like a dog

Сто восемь ударов сердца в минуту. В покорных глазах Луки всё отражается пустым и матовым, и даже когда боль прошивает грудину медицинской иглой длиной с указательный палец, ничего ярче не становится. Он фальшивит, не голосом, но улыбкой, манерой — игра на публику, выученная и выделанная годами опыта и тренировок. Это любовь? Зал взрывается аплодисментами и воем. Лука стоит посреди сцены, прямо над чьим-то трупом, и для всех, кто смотрит на него с трибун, он — Бог. Полое восхищение, возбужденная поддержка, рожденная карго-культистами, несущими к его ногам подношения и подарки, слова, благоговение ярких цветов, — боже, слепит глаза, Луке бы впору носить фотохромные линзы, — обрывки желаний нечеловеческих фанатов видно отчетливо даже Луке по их взглядам и жестам, и ему липко, ему грязно, и Лука снова вещь, он всегда вещь. Это любовь? Безропотно подчиняясь толпе и Отцу, Лука знает, что нет. Ничто никогда не заканчивается, и там, где одна ложь погибает, на ее месте взрастает новая без полива и солнечного света — сорняк. Лука знает: ничто не кончается, но он кончился тогда, когда началась Хёна. Хёна — сладенькие леденцы на языке. Шипящая таблетка, поддерживающая жизнь в его хлипком сердце. Константа в его разуме. Хёна — вечно бегущая, неизмеримо красивая, с неизмеримой дырой-пустотой в груди. С густыми прядьми каштановых волос, со вкусом леденцов и сигарет на губах, горького виски на нёбе, с пронзительным взглядом и самой-самой искренней улыбкой в жизни Луки. Положение о любви номер один: там, где ложь — там нет места любви. Лука выучился, научился, но Хёна уже давно ускользнула от него. Не заканчивается жизнь: все хотят Луки коснуться, хотят его увидеть, хотят его растерзать и забрать себе, даже когда под рев из зала, адский аккомпанемент, Луку выводят со сцены. Хозяин-Отец видеть не желает ложь в его натасканности, энтузиазме и дружелюбии: как общедоступный Бог, Лука дарует всем толику внимания, для них —благословение, и те, кто от его одного вида визжат, как забитая скотина, от любви рассыпаются: растертая между пальцев пыль. Все от этого что-то получают. Кроме самого Луки. Не любовь. Ни капли. Не здесь. Жалкое подражание. Кривой фасад их истинных грязных чувств. Совсем не то. Но обожание и поклонение — составляющие любви. Лука знает. Он модель любви выводит долгие годы. Собирает по частям, он пытается, искренне, самое искреннее, что он делал в этой жизни — пытался научиться любить, зацепиться, хотя бы слегка узнать, как это. Он — сломанная, неполноценная игрушка, не человек, но и не животное, что-то посередине, и Лука разрывается между долгом и преданностью Отцу, между вызубренным, высеченным подчинением и чем-то, что пламенеет и жжет его разрезанную, увечную грудь. Никогда Отец щедростью не славился, строгость — столп его «любви», потому награждают Луку бутылкой воды, гримером и собственным отражением. Мельком смотрит на себя в зеркало — пока он здесь, он может сбить с лица приклеенную улыбку и вытравить из глаз энтузиазм и уверенность. Белая кожа, белая одежда, белые зубы и светлые волосы, но ядовитая темнота в пустоте безжизненных золотых глаз, залепленное бахромой густых ресниц сонное, отстраненное выражение. Лука думает, пока чья-то склизкая рука возится с его взмокшими волосами, каким бы он Хёне понравился больше? Где-то рядом маячит ложь, но Лука знает, что Хёне нравятся активные, веселые и вечно жизнерадостные. Таким Лука был только на экранах, то есть ведь не был никогда, но для Хёны он готов стать каким угодно. Каким угодно. Если она только попросит, он все себе внутри перешьет, пока там