло. Клянусь, я бы рассказал. А мой калека... Мой добрейший сломленный калека, так же жаждущий своей "цели". Ах, как он хотел привнести доброты в этот мир. Чуть больше, немного. Бедолага не видел, что творил. И всё-же почему-то я испытал некое облегчение от того, что оставил их. Оставил свою жизнь и то проклятое помещение, ту студию. Я был чертовски счастлив. Не знаю почему. Я не думал о звёздах так подробно. Не было у меня никого, чтобы так же о звёздах думать. Да и фантазер из меня... Я пришел. Пришел в его мир, явился без приглашения. Это было болезненно, огонь съедал кожу с моих рук, пока я горел. А горел я долго, потому что гореть было чему. Я стоял в столпе пламени и кое-как мог видеть Его. Тяжелым-тяжелым грузом, я отгонял мысли, концентрировался только на нем. Наконец и он заметил меня. — Ты снова здесь. Уходи! Прочь, — шипел он. Обезображенный и жалкий. С ним действительно никто не захотел бы иметь дело. Слезы в уголках его глаз засохли корками, кожа иссохла от соли. Неженка. Единственное высушенное место на гниющем теле. А у меня губы слиплись от продолжительного молчания. Меня от него тошнило. Искры в моих глазах сияли с обновленным рвением, когда я вновь осознавал, что я — пережиток. Незамысловатый набор слов, признаков и черт, по которым меня можно было отличить. Я не помнил, честно. Не знал. Пережиток. Пережиток не в смысле того, что я пережил, хотя должен был умереть. Я умер. Пережиток в смысле того, что я был не нужен. Мертвый, бестелесный. Призраком я остался. И дело ведь было не в том замкнутом обществе, не их я отравлял. Я отравлял весь мир. Вот здесь-то я и нашел покой. Как я и хотел, я имел значение. Я имел власть, но не мог её осознать. Власть над собой, своим телом и миром вокруг. Я имел право. Имел власть. — Смотри! Смотри, узри же! — Я вскочил, хотя и не знал, куда уже вскакивать. Вытянул обе руки чуть вперёд, обе абсолютно прямые в локтях. — Смотри! И я неостриженными ногтями провел по внутренним сторонам предплечий. Провел сильно. Так, насколько хватало страсти и впечатлений. Импрессионизм постмодерна. Кровь хлынула из моих рук, заливая землю вокруг с характерным капающим звуком. Тело всё слабело и слабело и я задумался когда же наступила та грань, после которой я стал как это гниющее существо. А потом я упал и умер. Постимпрессионизм постмодерна. Гниющий чудик вздрогнул и зарычал от негодования. Поздно, я уже возродился. Вернулся, как ни в чем не бывало. Мы славно поговорили, а потом я размозжил ему голову ударом своего только обтянувшегося кожей кулака. А потом пошел искать Женю, чтобы поделиться своим открытием. На самом деле нет. Я хотел бы, но я никак не мог избавиться ни от кого. Тем более здесь. Поэтому этот чудик с хлюпающими звуками вернул себе форму, собрался в разлагающееся тело. Сюрреализм постмодерна. Вот так резко мы обманули друг друга, инсценировали смерть, поставили небольшую постановку с элементами импровизации. Постановку, от которой не останется ни следа. Что-то мне подсказывало, что сколько бы я ни пытался, моё место было здесь. Моё место всегда было здесь. Дом, одинокий дом. Неуютный, но именно здесь я существовал своё существование. Сюда гнало меня предназначение. И я не успел ещё осознать сути своих слов. Всё-таки нужно было идти. О нет, я не хотел покидать его. Я нуждался в компании, как бы тяжело ни было этого признавать. Нуждался в компании такого, как он. Он был просто идеальным инструментом и собеседником. Но что, если забрать его с собой из этого ада. Насильно, потому что других путей я не видел. Дитя, ничего не знающее дитя. Дитя, жующее батон для уток, покрытый плесенью с одной стороны. Дитя на синем-синем мосту с гирляндой. Вот это гниющее существо и было батоном. Я пытался, бог мой, я пытался. Нет никаких гарантий, что всё будет по-другому, но я всё-таки возьму его под свое крыло. Для начала нужно вытащить его из этого места. Нужно увидеть, что он есть на самом деле. И то-ли в любви, то-ли в ненависти я пребывал. Скорее замешательство. Материя рвалась, как старая наволочка. Не знаю