Правильный стимул

У Миры, как у России, две проблемы. И это почти дураки и дороги, только Мага и расстояние, которое можно проложить на глобусе между Дагестаном и Польшей. Магу можно даже отдельно не обозначать, он и есть дурак — роскошный, глубокий, многогранный. Лучший образец своего вида. А расстояние… Ну, расстояние это самое таково, что приводит одновременно в уныние, бешенство и апатию — такой интересный микс эмоций разрывает Миру обычно на протяжении трёх последних месяцев. Ключевое в этой ситуации — «обычно», но, оказывается, расстояние способно и на другие приколы. С самого начала ничто не предвещает беды. Мира просто опрокидывает в себя остатки пива из бутылки, просто берётся одной рукой за курилку, — да, да, конечно, когда-нибудь он обязательно бросит; курить бросать вообще легко, он же делал это сто раз, — а другой за телефон, и открывает диалог. Есть у него с друзьями, в смысле, с самим собой, такая традиция: каждый божий день он заходит в диалог с Магой и смотрит на самое последнее сообщение, оставшееся от разговора, который состоялся в конце сентября. Оно, безликое и бездушное, гласит: «Крч у меня самолёт уже. На созвоне, Мир». А за ним — всё: стена из неловкости, ширящаяся и растущая с каждым днём тишины, килобайты ненапечатанных слов, часы неслучившихся разговоров, один нервный срыв, с десяток попыток на людях и на стримах делать вид, что ничего между ними не произошло. Ничего, и правда, не случилось. Просто они с Магой договорились, что, вот, «подумают обо всём». И кажется, что во взрослом мире, или во взрослом Мире это называется паузой в отношениях, но вроде бы у паузы есть такая фишка: с неё отношения можно снять, если совершить какое-то конкретное действие. А Мира никак не понимает, какую кнопку ему надо жмать, чтобы всё вернулось на круги своя, и надо ли её вообще тыкать, если там, у Маги, всё явно хорошо? Настолько хорошо, насколько Мире вообще позволено об этом знать, конечно. Согласно всем имеющимся планам, в этот раз он тоже должен вздыхать, страдать, тереть до красноты глаза и дышать сахарным дынным дымом в экран, а потом закрыть приложение снова и отложить этот разговор на когда-нибудь никогда. И Мира почти так и делает: зачем-то трогает подушечкой указательного круглую аватарку, рассматривает неинформативное «был (а) в сети недавно» одну, две, три секунды, будто надеется, что что-то изменится, и… И текст сменяется. Загорается лаконичное: «в сети». Ничего такого, конечно. Ничего из ряда вон, всё в порядке. Мага все ещё человек, Мага периодически пользуется Телегой, иногда даже постит фотки с друзьями, которые заставляют Миру локти обкусывать от зависти и дрочить до полуобморока на узкую щиколотку, мелькающую в кадре затянутой в ремень безопасности. Может, он и на этот раз собирается что-то выложить, и Мира даже ждёт уведов, но их нет, зато буковки вверху экрана дёргаются ещё раз. «В сети» сменяется на «печатает…», и Мире кажется, что у него вдруг по-детски или по-бабьи глупо начинает колотиться сердце ровно в том ритме, в котором Телега транслирует эти крошечные точечки. Печатает, печатает, печатает. Пауза, в сети. Печатает. Печатает. Пауза, пауза, пауза, пауза — где бы взять столько воздуха в лёгких, чтобы её продышать? Печатает. Пауза. Мира не соображает, что просто сидит, пялится в одну строчку, едва ли не тычется носом в горячее стекло, и одни губы шевелятся: пе-ча-та-ет. Пауза. Мысли колошматятся лихорадочно: если сейчас тоже начать что-нибудь набирать, то Мага может понять, что он за всем этим следил, а если не начать, то он так и будет молчать, как молчал все эти дни и ночи. Или он ошибся? Или он не сразу заметил, что пишет не туда, не в тот диалог? Или это было что-то херовое, что-то, чего лучше бы Мага никогда не писал и не отправлял? Мира закусывает костяшку указательного пальца до чёткого отпечатка и старается дышать носом. Решает, что дарит Маге ещё десять вдохов и десять выдохов, а на одиннадцатый делает что-то с этим сам. Проходит и двенадцатый, и тринадцатый, но ничего не меняется: одно сухое «в сети» выжигает сетчатку. Горло сдавливает жалобный, ребяческий скулёж, именуемый «блядь, да похуй уже, я и так жалкий», пальцы тычут по кнопкам, вываливая перед глазами клавиатуру.