еще остается, что шить и исправлять. Услужение. Это — любовь. Любая просьба, мольба, желание — все исполнено будет, лишь Хёна попросит, потому что Лука точно знает: да, это — любовь. Вспоминает Отца, и мысли туго путаются. Лука Отца не выбирал. А Хёну он выбрал. Так что ничего не важно. Никогда Хёна не уходит из его мыслей, ни на минуту: это невыносимо сладостно, цепкие образы и приторность в его воображении ничего с реальностью общего не имеют, не пытаются, но Лука тонет в своих грёзах, даже когда ошейник перетягивает артерию до удушья и хрипоты. Лука старается, невзирая на то, что Хёна далеко. Она ему дороже крови, дороже жизни, дороже сердца, дороже сцены и свободы, она циркулирует в его венах, она в его костях, в его мышцах и голове, и может Лука для Отца и питомец, может для публики он и развлечение, но для Хёны он все ещё человек, всегда человек, даже если стёртый и презираемый. Лука почти не спит. Синяки под глазами хорошо замазывают, но в гримерной очень светло — лампы понавешаны и там, и здесь, и он видит каждую свою кукольную черту, он как обнаженный, открытый труп, модель для вивисекции. Плохо думается — недостаток сна сказывается, в его голове калейдоскоп фрагментов, и везде-везде-везде, в каждом куске, блестит, плескаясь, свет аквамариновых глаз Хёны. Любовь это — верность и постоянность. Только Хёна, милая-красивая-идеальная, и больше никто. Все остальные — пустышки с мутными, незапоминающимися лицами, глупцы и слепцы, а её образ — как ангельская фигура белым бликом подсвечен в его светлом сознании. С Лукой заканчивают час спустя — он, не смея двинуться, следуя чужим словам телом, а душой блуждая где-то между смехом Хёны и теплом её разгоряченной на солнце кожи, принимает всё смиренно. Как и всегда. Навязчивость грез лишь изредка доставляет Луке дискомфорт, то сомнительная альтернатива счастью, любви и свободе, но на что он еще может надеяться? Отец кладет руку ему на плечо. Лука бросает на него быстрый взгляд и чувствует, как тело напрягается, а что-то хорошее и теплое мигом блокируется, лопается, как мыльный пузырь. Вот он, реальный мир, и он такой тусклый, что Лука не видит в нем даже настоящего себя. Всё как через мутное стекло. Холодно и вязко. Лука кивает Отцу, легко улыбается. Незаметно сжимает раму стула, легкое посинение пальцев, и сердечные сокращения подскакивают на пару пунктов вверх, повышается пульс. Это рефлекс, выточенный годами: Отец умеет делать больно. Отец умеет пугать. Отец умеет дрессировать. Отец говорит, и звук его голоса сливается в поток отрепетированных, повторяющихся слов: «Минуты. Часы. Интервью. Заготовленный текст. Все помнишь? Отдых (полноценный — не полагается). Съемки. Встреча. Сессия. Реклама. Тренировка. Медицинский кабинет. Таблетки. Подготовка. Понятно?» Понятно. Даже когда фразы скользят обрывками, отвратительным бульканьем сквозь дыру вместо рта Сегейна. Даже когда слышать не хочется. Я все сделаю, папочка. В лучшем виде. Ты будешь доволен, даже если я изношусь, как половая тряпка, потому что ты обращаешься со мной, как со скотиной. Ну-ну, не так категорично: у Луки лучшие учителя и условия, лучшие врачи, лучшая еда, лучшие стилисты и визажисты, и все светится роскошью и классом люкс, да только какой в этом смысл, если с ним работают на износ, пытаясь поддерживать жизнь в скорбном теле посредством таблеток и операций, будто подпирая разваливающийся дом гнилыми деревянными брусами? Но Отец, конечно, все равно будет доволен. А Хёна? Она будет довольна? Любуясь Лукой, восхищаясь им, она ведь точно знает, что на самом деле Лука всё это делает только для нее. Основа