Тепло пахнет по-другому

[ За щелчком той старой фотокамеры мы впервые почувствовали как веревка на наших шеях жестче врезалась в кожу. ]

Она давила, мы задыхались, черпая воздух из пустоты, а наша потребность видеть тучи людей вокруг себя ускользала сквозь стиснутые пальцы в глубину океана, словно пение кита на более высокой частоте, что пропадает в волнах отчаяния. Эндрю целовал поцарапанные, усыпанные шрамами вены на моих руках, и я сгорал, как последняя бездомная шавка, что потеряла последнюю добрую надежду на кормежку. Но это было нежно, казалось, я никогда не ощущал такой ласки, сочившейся из трещины хладнокровного образа этого парня. Мы сидели на остывшей гальке, а волны били с неприсущей им силой по нашим босым ногам. Эта поездка была столько спонтанной, сколько и напоминание от Эндрю про мое предложение в аэропорту съездить вдвоем подальше от человеческой суеты. Лишь он, я (возможно, уже было право сказать «мы») и море. Теперь оно не служило напоминанием о смерти матери и окровавленных руках, хрусте тлеющих костей и ломки чего-то поважнее, чем ребра в моей груди. На небе не было ни облака, ни жизни, лишь острый месяц разрезал небосвод и тянулся к ближайшей звезде. Эндрю лепетал что-то про добровольное мученичество, мое глупое и безрассудное отсутствие инстинкта самосохранения и процент ненависти, а я стремительно тянулся к его покусанным губам, что недавно целовали мои запястья.  — Ты меня нагло перебиваешь. — вздернул бровь Миньярд, — и, если ты не заметил, море, которым ты так хотел полюбоваться, в другой стороне.  А я в ответ мурлычил что-то неразборчивое и кроме нечеловеческого желания прикоснуться к нему не ощущал ничего. Наверняка, Эндрю это видел, с таким пониманием и явным желанием подразнить он заглядывал в мои глаза, медленно проходясь горячими подушечками пальцев по выступающим шрамам на лице.  — Эй, — Нил вдруг замер в секунде до соприкосновения их губ и, сорвавшийся горячий вздох блондина, обжег его кончик носа, — я хочу сделать одну фотографию.  — И что же ты хочешь на ней запечатлеть? — Эндрю ответно отпрянул назад, ухмыльнулся и вытащил помятую пачку сигарет. От меня можно было ожидать всего, неизлечимый бегунок, ничего не поделать — так считал Миньярд, потому и каждый раз не отказывал себе в удовольствие услышать «очередное оправдание своему желанию» от меня. После следовал тихий щелчок зажигалки, но едкого дыма, который обычно бьет в нос, не последовало. Это был немой жест продолжать. — Нас? — оно вырвалось само, я уже давно перестал следить за мыслями и произносил, не поспевая за словами в голове. — Нет никаких «нас». Есть ты и я. Понял? — засунув зажигалку обратно в карман, он, слегка нахмурившись, приблизился. Я свыкся слышать подобное от Эндрю лишь молча, не скрывая легкой улыбки, искал фотокамеру в сумке. Может, она оказалась там и случайно, но ее тяжесть приятно отдалась в моей ладони. Миньярд целовал мою шею, заурядно рисуя на ней мокрые дорожки, и оставлял после себя пылающе красные отметины. Я тогда улыбался, кусая губы и перебирая светлые пряди, что пропахли морским воздухом. Я помнил этот запах на своих вещах, после того, как провел около моря потерявшийся счет времени, но тогда запах гари напрочь выбил эти нотки морского запах с ткани. Но сейчас все по-другому, от Эндрю исходило лишь страстное тепло, родное тепло, не похожее на то, в каком сгорала машина.  Такими мы и остались на фотографии — отбитыми от стаи понимания других людей на берегу моря.