как дела?

[23:17]

Вторая к первой галочке добавляется в тот же самый момент, и Мира, не успевший ничего исправить и спасти, раздражённо встрепывает волосы на макушке: нашёл же, блядь, какой вопрос задать. Самый неочевидный, самый объёмный, самый глубокий из всех, какие можно придумать для, наверное, все ещё своего парня после долгих месяцев радиомолчания. Тот, который точно вдруг возьмёт и решит все их проблемы. Мага, походу, думает так же, потому что прочитанные сообщения просто повисают между ними в цифровом воздухе без всякой ответной реакции. «В сети» меняется на «был (а) 1 минуту назад», потом снова на «в сети». Печатает, печатает, пауза… Мире в висок отчаянно долбит: ну же, ну же, ну же, Мага, блядь, пожалуйста; и от того, как яростно он сосредотачивается на этой мысли, щелчок входящего пролетает мимо ушей. Текста нет. Но Мира всё равно слепнет, глохнет, тупеет и забывает, как моргать, а телефон стискивает в потной ладони так сильно, что пластик начинает трещать. — Охуеть, — выдавливает он шёпотом, и вот теперь признает, что все желающие могут называть его сумасшедшим, говорящим с самим собой. — П-просто охуеть. Не то, чтобы он красуется: сказать хоть что-нибудь, услышать звук собственного голоса и убедиться, что всё по-настоящему, необходимо чисто физически. Хорошо, что не щиплет себя тут же — значит, проблески разума ещё какие-то сохранились. Или нет, потому что в следующий момент он просто тычет по трубке вместо поля для ввода сообщений и торопливо запихивает наушники в уши. Гудок один, второй. Долгие и длинные, занудные, давящие на мозг, они становятся невыносимыми для вдруг растрепавшегося изнутри Миры слишком быстро, но на третьем звонок с треском начинается, и он торопится выплюнуть раньше, чем Мага скажет хоть что-то: — Т-ты ебанутый, в курсе? Миры больше нет в его же квартире. Он весь — тут: влез в трубку с ногами, обратился в цифровой сигнал, зажмурился, чтобы только слушать, только воспринимать, быть самой качественной на свете базовой станцией. И от этого есть толк: нервы трогает шумное, поверхностное, неуверенное дыхание Маги, точно такое, как бывает, когда ему очень хочется и никак не можется. — Тебе… — Мага откашливается, сбивается, а Мира буквально умирает, с пугающей ясностью осознавая, что даже трепаться с ним на стриме при других было не так — тогда голова не понимала, насколько он скучал и скучает. — Тебе не понравилось? — Ты точно ебнутый. Как, каким образом вообще Мага может такое спрашивать? Мире не надо ещё раз смотреть на фотку, чтобы вспомнить — всё, поздно, на веках до слёз жгуче отпечаталось: внезапно раздавшиеся мокрые плечи, капли воды на груди, которую теперь не факт, что можно вот так просто взять и сдавить в своих руках, встрепанная влажная чёлка, золотая-золотая кожа. И тени, тысяча крошечных теневых черточек у каждой новой впадины. И вздутые вены, убегающие по подвздошным косточкам под резинку штанов. И спрятанный прищуром взгляд. И… — Понравилось, Мага. Мне очень, — давит Мира на каждое слово, все ещё помня, как легко Мага может и стушеваться, и смутиться, и замкнуться, — понравилось. Но ты же в к-курсе, что с такого разговор, вот, н-не начинают, а? Ты когда так раскабанеть успел? — Я уже девяносто от груди жму. И, ну, может больше буду. Прикинь? — откликается Мага, и Мира слышит в его голосе улыбку. А вот ответов на свои вопросы не слышит, но перебить не успевает, потому что: — Ты вот щас сколько весишь? — Без понятия. В-восемьдесят? Типа того. — Значит, я тебя теперь поднять могу. — Ты и раньше мог. — Ну, а теперь легче будет. Мира не понимает, почему они ведут этот нелепый разговор, и что ему отвечать. И как ему, блядь, отвечать, если мозги затапливает одной конкретной картинкой, обозначающей практическое применение новых суперспособностей кажется-всё-ещё-его парня. Он с шипение выдыхает, блеет что-то невнятое, и пробует начать сначала. Получается грубовато: — Так ты н-нахуя