почему, но это было проще визуализировать. И я убивал и убивал себя нескончаемое количество раз. Обещал, что это будет последний. Как скульптор перелепливал себя много раз, но кому я врал? Я никогда не менял себя. Это делало время. Бог мой! Да я вернулся во времени! Точнее вернул его во времени. Как будто. Сам-то я не путешествовал. Для меня такой Он был вновинку: ещё не гниющее, тощее, почти невинное тело, за исключением пошло и так неуместно выпирающих ребер, кровоподтеков и синеющей лодыжки. Нет, я точно его не знал, теперь я в этом убедился. Это место... Пахнет кровью. Не просто красной жидкостью, а солью и чем-то значимым. Серые стены и сырость, сырость и кровь. Душно и влажно, голова кружится ещё больше от запаха крови. Он въелся в воздух так, что уже не был ощутим от слова совсем. Улица... Улица была совсем другой. Воздух был свежее. Я так обрадовался, что не смог ничего с собой поделать — обвил руками чужую шею. На самом деле я не знал, чему именно радуюсь. Как будто это были возможности. Его обняли, а он стоял, стоял и стоял. Моя рука проходилась по волосам, их же касалась щека. Взгляд, только взгляд был направлен куда-то вдаль. Он стоял, не шевелясь и не реагируя. Здесь всё пропахло кровью. Голое тело с выступающими ребрами, мешки под глазами, немытые волосы. Всё пропиталось запахом крови и ничто не могло бы его вывести, как и ту грязь на ногтях. Кажется, им помогло бы только удаление, но нет, всё тело пахло кровью. Как в том анекдоте с каноэ, не хватало только вилки. Как будто в нем что-то умерло. Как будто в своем аду он был живее, чем сейчас. Но это же его тело до того, как он начал гореть, гнить и коптиться. Странное явление. — Хочешь меня убить? Как будто ты меня ненавидишь. Если это так, то не отрицай. Око за око, или как там... — Я отстранился и сделал шаг назад, оценивающе смеривая его взглядом. Так было всегда: сначала я позволял мыслям забрать моё внимание, а потом реальности. Улыбка так и не слезала с лица. — Убийство тебя не смоет всей остальной крови с моих рук. Что ненависть к тебе, что к себе — обе вернули бы меня на свою спираль ада. Но ты по-видимому отобрал у меня всё. Насильно искупил все мои грехи. Он был на удивление добрым. В отличие от меня. Я был человек, лишенный эмпатии. Человек, кровь на руках у которого никогда не пахнет. Человек, который отомстил бы кровной местью, даже если это снова окрасит всё в красный. Ох, и какая же радость всё-таки меня брала. Сколько ещё предстояло всего. — Мы пойдем по головам этого мира, я покажу тебе самые красивые закаты, нахер звёзды и моря. При желании ты увидишь и их, ты увидишь всё, что захочешь увидеть. Всё, на что будешь способен. — Я уже видел закат. Видел бесконечный жгущий глаза закат. — А потом мы взорвемся как звёзды. Потом мы сделаем шуму, действительно начнем что-то делать. — Хватит. Ты хочешь смотреть, как я страдаю. Смотреть, как я не имею огня и представляю собой пустышку. Хочешь, чтобы кто-то постоянно был хуже. — Ты чертовски прав. Наполовину. Это ещё не значит, что я плохой. О, я во многом лучше тебя — во всём. Сколько сделал я и сколько сделал ты? Кто из нас добился большего своим существованием, ну-ка? Когда ты последний у кого не затуманилось сознание, сложно не поддаться порыву тоже его стереть. И это ощущается довольно ярко, даже если не принимать алкоголь или вещества. Я его понимал и ехидно потирал ручки. Я кружил вокруг него с руками за спиной. Движения были резкими и несколько неуклюжими. Как охотник и добыча стояли мы. Меня аж ломало от желания что-нибудь с ним сделать. Хоть что-нибудь. Я хотел его поменять. Этот азарт за секунды (если в них измерялось тогда время) пропитал меня и въелся в душу или что там у меня имелось в качестве основы. Поэтому стоило существовать и двигаться дальше — доказать, что мы не шаблон. Но кому я врал, мы представляли только шаблоны, только травмы. — Твое тело убьет тебя. Избавься, избавься от него. — Избавиться... Легко сказать. Опять ты катализатор всех процессов. Опять что-то требуешь. — Потому что все вы здесь ничего