любви номер xx: любование. Восхищение. Красота. Лука никогда не понимал что является внутренней красотой, а к внешней относился как к инструменту, но влияние её презирал. Другого у Луки, впрочем, не было. Харизма и уверенность где-то рядом, и Лука объединяет эти пункты, желая вызывать в душе Хёны ассоциацию с красивыми цветами, с шипастыми розами, когда она смотрит на него. Она смотрит. Он уверен. Хёне не скрыться от него, и это единственное, что нравится Луке в том факте, что его изображения то тут, то там мелькают везде на этой планете — от журналов и билбордов до упаковок шампуня. Папа хватает его за щеку ласковым отеческим движением и что-то говорит, кажется, хвалит. Умение не скривиться (Лука не слишком понимает почему возникает такое желание) в такие моменты — то, чем Лука очень гордится. Лука сдержан, умён, и в нем больше нет детской импульсивности. Нет же, правда? Он хочет в это верить. Отец гладит его кожу. Прикосновения — в любви самое важное. Не те, что ему дарует Отец, хотя Лука смазанно понимает, чем прикосновения Отца отличаются от прикосновений Хёны. Лука был таким неловким раньше — отвратителен, но Хёна принимала его. Никто бы не принял. Не принял неловкие попытки схватить, сжать, облизать — какие-то звериные, собачьи жесты. Лука благословлен её принятием учиться дальше и смешанные ощущения от процесса физической близости волнуют мало. Так написано в книгах, но он не уверен, что правильно понял, что является поцелуем, а что объятием, и совсем не уверен, что истолковал их значение и суть верно. Смысла не видно. Лука думает, что когда он Хёну трогает, он сливается с ней во что-то целое, во что-то правильное, и больше нет грызущегося чувства неполноценности и пустоты, и думает, что берет себе части Хёны, и что он теперь нужен, что теперь любим. Его тренировочная площадка — сцена, и он горд тем, как отточил свое умение трогать. Без спроса. Хёне понравится. Больше в нем неловкости нет, сплошная, пышущая уверенность — он берет то, что полагается ему. Она полюбит это? Ей понравится это? Раскрепощенность? В ней открытость всегда была, и наверняка остается — эта смелость в том, чтобы подойти и забрать то, что хочешь: чужое тепло, чужое обличие. Всегда насмешка с его стороны для других людей, всегда безграничная любовь со стороны Хёны к ним же. Отец дает пару часов дополнительного отдыха, график слегка сорван. Забота. Луку, под присмотром высокой и уродливой охраны, вталкивают в какое-то тесное, но чистое и аккуратное помещение. Забито под завязку разрешенными вещами: книжный шкаф (строго положенная ему литература, Отец следит за каждый экземпляром), кожаный диван, голографический экран на стене, тумбочка, а на ней две бутылки воды. Окон нет. Стены белые, отделаны каким-то материалом для шумоизоляции, белый потолок и продолговатая узкая лампа над головой. Одиночная палата для психически больного. Все помещения, в которых Лука бывал за жизнь, почти всегда выстроены по одному шаблону. Тюремные камеры. Иногда ему доводилось бывать там, где через панорамные окна было видно мерцающий неоновыми огнями город нелюдей, легкое разнообразие среди надоевших скучных белых стен. Но Луку это не будоражило. Честно говоря, как бы наивно это не было, но он до сих пор скучал по саду Анакт, с его зелеными холмами, бескрайним синим небом, запахом выженной солнцем травы в воздухе и простором, которым ни одно помещение похвастаться не может. Разве что, сцена. Сцена Луке нравилась. Лука прикусывает язык, держа на коленях очередную книгу. Он мог бы потратить это время на сон, но Лука не любит спать, потому что ему не снятся