такое с порога кидаешь-то? Но Магу это, видимо, не задевает. Мира готов поклясться: там, у себя дома, он опускает глаза в пол и смахивает чёлку со лба самым смущённым на свете жестом. Звука у всего этого действа, вроде бы, нет, но Мира рядом с ним столько пробыл, что просто знает это. — Ты же спросил, как дела. Вот я и… решил сразу показать. — Мы нормально месяца три не пиздели. И ты думаешь, так норм? Мага там, в трубке, чем-то шебуршит и мнётся, вздыхает. Мира представляет его, наверняка покрасневшего, и ему становится совсем-совсем херово. В лучшем, конечно, смысле. — Зато ты ответил. — А я тебе когда-нибудь н-не отвечал? — Нет, но… — Но? — Ты же сам даже не писал. И я подумал, что ты… Что тебе не надо. Мира поджимает губы от того, как неожиданно жалобно и стеклянно Мага звучит. Что-то колется в груди, что-то вгрызается в висок, нервно и болезненно булькает желудок; Мира распутывает нити бессмысленных извинений, собирающиеся в клубки и узелки на языке, отбрасывает оправдания, до искр в глазах стискивает переносицу. И вместо того, чтобы обвинять, мол, ты, Мага, сам сказал, что тебе надо подумать, и мы поговорим потом; вместо того, чтобы объяснять, как дико и страшно было писать в не ждущую его пустоту, он просто роняет короткое и облегчённое: — А потом подумал, что после такой фотки мне точно будет, вот, н-надо? Тишина. Мага набирает воздуха, шумит вдохом в микрофон, пытается что-то ответить, но оказывается не в состоянии. — Ты же именно для меня это б-блядство снял, так? Мага? Ты там к-киваешь, что ли, я не пойму? Слышится неловкое, робкое, хриплое: — Ага. — Совсем придурок. Включишь камеру? — Нет. Нет, я не могу щас, ты чего, я просто… — Ты один? — …Да. — Включай камеру. Давай. Ты же хотел мне п-показать, ну, показывай теперь. Заканчивай, раз начал. Было бы удивительно, если бы Мага смог выразить согласие вслух. И этого, правда, не происходит, но на другом конце звонка — притворно вымученное цоканье, потом опять шорохи, шорохи, шорохи, и экран телефона загорается. Мира откидывается на спинку кровати так резко, что ударяется затылком об стену, но даже этого не чувствует, всё важное — вот, здесь, у него в руках. Цифровой нарисованный Мага — запакованный в слишком свободную футболку, скрадывающую все углы и линии, красный от основания шеи и до самых кончиков ушей, стесняющийся даже смотреть в камеру. Совершенный для того, чтобы влюбиться в него снова, как в самый первый раз. — Мага, — выдыхает он с таким надрывом, что можно начинать бояться даже самого себя. И та самая мышца, больно откликающаяся на каждый взгляд Маги, под рёбрами разрывается едва ли не напополам. Как же он скучал. Какой же он, блядь, конченый идиот. Как он вообще мог подумать, что они — всё? — Посмотрел? Так тебе хватит? — Нет. С-сними футболку? — Я, вообще, хотел про другое с тобой поговорить, а не, вот… стриптиз устраивать. — Сними, и я с тобой поговорю, о чём хочешь. Честно, дай просто… — Мира запинается, на секунду прикрывает глаза запястьем, чтобы собраться с мыслями и вспомнить, что он и где он. Не помогает. — Дай на тебя посмотреть. — Тогда тоже покажись. За то время, что Мага отодвигается от кадра, ищет на столе устойчивое положение для телефона, неуверенно оттягивает воротник от горла, комкает в кулаке ткань футболки и пытается выбрать самый приличный ракурс, Мира бы успел настроить целый съёмочный павильон, не то, что тапнуть на нужную кнопку на экране. Но он не торопится, и врубает камеру только когда дурацкая тряпка с шорохом слетает с Маги и падает на кровать у него за спиной. «Благослови Господь того человека, который придумал видеозвонки, и подари ему всё, чего не достаёт для полного счастья», — думает Мира, потому что слов у него в глотке не остаётся, но Маге больше и не надо, ведь он может просто видеть его лицо. — Пиздец, Мага. И если бы дело было только в теле, у Миры ещё получилось бы как-нибудь собраться. Но беда — весь Мага, от