не можете. Кто из вас не износил свои шестерёнки и не сгнил? Ах да, они. Те, которые нашли выход из бесконечного цикла. Но не ты. И не я. Поэтому снова и снова мы будем видеть одно и то же. Только знаешь, что отличает нас от них? У нас нет цели. Больше нет. А может и никогда не было. Ты никому не нужен, пока не нужен сам себе. Тошнотворные истины, которые приходится повторять и повторять. Но я не знаю, понял ли ты на самом деле. Может быть ты просто услышал звук, но никак не понял меня. Это тоже имеет место быть, и будь я проклят, если бы винил тебя за это. Но ты. Безвольное существо без фантазии и желания что-либо делать. Тебе ведь на самом деле все равно, что с тобой будет. — Нет. Я выбрался из ада, у меня открыто много путей. Кажется, у меня щёки уже болели от этой улыбки. Я не любил улыбаться с зубами, но именно такая улыбка подходила мне больше всего. — И что ты собираешься делать? Целое ничего. Ты умер, признай. Давно-давно умер, но продолжаешь цепляться за куски прошлого. — И что мне делать? — Попробуй узнать сам. Хоть что-то попробуй в этой жизни сам. Кроме того, чтобы убивать себя самому. Знаешь, я единственный из них, кто не убил себя сам. Единственный подонок, который боролся в этом замкнутом супе. Конечно, всё бы сложилось по-другому, откройся я кому-нибудь раньше. Я пнул землю с негодования и зарядил ботинком по нему. Чтобы привести в чувство. Конечно же это не сработало. Тем более, что я вырвал его из зоны комфорта. Да ему было все равно. Вот она — тварь адаптирующаяся. Тварь, которая выживет везде. Но будет ли жить. Поэтому меня и убили. Честно, я ни о чем не жалею. Они этого заслужили. Все, которые согласились хоть как-то позволить мне войти в их жизни. Уроды. — Но это не важно. Ты здесь, а значит у меня ещё куча возможностей сделать из тебя человека. Моего Франкенштейна. Ты здесь и я так рад, так рад, что не могу сдержать своей радости. Но похоже, что ты не рад совсем. Вообще ничего не испытываешь. Я стал ещё дальше от того, чтобы случайно сделать из тебя личность. Теперь ты просто тошнотворен и блекл. Почему-то я задумался и продолжил: — Никогда тебе не казалось, что всё, что ты испытываешь, поддельно? Что ты не имеешь права на это. Представь просто, кто-то старается, душу изливает, а ты копируешь по сути. Потому что сам не можешь ничего. Вот и вся твоя интересность. Вот и весь ты. Ни-че-го. Ну, никто из нас не оригинален, не спорю. Но из всех интересных вариантов ты выбрал нытьё. Но даже воистину отвратительным ты быть тоже не можешь. Вот и получается, что ты даже не крайность. Ты — серая масса. Очередная серая масса. Раздуваешь из мухи слона. Даже не в ту сторону ведь. И я улыбнулся так уверенно, что этими зубами мог бы его загрызть прямо сейчас без особых усилий. Я бы променял его на призрака, безликий шаблон. У него даже имени не было. Такой же как остальные, такой же... И все равно так одиноко. Но не в том одиночестве, в котором страдаешь и озираешься вокруг, будто тебя ураганом унесет, а в том одиночестве, когда как лягушка варишься в молоке и понимаешь, что всего какой-то отрезок времени назад был счастливее. В том некотором недоверии, в презрении, когда одному уютнее. Но не так весело. А может это не последствие, а один из факторов. Я не хотел становиться как он, не хотел вдруг ненавидеть всё и вся, но вдруг ощутил ту утрату. И почему-то меня накрыли воспоминания. Трудно видеть вдаль зимней ночью. Холодной, с искусственным огнями темной улицы, на которой где-то живёт скелет. Приятно иногда вспомнить эту часть фольклора, окунуться в происходящее, отправиться на поиски того самого темного-темного гостя нездешнего мира. Как его забросило в этот смертный и тривиальный мир, этого скелета? Я не стал углубляться, смахнул головой так, что волосы снова растрепались, и чуть ускорил шаг. Снег валил приятными хлопьями, я пытался даже запечатлеть их в памяти. Романтично. Вот ко мне подошёл дядя, засунул руку в пальто и наклонился к моему уху. Прошептал, не хочу ли я попробовать кое-что. А я только впал в ступор и невольно широко