сны, и он плавает в пустоте, а в пустоте Хёны нет, и время растрачено ни на что, а Луке запрещено тратить время на пустые, бессмысленные вещи. Книга. Что-то из современной сегейновской зоологии, размножение какого-то класса зверей этой планеты и их способы ухаживания за потомством. Забота. Все не радует, кроме этого слова. Память не дает сосредоточиться на тексте, и Лука вспоминает, как Хёна обрабатывала его ранки после драк с Хен Ву, как улыбалась ему и успокаивающе сжимала ладонь, а он, сипло хрипя, фальшиво хмурил брови, ведь «сам справится» и «просто царапина», на самом деле внутри сгорая от тепла и собственничества. Хитрый прием: нарваться на драку, зная, что не победит, чтобы Хёна приласкала и пожалела его. Она — ангел, конечно, но свою безграничную любовь она всегда предпочитала тратить на всех подряд без разбора, и Лука это ненавидел. Хёна давала ему целый комплекс любви, Лука разбивает на составляющие: забота, прикосновения и нежность. Еще есть дополнительные детали, из которох строится любовь: не фальшивая улыбка и тот её взгляд, наполненный волнением и лаской. Из строгости и безэмоциональности Луке пришлось переучиваться на нежность, вопреки отцовскому воспитанию, но это тяжело — всё ещё получается как-то не так, будто что-то темное спрятано в глубинах, и жесты Луки людей вернее отпугнут, чем растрогают. Не важно. Лука теперь знает: любить у Хёны точно получалось лучше, и учиться ей даже не пришлось, она все уже умела. Он не умел. Но он так пытался. Пальцы гладят корешок книги, в желтизне глаз, на дне океана гаснущего солнца, — сверлящая, заметная тоска. Окатывает режущей болью, скручивает внутренности. Приученный к невозможности проигрыша и сдачи, Лука тем не менее теряется в перипетии сомнений и грузе собственных ошибок и неверных выборов. Так уж вышло, что все ошибки в его жизни караются жестоко: либо смертью, либо чем-то эквивалентным, в его случае — растратой и одиночеством, а еще ненавистью. Лука не знает, в чем он точно виновен, но — точно виновен. Понимание тут не нужно, только логика: со дня его единственного за жизнь проигрыша, поведение и личность Хёны неисправимо изменились, что-то внутри нее пошатнулось и угасло, невосполнимая дыра, вечная пустота. То верно: Лука у Хёны кое-что украл и никогда не вернет назад. Ошибка, да? И кара следует за красной нитью его короткой жизни уже больше десяти лет. Лука этого не желал. Всё, чего он хотел, правда хотел, и являлось это самым честным и искренним, что у него вообще было — чтобы Хёна была счастлива. Но беда: вместе с ним. Только с ним. В его объятиях. Скрытая от чужих глаз. Защищена и окружена заботой. Это так неправильно? Лука не знает. Он уверен, что счастье она обретет только в любви, под его опекой, потому что он, именно так — только в любви своё счастье и отыщет, и не нужно ему больше ничего, ну пожалуйста, Хёна, вернись домой, вернись ко мне, я на коленях стою и вымаливаю, как перед Богом, я твой, целиком, вернись, вернись, я прошу тебя, любимая, ты даже не представляешь, как это тяжело. Лука хочет Хёну сделать своей птичкой. Свободу извне не отыщешь, только внутри себя. И Лука Хёну так любит. Так любит. Ради неё, вопреки всему, и любит её любой, но главное, главное — его, в созависимости с ним, в слиянии с ним, и никого больше рядом не нужно, потому что они все — мусор, и ничего в них нет, ни любви… Лука дергает подбородком. Вдоль правой руки вздувается синюшная, бугристая вена. Перевозбуждение заставляет его сердце болеть, и это импульсивно и глупо от одних только мыслей заводиться и краснеть. Это всё еще не имеет смысла, ведь Хёны рядом