огромных несчастных глаз до непропорционально широких плеч, пытающихся сжаться и сделаться меньше, чем они теперь есть, до широких бёдер, обросших мышцами, до подрагивающих широких ладоней. — Сядь, — не просит, а требует Мира, и тут же осекается. — Сядь, пожалуйста, ладно? И раздвинь ноги. В ухе у Маги виднеется крошечный айрподс, и всё внимание приходится сосредотачивать на нём, чтобы не ебнуться окончательно. Вот именно столько у Миры терпения, размером с наушник, и так же легко всё оно может хрустнуть. А Мага вспыхивает ярче, прижимает тыльную сторону ладони к щеке, спохватывается от нелепости жеста, делает вид, будто хотел просто чёлку со лба отбросить. Такой нелепый, такой невозможный, такой бесконечно его, что от вида разъезжающихся коленок Мира почти воет и суёт руку вниз — пережимает собственный член, болью сбивая возбуждение. — Ты же не думаешь, что я тут буду перед тобой… — Думаю. Это один из первых уроков, выученных Мирой в отношениях с Магой: то, как Мага отказывается по-настоящему, и то, как надеется, что отказаться ему не дадут — вещи диаметрально противоположные, не спутать даже пьяным и под наркотой. — И ещё думаю, что ты выглядишь охуенно. Настолько, вот, охуенно, что я бы прям сейчас тебе отсосал. Вылизал бы твои яйца и дал трахнуть себя в горло. Можешь это представить, да, Мага? — вопрос риторический, и Мира задаёт его только ради того, чтобы Мага от неловкости зажмурился. Так, в темноте, ему будет проще и дышать, и слушаться. — Ширинку расстегни. Наверное, не так они должны разговаривать после всех этих месяцев. Наверное, им нужно говорить о том, что будет дальше, и что было до, о чувствах, об одиночестве, о том, как каждому по разные стороны баррикад было страшно и больно. Но всё это кажется дикой непереносимой чушью, глупостью: не о чем было сомневаться, не за чем было сносить себе нервы; о чём вообще можно говорить, если Мира, оказывается, прямо сейчас готов на перекладных, в багажниках и гуськом через границу добираться до Маги, просто чтобы вжаться носом туда, где вжикает под пальцами молния? Пошло? Да. Грязно, низко, слишком эгоистично? В самую точку, но и насрать: Мира к Маге — вот так, всем телом, когда всей душой, а не наоборот, и лучшим образом с ним поговорить просто не может. — Сожми под головкой. П-представь, что это я, губами. Мага всхлипывает, жмурится плотнее, закусывает до белизны нижнюю губу. Слушается. Мира, как завороженный, смотрит и не может оторваться: тонкие пальцы скользят по стволу, собирают смазку с налитой багровой головки, стискиваются крепче, скользят вниз и вверх, и опять, и ещё раз. Олицетворённый ад, последний его круг, тотальное замыкание в башке — всё здесь, в этих движениях, в этом срывающемся дыхании. Когда Мага мечется под ним, живой и горячий, не хватает времени просто им полюбоваться. Когда Мага мечется перед ним испуганным загнанным животным, не зная, куда деваться и как жить эту суровую юную жизнь с чувствами к пацану в сердце, и принимает необдуманные «давай-оба-над-этим-подумаем» решения, не хватает времени просто заглянуть внутрь него. А теперь у Миры никаких возможностей отвлекаться — смотри, пока не сотрешь глаза. — Не торопись. Ляг, положи… — голос позорно слетает в хрип, Мира натужно сглатывает. — Положи себе другую руку на шею. Разламывающийся от возбуждения и неловкости, Мага даже вскидывает в экран взгляд недоуменный, спутанный, почти похожий на «а не охренел ли ты?». Но одно короткое: — Пожалуйста, Мага. Для меня. …выкручивает ему руки. Не особо заботясь о том, чтобы нормально дышать, Мира прилипает взглядом к натянутым косым мышцам живота, к груди, к вздёрнутому члену и еле-еле видимой ладони у Маги на горле. Похуй, что не видно, суть не в том, чтобы кончить самому с таким люксовым видом, а в том, что: — В следующий раз это буду я. Сяду на т-тебя, огромного, блядь, такого, наденусь задом на твой член, надавлю н-на горло, чтобы не дышал почти, и