улыбнулся. Кажется, я снова выглядел настолько потерянно, что меня нашли эти уличные охотники. Вот кому я точно нужен. Ну и что, что они не хотят видеть всего меня. А кто хочет? По крайней мере травой я не увлекался. Да и выглядело это насколько карикатурно, что моя улыбка непроизвольно переросла в смех. Тот вид смеха, предназначенный для себя же. Когда он не так уж и отличается от другого, но какой-то оттенок точно говорит: "Вооот, вот это ты даёшь. Снова забылся и потерялся в чужом городе. В родном городе. Без разницы где, ты снова потерялся." А дальше ты начинаешь отвечать себе: "Я всегда был такой. Всегда, сколько помню." А помнишь ты себя года два от силы. Как будто до этого это был не ты, а вовсе другой человек. А потом я сел на троллейбус до "не плачь станции" и заблудился. Снова. С чего бы это я. Впервые. Да и вообще не нужен кто-то, чтобы поспорить или поссориться. Я прекрасно справляюсь сам с собой. Сам себе общество, сам себе друг, сам себе враг. Чуть-чуть не помню тоже когда в последний раз заводил друзей. Почему-то это всегда так просто и очевидно. Когда вы есть как знакомые, а потом безоговорочно друзья. Как будто чуть-чуть онемел к этому, как нога, которую давно не использовали. С потерей моих неудачников это стало сложнее. Они мне были и не нужны, но сейчас без них что-то не то. Не помню, было ли это моим. Я был уверен, что память меня не подведёт, что я останусь собой всё время. А сейчас отмахиваюсь от этого, не желая жалеть себя, сейчас... Расту? По-моему это называется ростом персонажа. Но нет, я знаю как это называется на самом деле. Скажу потом. И это происходит. Так тихо и неприметно, как мышь. Со спокойствием удава. Не этого ли я хотел? Без тревог. Да, определенно. Без друзей, с огромной проблемой в доверии кому-то. С бросанием себя же о скалы с мыслями "авось, если всё плохо будет, то так надо было". С пусканием всего на самотёк, потому что больше не знаешь, что делать. Как будто всё, пауза, точка, конец показа. Но плёнка всё крутит и крутит, ожидая что-то от тебя. И снова эта усталость то-ли моральная, то-ли физическая. Такая приятная и завершающая. Когда ты ничего не сделал, но как будто заслуженно себя наказываешь за это бездействие и только добиваешь и добиваешь и добиваешь. И когда не хочешь ничего видеть, когда закрываешь глаза, но не знаешь, зачем это делаешь. Когда не можешь уловить эту нить, которая была всего какое-то время назад. Когда всё всегда хорошо и в порядке, но с разным оттенком. Когда руки даже и не поднимались, чтобы уже опуститься. Когда снова ссоришься с собой и убиваешь, убиваешь копии себя, как будто это что-то изменит. Но нужно вырывать себя из этого. Уж я-то умею. Поэтому я велю существу передо мной рассказать, что произошло. — ...и я... Потух. За короткое время что-то изменилось. Всё изменилось, я изменился. Самое ужасное, что я действительно не помню, что было раньше. Знаю только отрывки, знаю то, что тогда вроде как ощущал. Но никакого нового счастья, никакой синей грусти. Просто... Я. Я горю. Горел. Пока ты меня не потушил и не вытащил. — Да, возможно мой единственный поступок, который никому из вас не навредил. Но ты уверен, что я — это я? Что я тот человек, о котором ты думаешь. — В плане того, что мои воспоминания могли сфабриковать тебя. — Да. Представь себе, что ты насколько отчаялся, что материализовал меня в своём аду. Инсцинировал. А всё-таки, кто ты? "Кто я. Я... У меня нет имени. За краткий промежуток времени я даже потерял свой облик. Из кудрявого брюнета с короной на голове в кусок обгоревшей плоти. И нет тела. И нет воспоминаний. Я — точка. Точка, существующая только в настоящем. Тогда почему я смог перетерпеть изменения? Значит ли это, что я могу измениться? Но нет, это он меняет меня, а не я сам. Я сам ничего не сделал бы никогда. И поэтому выдал:" — У меня нет будущего. — Нет будущего? Я знал слишком много людей, которые продолжали что-то делать, хотя свято верили в твою мысль. — Нет будущего, потому что я уже не являюсь собой. Технически я не отвергаю свое естество, никогда