нет, как бы он не старался представить её рядом с собой, её пальцы переплетенные с его пальцами, её теплые касания и теплые слова. Гладить ее тонкокостные бьющиеся в треморе ладони, прижимать к осыпанной шрамами груди и молить, чтобы пропахшее куревом дыхание ласковым жаром омывало его кожу. Клясться: я твой, навсегда, вечно твой, весь. Лука себя переоценивает. Он пытался, но его отвергли. Он учился, но ничего не понял. И он выращен так, что ничего хорошего в нем не расцветет — потому крылья Хёны он по правде желает перетереть в пыль, распущенные на ниточки крылышки перешьются в тюремную робу, в веревки, которыми он свяжет её руки, а растрепанная её ненависть и скорбь по кому-то там ещё с его руки станет топливом для страсти, и утянет Лука Хёну в уныние, вскроет её черепную коробку и всё-всё-всё, что не относится к нему и их любви, высверлит, выжрет, выскоблит. Обратной царь Мидас: всё, чего он коснется — завянет и испортится, безвозвратно сгниет, его любовь — погибнет. Белый-слепящий цвет пустоты, обращенной в небывалую любовь, и каплей нежности да верности битумное ничтожное начало Луки никак не исправить и никак не спасти. Он Хёну убьет: оставит пустую оболочку, шкуру, в которую уютно кутаться в холода и предаваться ласке — чему? Услужению, обожанию, поклонению, верности, искренности и заботе — любви. Не любовь. Совсем нет. Ни капли. Не то. Одержимость — распаленное, воспаленное чувство, раковая опухоль в его сердце, гниющее, вязкое, уродливое, растущее корнями вверх. Но истину Лука в упор не видит. Высокомерность в Луке совмещается с покорностью и услужливостью. Он уверен, что остальные в этом шоу всё равно ничего не могут, ничего не умеют и ничего не знают, это ведь Лука в чувствах путался, как в липкой паутине, это он не мог примириться с неизведанным, с долгом и тягой, влечением, это он не мог понять как у Хёны так легко получается то, чего он даже до конца не понимал, и это он потратил всю свою жизнь на изучение, он вырвал своё сердце и носил в руке только для Хёны. А они, остальные участники? Глупые дети. Поверхностные и слабые. С таким подходом неудивительно, что Лука всегда остается единственным выжившим. Его растертое в пепел сердце, сокращающееся сейчас только за счет таблеток и шунта, на самом деле биться продолжает только ради Хёны, и если она не в состоянии это оценить, Лука сделает это за неё, он переучит и заберет себе в любом случае. Немного, хотя бы немного, но старания должны воздаваться. Взаимность — это тоже составляющая любви, но если быть честным, Лука не уверен, что когда-нибудь взаимность получит. Лука трогает пальцами своё горло. Вот здесь, где артерия, колонной идущая от грудины до уха под кожей, сжатой узким ошейником, здесь заключена его жизнь. Тридцать лет без малого. Но чего стоит его жизнь без Хёны? Это потраченное даром время, пласты ненужных мыслей, роящихся в голове, отточенные навыки, идеальное (больное) тело, почёт, слава, уйма побед, — но всё бессмысленно, всё бессмысленно без Хёны, и боже, если так надо, если хоть так она снова увидит его, снова посмотрит на него хотя бы с сотней тысячной процента той теплоты, что была раньше, Лука отдаст ей всё. Всё, что угодно. Это любовь? Эта добровольное сдача, это признание, это разбитое стеклянное сердце, эта сжатая в кулаке до крови фиолетовая шипастая роза — это любовь? Да. Да. Да. И ни у кого больше такого нет. Только у Луки. Только Лука умеет так любить. Боже, он так влюблен. Так влюблен. Грудь сжимается, дыхание становится тяжелым, и Лука высовывает язык, кончиком проводит по пересохшей верхней губе. Он влюблен. Прямо как пёс.