буду тебя трахать, пока в-весь не сотрусь. — И потом, безо всякого перехода, вдруг, под всхлипы Маги, становящиеся все звонче: — О чём ты п-поговорить хотел, Мага? Вымученный стон, похожий на «Мир, бля»; пальцы Маги, оплетающие член, на мгновение расслабляются. Мира знает: Мага его не слушать и игнорировать не может, и теперь застревает между телом и мыслями окончательно, а значит, дальше, на этом краю перед оргазмом — одна голая правда. — О том… О том, что ты тогда сказал, когда мы… Когда мы последний раз, ну… — Не трогай себя. Говори. Смотреть, как Мага отцепляет пальцы от члена, больно почти физически — ну, натуральное издевательство. Но жалости никакой нет, и страха тоже нет, и совести. Мире, Маге, им обоим надо просто в этом разобраться и сделать вид, что они оба не были идиотами так мучительно долго. — Помнишь, когда мы разъезжались? Ты сказал, что… у тебя так в первый раз со мной. И что ничего хорошего всё равно, н-наверное, не получится, потому что… — Потому что всё первое — это всегда какая-то ерунда. И всегда остаётся в прошлом, — заканчивает за него Мира. — Ты серьёзно это, вот, з-запомнил? Я думал, мы почти расстались, Мага, я, блядь… Мне хуёво было, понимаешь, нет? Вспомнить легко: был сентябрь, только кончившийся Инт, совсем сдавшие нервы, один психованный разговор. У Миры силы были только на то, чтобы доползти до кровати, и никакой мотивации существовать, он крест был готов поставить и на себе, и на Доте, а тут Мага — про то, как им дальше, и что им делать. Естественно, Мира не хотел для себя столько иголок под кожу. Естественно, он ощетинился сам. Сказал тогда, мол, ну да, нам реально надо подумать, это же всё-таки их первые отношения, когда и у кого они бывают серьёзными? Вдруг всё забудется, Мага, вдруг мы разъедемся и всё останется в прошлом? Надо было заткнуться и прижать Магу к себе. Надо было молча дать друг другу подышать, и потом уже говорить. Но теперь — так, и Мира чуть не ревёт от желания разбить себе башку об экран телефона — может, хоть так у него получится к Маге пробиться? — Я понимаю. Но я думал, ты правда можешь… — Нет. Молчи, молчи, Мага, нет, я н-не могу. Давай, заканчивай теперь. Хочу видеть. Всё смешивается в голове и перед камерой. Мира больше не всматривается, только слепо пялится в относительно верном направлении. Ему просто не надо: достаточно слышать, как Мага сдавленно, стыдливо стонет, ёрзает по постели, вскидывая бёдра, и со вскриком кончает. Оргазм случается где-то в мозгах, почти без участия руки, просунутой под штаны. Просто раз — тело напрягается до предела, два — расслабляется, три — между ног становится жутко мокро. В ухо шершаво и устало дышит Мага, в голове пусто, под веками пляшут белые вспышки. — Я не прав был, получается, — сипло выдавливает Мира. — В смысле? — Мы оба конченные. Не только ты. В кадре мелькает взмокшее тело. Мира цепляется ленивым взглядом за белые лужи, размазанные по когда-то бывшему совсем мягким животу, рассеянно думает о том, что тот сентябрьский Мага явно оброс мышцами не только снаружи, но и внутри — иначе бы ни фотки, ни разговора, ни откровений не случилось. Но не доводит мысль до конца: по ушам проезжает грохот и звонок обрывается. Мага пишет минут через пять: прикинь [23:49] телефон расхуярил [23:49] просто из рук выронил. пиздец [23:50] это всё ты виноват [23:50] Мира представляет себе эти нервные трясущиеся ладони, и в груди что-то с хрустом встаёт на место.

лох

[23:50]

надо на новый айфон зарабатывать получается

[23:51]

мотивация тебе на новый сезон

[23:51]

ты же на буткемп скоро?

[23:51]

Хуже намёк придумать сложно: Мага может, наверное, купить целый айфоновый магазин. Но уж как есть, и на перепридумывания мозгов уже не хватает — Мира просто ждёт последний нужный ему ответ. скоро. [23:53] и на буткемп [23:53] и к тебе приеду [23:53] будешь ждать? [23:54]

буду

[23:56]

куда я денусь

[23:56]

а фоток ещё скинешь?

[00:13]