Где ты...

Артём бесследно пропал. А у Серёжи сердце не на месте, когда его Тёмы нет рядом, когда он не прижимается плечом, когда на тёмном небе нет его слов о звёздах. Когда самих звёзд нет. Не было ни одной горящей точки, ни одной мнимой палочки между ними. Ничего не было. Из магазина около Серёжиного дома пропали журналы, из которых они заскучалыми вечерами собирали дурацкие коллажи. Возле него больше не стояла коробка с щенками, которых они пристраивали и выхаживали. Не стоит и бабушка, продающая цветы. Остались лежать лишь обломки стеблей и редкие поломанные листья. Такие же как на цветах дома. Заунывно свисали фиалки, сыпля лепестками на подоконник с жёлтыми кругами от воды. В Серёжиной памяти их совсем недавно оттирал Тёма. Да и фиалку он поливал, а как только исчез, Серёжа не находил сил поднять лейку. Не было сил есть и пить, едва хватало воли существовать, словно единственный источник энергии пропал и, как бы не хотелось, не удавалось полежать и встать. Никогда не получалось. Редко на улицу вытаскивали друзья, собирающие его, наверное, по частям. Они сажали его на лавку в парке и, кажется, разговаривали про птиц и погоду. Про яркие осенние листья, про красивые фотографии, которые не имели цвета в Серёжиных глазах. Он чудом держал глаза открытыми, потому что стоило векам опуститься, как на щеках их ниоткуда возникала мерзкая влага и его утаскивали под козырьки и зонт или к нему же в квартиру. В которой каждое слово было написано Тёмой. На старых платёжках, закреплённых у стен силовыми кнопками, на квадратных стикерах на холодильнике, на фотографиях. Фотографии, во всём монохроме мира вокруг, отливали жёлтым и броским. С них на Серёжу смотрел Тёма с кошкой на руках, улыбающийся и настолько яркий, что жмуриться нужно, а нельзя. Не хочется. Всякий раз смотря на фотографию, Серёжа наскоро собирался и убегал. Он хватался взглядом за каждого прохожего, за причёску, глаза, запястья. Со спины парень казался таким похожим, но стоило руке коснуться его плеча, как становилось понятно, что обознался. Он ходит так до глубокой ночи, когда никого на улице не оставалось. Серёжа оставался наедине с луной, такой же одинокой, как он. Солнце давно перестало восприниматься, оно пряталась за тучами и домами, ускользало от нервного взора. Он всегда уходил с ничем. Часто терялся среди одинаковых улиц и серых панелек, в окнах которых не горело ни одной даже самой слабой лампочки. Серёжа шёл туда, куда его вели ноги. Затуманенный взгляд разочарованных глаз скользил по округе, надеясь, что это одна большая шутка, после которой его обнимут и назовут дурачком. Но никогда ещё этого не происходило. Опомнился он, когда оказался у могилы отца. Их отношения нельзя было назвать тёплыми, скорее еле оттаявшими как раз к его смерти. Серёжа почему-то начал рассказывать ему больше, когда понял, что времени почти не осталось. И традиция осталась. Чаще это происходило дома. В мыслях он прокручивал всё, что думал донести до отца, что-то говорил вслух, но это были лишь редкие мысли, в которые он сам не верил. А сегодня он октябрьской, из-за чего-то показалось, что прошла половина осени, ночью совсем с ним рядом. И протирая застывшее лицо, он всё-таки сказал пару слов. Невесть о чём, может тоже о листьях и яркости, которую он не видит. Ветер почти срывает шарф и уводит от отцовского места. Глазами по привычке Серёжа бегает по лицам. Старым и совсем маленьким, обрамлённым бантиками и тонкими косами. Около выхода в спину впивается взгляд и Серёжа поворачивается, не смея противостоять. На него смотрят родные глаза. Те, что он видел плачущими, счастливыми, как на фотографии, спокойными и любящими. Дыхание исчезает, стараясь догнать еле заметное облако пара. На прямых ногах Серёжа доходит до него. Колени саднят, а лицо оказывается так близко, словно он сейчас стоит прямо перед Серёжей. Такой же живой и тёплый, как на фотографии и в воспоминаниях. Мокрая мерзость затекает за воротник и бежит по ключицам, согреться бы. Его Тёма холодный и обнимать его сейчас никогда не сравнится с тем, что было раньше.