не отвергал, — я сошел на шепот а конце. — Я просто не сопротивляюсь. — А если бы сопротивлялся, что бы было? — Мой воспалённый разум... Нет, мой гниющий разум... Вымокший. Не позволяет мне ясно проецировать это. — И то, что у тебя "нет будущего", заставляет тебя свято верить в то, что ты должен гореть? Послушай, я пытаюсь дать тебе шанс. И не важно сколько книг ты прочтешь, сколько новостей ты услышишь, итог один — ты умрёшь. Поверь, это не лучшее событие. Не стоит его так торопить своей жаждущей горящей натурой. — Я знаю. Я знаю, но всё-же уже не имею того доступа к себе прежнему. Как будто я и в правду лишился чего-то. — Чего-то, что тянуло тебя назад. — Меня тошнит. Меня жутко тошнит, что же делается... Я усмехнулся и наклонился к этому существу. — Это расплата твоей души. Ты думал, что если сожжешь тело, то душа твоя тоже будет гореть? Нет, ты бы никогда не "горел" в том понимании, в котором горят другие люди. Ты можешь сожалеть сколько хочешь, но это ничего не изменит. Какими же потерянными выглядели его глаза. Ну ничего, скоро мы выберемся и отсюда. И он говорит: — Слушай, мне кажется я вспоминаю. Но никак не могу вспомнить. Что-то стучит и скребёт внутри, я закрываю глаза и вижу его — ребенка. Он стоит и смотрит на меня своими круглыми глазами. А я ненавижу детей. Но тем не менее мне жалко, жалко на него смотреть, а ещё очень противно. Противно оттого, что я не могу эту жалость проявить. Я не знаю кого я жалею. Потому что я не помню этого ребенка. И он умолкает, сходит на нет. Как будто не знает, что больше сказать. Я не знаю тоже. Дети... Какие дети. Он прекрасно знает, что я не такими методами справляюсь с ним. Прекрасно знает, что не за этим я вытащил его сюда. Но да, он выглядит даже забавно. Потухший и сырой. Не до конца уголь, но уже подгорелая и промокшая деревяшка. Кажется, у нас осталось мало времени. Я старею. Я сам начинаю исчезать и уже не ручаюсь, что я — это действительно тот я, которым меня запомнили. Поэтому в какой-то степени я вижу того ребенка тоже. Вот он, передо мной. Сырой и чуть-чуть повзрослевший. Время чуть-чуть сгладило его. Может, меня тоже. Однажды дождь смоет все наши следы. Он никогда не поймет, что в моей голове, а я — что в его. Но тем не менее почему-то я всё ещё пытаюсь. Пытаюсь, хотя мог бы оставить его там. Нет, я спаситель. Я покажу им свет. Per aspera ad astra. Ad inferi. Дальше зависит только от них, казалось бы. Но нет. Я добьюсь своего. Если не получилось оставить след в виде мысли, то получится оставить след в виде мысли. Не с первой попытки, а что вы хотели. Эти грабли... Я буду наступать на них снова и снова, буду умирать раз за разом, пока про меня не забудут, пока я не стану ничем. Даже не так. Пока меня не перестанет существовать. Это хуже, чем смерть. Но всё-же смерти я боюсь больше. Смерть приносит боль — очень неприятную вещь, возвращающую в реальность как никогда хорошо. Однажды дождь потушит закат. Дом там, где хорошо, а не где хорошие воспоминия. — Мы вернёмся домой. Я убитый циник, я конченый циник. Куда я должен вернуть его? В его цикл гниения и ненависти? Там ему хорошо, как я понял. Или я должен взять его в свой дом — настойчивый и одинокий? В какой-то степени мы даже похожи. Я маялся презрением, он — ненавистью. Да мы почти братья. Что-то типа семьи. Хахах. Я не хотел их спасать. Никто не был спасён, так почему сейчас я вдруг играю роль этого вынужденного героя? А кто меня вынудил? Я сам. Слишком много, слишком много меня самого на меня самого. "Я, покойник и волк — двое на одного". Я здесь ненадолго. У моря, у несуществующих берегов, так и не сформировавшихся в четкую картинку. Я здесь до полного круга часов, я здесь до первого "что-то не так", я здесь. И тем не менее я здесь. Кому я вру? Я никогда не хотел путешествовать по-настоящему, но всё чем я занимаюсь — это впадаю в бега от самого себя, играю в догонялки не на жизнь, а на смерть. В любом случае мы пойдем, потому что оставаться здесь, ничего не меняя, уже невозможно. Мы объявим войну — войну времени. Уже объявили.