застывшие капли талого воска

когда цзинь юань пересекает порог, то в комнате уже пахнет обожженным, будто коптили мясо. пузырящиеся волдыри его не смущают, его не смущает дикость и озверение в побелевших глазах из-за не приносящей избавления боли, не смущает замершее положение тела, не смущает тусклое освещение, исходящее от одной почти что подыхающей свечи.  – я поседел, – говорит инсин. что-то в его восковой посмертной маске дает трещину. это называется улыбка.  следом дрожат его руки. следом подгибаются колени. и так, по частям, он оживает снова, и едва заметные серебристые прядки покрываются чернотой.  цзинь юань знает вот что – можно разбить его череп восьмитонным копьем, выкованным самим инсином. можно пытать и убивать его раз за разом, можно душить и топить, поджигать и сталкивать с самых высоких точек – можно, без единого «но». волдыри на руках и на животе заживают как в перемотке, потому инсина начинает дёргать по всему полу, пенистые слюни капают на колени и он ревёт. можно приложить его головой об твердое, дать проветриться его мозгу, вытечь церебральной жидкости. у инсина язык вывалится из рта, как у дворняги в пекло, он дышать перестанет секунд на семь и может быть сохранит рассудок часа на два. это должно сработать. ещё немного, не фауна, а флора, не животное, а овощ – так будет легче. целовать кровавую трещину в его лбу и держать, проживая с ним одну судорогу. как-нибудь попытаться не оставить от него ни горсти пепла, ни мокрого места, чтоб не было чему гнить или тлеть, собираться по кускам, восставать из пыли как птица-феникс, восставать из груды костей, как смерть во плоти.  это хороший план. у цзинь юаня всегда наилучшие планы, самые верные заключения, умный малый – всё делает так как нужно. инсин полулежит у него в руках, вцепившись рукой в одежду. сотни вариантов не избавиться от него, а избавить его от мук. сотни предрешенных задач с готовым выводом – не работает.  у цзинь юаня сердце тоже испугано и дрожит, а дыхание далеко от ровного.  он отлепляет от себя инсина, чтоб посмотреть на белую пустую штукатурку его лица. он извиняется, потому что он всегда извиняется, перед тем как его убить, и ком рвоты всегда мажется по глотке, когда уши цепляются за звук сломанных костей. сколько раз он ходил на охоту, сколько тел и туш он пронзал луком и копьем, сколько смертей он сеял, но эта смерть как родная, как близкая, человечная и потому особенная – пугает.  в ужасе и загнан как тот, на кого охотятся. он держит обе ладони на шее инсина, пока чужой пульс не начнет щекотать запястья. он горд, и рад, и испуган, и отвращён. одно из семян яоши похоронено у инсина в мякоти, ростки по артериям, соцветья дырявят мышечный корсет. теплота в живом трупе. цзинь юань чувствует себя брезгливо, когда помогает инсину раскрыть рот пальцами и пихает туда язык – он уверен, он может почувствовать вкус и вонь духа яоши у инсина в пасти, но это не останавливает. его уже ничего не останавливает, ни то, что инсин бессмертное животное, мерзость изобилия и родной брат всех тварей, которых облачные рыцари истребляют, покуда свет стоит. ни то что инсин уже не инсин, и сходит с ума, и требует помощи, причем помощи радикальной. его конечно же не смущает то, что от инсина всё ещё исходит запах копоти, а уже зажившие участки его тела покрыты спёкшимися марлями. никто не говорил, что цзинь юань нормальный.  искра сознания тянется к комфорту, два атома жажды сталкиваются, вызывая коллапс вселенных. живое всегда стремится к теплому, всегда кутается в спокойствие и не может существовать в вечном стрессе, как натянутая струна и сжатая пружина. сколько раз ни ударь вурдалака в сердце серебряным лезвием и деревянным колом, /оно не сдохнет/. цзинь юань дергается. он не должен допускать таких мыслей и привыкать к ним. но он привык. его знакомое и привычное пахнет солодом скверны яоши и сточной канавой.  он хочет зажать себе не нос, а мыслительный поток. он толкает инсина на пол в импульсе дурной мысли и снова обещает его прикончить – не уверен, что вслух. его руки делают месиво, и делают месиво, и делают месиво, его руки умервщляют плоть, уничтожают дух, выдирают клочья. он сидит сверху, в кляксах его крови, тяжело дышит и вытирает пот грязной и сбитой ладонью, но полуголые легкие инсина стеснительно зарастают слоями плоти и кожи внешнего тела.  ни черта с ним не получается.  – не бойся, – он шепчет на издертое ухо болезненным горячим дыханием, и припухший, рефлекторно плачущий глаз инсина дрожит черными слипшимися ресницами. –  это может кончиться сегодня.  он понимает, что это может не кончиться никогда. инсин выглядит как мясо. он теперь часто так выглядит, чаще, чем как разумное существо. сегодняшняя фраза о поседении была одной из очень не многих, сказанных за неделю.  дни проходят в безумии. цзинь юань пытается убить его, инсин пытается умереть, тело инсина игнорирует принуждение умереть. это хлопотно и уставше. цзинь юань проваливается в липкое и топкое болото своей беспомощности но трясет головой, потому что еще не время – нельзя тонуть, нельзя перегружать голову, нельзя самовольно проваливаться в то, во что инсина подтолкнули.  усталость и жалость к себе убьют разве что его самого, но точно уж не нуждающегося в смерти инсина – цзинь юань не хочет быть жадным и забирать чужое. поэтому он задает вопрос и додумывает правильный ответ  – хочешь ещё попробовать?  свеча всё никак не гаснет.